Текст книги "Лунный шторм. Время взрослеть"

Фрейя еще немного позволяет себе вдохнуть аромат моих ягодных духов, после чего отходит в сторонку и просит меня сесть рядом с ней. Мама незаметно для бабушки подмигивает мне – мол, удачи – и прячется на кухне, где тут же загремела посудой. Обреченный вздох. Сейчас мы повеселимся, главное, чтобы это веселье не закончилось новым скандалом. Впрочем, у меня нет никакого желания усугублять положение, потому как история, произошедшая два года назад, осталась в прошлом. Сегодня или завтра, но я должна была простить бабушку. К тому же, как бы ни хотелось этого признавать, она в каком-то смысле оказалась права… Эрик оказался ненадежным человеком.

– Тебе так идет этот цвет волос, – перебирая пальцами одну прядь, восхваляет мое решение измениться бабушка.

Терзая ткань своей кофты, я натянуто улыбаюсь одним уголком рта.

– Тебе тоже, – в ответ сделала комплимент.

Фрейя хмыкнула тихонько и бросила потухший взор на свои руки. Кошмар. Те тоже исхудали и побледнели, позволяя голубым венам бросаться в глаза. Такое ощущение, словно под кожей ничего нет, кроме сосудов. Что это с ней? Зная темперамент и характер бабушки, я очень удивлена последними изменениями. Она любит себя и балует, следит за своим внешним видом. Чтоб вы понимали, бабуля скорее без ноги останется, чем выйдет в общество в грязной обуви. А тут ни макияжа, как раньше, кожа сухая и бледная, да и стиль одежды… Где шубы? Где ее кружевные рубашки и шелковые шарфы? Какого черта Фрейя сидит передо мной в вязаном свитере и черной юбке чуть ниже колен. Меня это беспокоит.

Замявшись, бабушка переводит дыхание и, кажется закончив внутреннюю борьбу, устремляет на меня свои серые печальные глаза. Я сглотнула.

– Мне стыдно перед тобой, – произносит она тихо, я не перебиваю. – Ты у меня большая девочка, а я этого не понимала или не хотела понимать. Думала, что знаю многое, хотела направить и дать тебе все только самое лучшее. Я боялась, Рэйчел, что ты повторишь судьбу своей матери…

Услышав это заявление, я хмурю брови и пытаюсь не принимать слова близко к сердцу. Какое же дерьмо! История мамы и папы – это материал для сопливого романа без привычного для всех хеппи-энда. Тот же «Дневник памяти» или «Спеши любить» Спаркса для меня фигня полная, потому что история моих родителей реально затрагивает меня и проходит через легкие в сердце, оттуда в гортань и обратно в легкие. Целое путешествие.

– Надеюсь, ты простишь свою дотошную бабушку? Обещаю, я больше не стану вмешиваться в твои отношения с мальчиками, – твердо клянется старушка, взяв мою холодную от мороза ладонь в свою. – Я скучала по тебе, милая. Мне очень жаль, что нам пришлось столько времени не разговаривать друг с другом. Я прекрасно знаю о своих недочетах и правда хочу стать для тебя достойной бабушкой…

Долго смотрю на нее, впитывая и сохраняя то тепло, которое дарят ее руки. Господи! Я дала себе слово, что не стану жить прошлым, а раз так, то и бабушку сумею простить. Хоть и по ее вине я пропустила свадьбу отца, поругалась с ним, даже не попрощавшись перед их с Изабеллой медовым месяцем… Ладно, Рэй, прекрати ворошить осиное гнездо, а то добром это не кончится. Просто плыви по течению.

– Хорошо, бабуль, я тебя прощаю. Но есть одно условие, – сказала я, назидательно выставив указательный палец.

Безжизненные глаза бабушки вмиг засияли и наполнились красками, а сама она будто расцвела. Неужели это моя обида так изувечила ее?

– Проси все что хочешь! Поездка в Париж? Собственная машина? Новый телефон? Все оплачу, – осыпала предложениями та, и я, неловко подбросив брови ко лбу, улыбаюсь.

М-да, кое-что все же осталось прежним.

– Покой. Больше никогда не тыкай в мамино лицо ее с папой прошлым, ладно? Ты делаешь ей больно.

Выражение лица бабушки вмиг переменилось на недоуменное, на впалых щеках выступил стыдливый румянец, а рука ее перестала гладить мою.

Чего? Она правда не замечала за собой эту привычку? Да вы шутите!

– Конечно, – тонкими губами улыбнулась Фрейя, и я удовлетворенно ей кивнула.

Похоже, моя жизнь начала налаживаться, а это радует меня больше всего. Старые раны затягиваются, когда ошибки прошлого смывает волна времени.

Следующие часы мы все вместе пекли шоколадные кексы и печенья, и я будто только сейчас поняла, что безумно скучала по дому…

Глава 4

Сочельник у нас с мамой был распланирован. Днем нас пригласила к себе в гости бабушка, а вечером мы должны были заглянуть к папе с Изабеллой, которая твердо настаивала на встрече со мной.

Посидев у бабушки два с лишним часа, я успела впасть в апатию и соскучиться по сумасшедшей Ханне Фрейзер, которая сейчас, возможно, борется с похмельем. Она любит злоупотребить алкоголем, но, если кто-нибудь ненароком и на свою беду скажет подружке, что она алкоголичка, Ханна выбьет тому зубы. Почему? Просто ее отчим страдал алкогольной зависимостью, всячески издеваясь над матерью Ханны, поэтому подобные сравнения унижают и разрушают девушку. К счастью, пьяница покинул их семью, и мисс Фрейзер теперь встречается с порядочным человеком.

Северный ветер гонял снежинки из стороны в сторону, будто в вальсе, а те податливо кружились, ложась на лобовое стекло машины и всенепременно таяли. Дворники активно работали, изо всех сил помогая таксисту лучше разглядеть заснеженную дорогу; я заволновалась, что ночью начнется пурга.

Через двадцать с лишним минут все же добираемся до нашего старого дома, который уже много лет мы считаем чужим. Белый забор обветшал, но видно, что отец периодически подкрашивает его. На острых зубчиках шапочки снега, двор укутан в белоснежную одежду. Пока мама расплачивалась с таксистом, я оглядывала дом стеклянными от холода глазами: мороз до костей пробивал. А вы думали слезы появились из-за воспоминаний? Да бросьте, это уже не смешно. Кончились времена, когда ранимая Рэйчел плакала по любому поводу. По крайней мере, я хочу так думать.

– О, смотри, как они украсили крыльцо, – поравнялась со мной мама, придерживая в руках поднос с пирогом, укрытым кухонным полотенцем. Однако аромат бананов и яблок в карамели умудрялся просачиваться сквозь ткань полотенца.

Обратив внимание в сторону, куда указала кивком мама, замечаю у порога улыбающегося Санта-Клауса и гирлянды над дверным проемом. По традиции, как и в каждом доме, на двери висит рождественский венок, но не абы какой. Это… Я узнала этот венок, отчего мои глаза удивленно округлились, а сердце ощутило тепло, словно его окунули в растопленный шоколад. Этот венок сделан моими ручонками много лет назад: тогда я сидела за школьной партой. Кажется, начальная школа последний класс. Да не суть, дело в другом. Где они его раскопали?

– Удивлена? – хмыкнула мама, заметив мое растерянное выражение лица.

– Откуда он здесь? – шагая вслед за мамой, жадно рассматриваю старые розовые бантики на искусственных еловых ветках, почти лишившихся иголок.

Сейчас эта побрякушка выглядит менее презентабельно, но, поверьте мне на слово, раньше я гордилась проделанной работой.

– Изабелла отыскала на чердаке. В коробке со старыми гирляндами, – объяснила та, нажав на дверной звонок.

Невнятно мычу «понятно», не отрывая цепких глаз от розовых бантиков. Если присмотреться, можно разглядеть коричневые пятна, въевшиеся в шелковую ткань, и мелкие дырочки. Моль, кажется, была либо не очень голодна, либо «обед» оказался невкусным. Мне вдруг почему-то захотелось постоять здесь, на крыльце, подольше, хоть до самого утра. Просто стоять и молчать. У вас бывает такое? Вы просто зависаете, погружаясь с головой в собственные мысли, даже забывая моргать, порой дышать… Точно вашу жизнь поставили на паузу. Нет? Что же, именно такую паузу переживала сейчас я, однако, как только входная дверь отворилась и на мое застывшее угрюмое лицо упала тень, я ловко пришла в себя и широко улыбнулась.

Изабелла радостно ахнула.

– С наступающими праздниками, – по-доброму пропела мама, подпрыгивая на месте, из-за чего я странно на нее покосилась.

– Взаимно! Спасибо большое, что пришли, – обнимая нас и одновременно пропуская в дом, приветствует Изабелла.

Либо я пошла в рост или это она стала еще меньше, но теперь мне приходится смотреть на японку, понурив голову. Ее волосы до плеч собраны в аккуратный низкий хвост. Сама хозяйка дома заметно поправилась, как говорится, наела миленькие щечки и стала свежее. Да, семейная жизнь ей пошла на пользу.

– Проходите, пожалуйста, мои родители и Джордж в гостиной, – улыбается хозяйка, скрываясь с пирогом на кухне.

Как и следует, мама знакомится с почетными гостями, желает счастливого Рождества, после чего вызывается помочь подруге с блюдами.

Родители Изабеллы оказались своеобразными… Ее маму звали Хидеко. У дочери и матери было много общего: такой же маленький рост, узкий разрез глаз и розовые губы. У старушки гладкое лицо, щеки цвета персика. Пряди черные, собраны в пучок на макушке, а одета она в праздничное кимоно с красными цветами. Отец Изабеллы, господин Акихоро Танака, выглядит строгим, властным и благоразумным человеком. Он сидит в кресле как самый старший и уважаемый гость, положив морщинистые руки на колени. Его борода и усы коротко подстрижены, волосы на голове аккуратно уложены. Брови, пушистые и густые, приспущены к переносице. Смотришь на него и переносишься в Древнюю Японию, как будто на собственную казнь, а сверху, сидя на троне, ядовито уставился на расправу император. Аж мурашки по телу пробежали.

– Значит, это твоя дочь от первой жены? – рассуждает вслух господин Танака, оглядывая меня прищуренными черными глазами.

Неприятно. У него сильная аура, сразу видно, что душа у старика железная, а может, даже чугунная. Еще и этот взгляд.

Я сижу на диване одна, напротив парочки, а папа устроился сбоку. Сейчас сквозь землю провалюсь от такого напора, серьезно…

– Да, – мягко улыбнувшись, коротко ответил папа.

У него такой необычный тон голоса, а еще уши покраснели. Я сдержала усмешку, осознав, что папа нервничает.

– У нее красивая белоснежная кожа и прекрасные большие небесные глаза. Есть японское поверье, что если у человека большие глаза, значит, он видел много зла в прошлой жизни, – с заметным акцентом произнесла Хидеко.

На сей раз усмешку сдержать мне не удалось, ибо в голове пробежала мысль, что и в этой жизни я повидала дерьма не меньше. Какая ирония…

– Рэйчел учится на журналиста, – сменил тему папа, гордо посмотрев на меня.

– Тебе нравится эта профессия? – поинтересовался старик, чавкнув.

– Думаю, да, – протянула я, выпрямив спину, когда господин Танака стрельнул глазами.

– Очень важно заниматься любимым делом, ибо это есть вся твоя жизнь. Наша Аяка посвятила себя книгам, а они привели ее в этот город. Кто знает, как сложилась бы ее жизнь, если бы она стала хирургом, как хотел мой покойный отец, – глядя в потолок, пофилософствовал мужчина.

Господи, такое ощущение, словно я на похоронах. Эти двое способны уничтожить любую праздничную атмосферу. Пока господин проговорил все эти слова, вокруг меня все потемнело и потеряло краски. Я думала, что родители Изабеллы такие же светлые и забавные люди, как она, но это яблоко далеко упало от яблони. По-моему, оно и к лучшему.

– Простите, Аяка – это имя Изабеллы? – встрепенулась я, возвращаясь в реальность.

Папа приподнял один уголок рта и положил руки на свои бедра.

– Да. Японское. Настоящее.

Угнетающая обстановка, к моему великому счастью, вскоре оборвалась, когда Изабелла и мама принялись украшать праздничный стол. Я вызвалась помогать, раскладывая посуду и полотенца, сервируя как положено. На самом деле сейчас я не прочь заняться даже дойкой коровы, лишь бы не чувствовать на себе строгие взгляды японской семейки.

Изабелла хвалит мои старания, подмигивая подкрашенными глазами, и опускает на середину стола мою любимую лазанью, которую, конечно же, не готовят на сочельник. Однако ради меня они это сделали, и я была просто на седьмом небе от счастья. Приятно, когда помнят о твоих предпочтениях.

Пригласив всех за стол, отец уступает господину Танака место хозяина, а сам садится на другой конец. Рядом со своей матерью расположилась Изабелла, а напротив нее и мы с мамой. Папа штопором открывает вино, разливает каждому, намекая еще и на пунш, который я почему-то невзлюбила. Елка за спиной пожилого человека переливалась разными огоньками, а гирлянды ее мелькали, как светлячки. В комнате витали пряный аромат, звонкий смех и глубокий голос отца, рассказывающего какие-то забавные истории. Я его слушала одним ухом, но все мое внимание было приковано к одному-единственному человеку – к маме. Она хоть и улыбалась, смеялась, активно участвовала в беседе и явно понравилась родителям Изабеллы больше, чем я, все же что-то в ее глазах меня настораживало, заставляло нервничать. Я знаю, что это. Ей завидно. Она, я уверена, искренне счастлива за папу и желает ему только хорошее, но, как и любой женщине, ей нужно внимание и любовь противоположного пола. Она тоже хочет испытать чувства, получить заботу; мама тоже хочет засыпать в объятиях дорогого человека. Мы никогда не говорили об этом, ны сейчас я словно прозрела и прочитала это страстное желание в ее печальных глазах. Разбитое сердце лечится не временем, а новыми чувствами. Возможно, это касается и меня. Может, и я должна прислушаться к собственным заключениям? Я должна перестать избегать чувств и раскрыться для новых.

Вдруг точно кто-то толкнул меня в обрыв, я слышу сперва глухой, а потом звонкий звук. Оказалось, Изабелла привлекала всеобщее внимание к своей персоне, легонько постукивая вилкой о хрустальный бокал с соком.

– Я бы хотела вас всех поблагодарить, – застенчиво, кусая губы, заявила она. – Спасибо большое, что пришли на этот скромный ужин. Спасибо, мам, пап, что прилетели сюда из Осаки, – последнее Изабелла повторяет еще и на японском, поклонившись родителям, – у меня есть объявление.

После этих слов я отложила вилку и схватилась за бумажное полотенце, мельком обводя всех спокойным взглядом. Такое ощущение, будто воздух в гостиной прогрелся и дышим мы огнем. Отец в недоумении смотрит на Изабеллу, действием бровей говоря: «Ну, давай», а она не спешит, смакует слова, пытается подобрать нужное выражение.

Господи, ну я больше не могу ждать. Умру или от голода, или от ожидания.

И только я хотела отпить глоток красного вина, как женщина на одном дыхании выпаливает:

– Я беременна.

И бокал, находящийся в моей руке, медленно опускается на скатерть, а моя челюсть – на пол. Пару секунд в комнате царит абсолютная тишина, как во время молитвы, а потом поочередно все вопят: от радостного папы до расплакавшейся госпожи Хидеко. Позабыв о праздничном ужине и вообще о Рождестве, мы поздравляем пару и крепко обнимаемся.

Я осторожно положила голову на плечо Изабеллы, ощутив щекочущие эмоции. Радость? Волнение? Боже правый, у меня будет брат или сестра… Поверить не могу! Я раньше никогда об этом не задумывалась, и вообще, мысль еще об одном ребенке меня отталкивала, заставляя поежиться, однако теперь… Все иначе.

– Поздравляю, пап, – похлопав улыбающегося в тридцать два зуба отца, закивала я. – Может, в этот раз тебе повезет больше и родится мальчик?

Он засмеялся, поняв, о чем я говорю. Бабушка рассказывала, как бредил Джордж мыслями о сыне, мечтая играть с ним в английский футбол и рыбачить на озере, но родилась я, и папе пришлось учить меня отшивать парней. Впрочем, с этим я справлялась и без его наставлений.

Уже через минуту все праздновали главную новость, а сочельник превратился в нечто волшебное благодаря одной реплике Изабеллы.

* * *

Глубокой ночью, в час, когда на улице нет ни одной машины и все люди спят в своих кроватях, я сидела в ванной комнате, обнимая унитаз. Не знаю, что именно мой желудок был не в состоянии принять и переварить, тем не менее, обливаясь холодным потом, я продолжаю пялиться в одну точку и молиться, чтобы рвотный позыв больше не повторился. Думаю, я просто переела всяких блюд, которые наготовили теперь уже вчерашним вечером Изабелла, мама и госпожа Хидеко. А вишенкой на торте стал ликер. Алкоголь теперь на дух не переношу.

Вспомнив терпким привкусом во рту сладость напитков, желудок вновь свело, однако, благо небеса сжалились надо мной, спазм через минуту отступил.

Облокотившись спиной о бортик ванной, подтягиваю колени к груди и глубоко выдыхаю. Пахнет морем. Ненавижу этот душок, по крайней мере на данный момент, ибо от запаха морских волн меня повторно, точно я любимая игрушка злого мира, начинает мутить. Руки чешутся сломать чертов освежитель воздуха.

Кое-как, ощущая слабость, поднимаюсь во весь рост и, открыв кран с водой, завязываю волосы в неуклюжий пучок, который стоило бы затянуть потуже, ведь он так и грозится распуститься, но уже поздно кусать локти – я наклонилась к крану и умываю холодной водой лицо. Сразу освежаюсь.

Затем берусь за зубную щетку и пасту, тщательно полощу рот. После этой процедуры уверенно открываю шкафчик, где хранятся туалетные принадлежности, в поисках оставленной мной вчера зубной нити, увы, не сразу нахожу ее. Преградой стала упаковка лезвий для маминого станка. Тут же возникла резкая вспышка перед глазами, уволакивающая меня в далекое прошлое: юная Рэйчел, глотая очередные слезы из-за отца, судорожно роется в шкафчике и хватает тонкую сталь, безжалостно впиваясь ею в белоснежную, но изуродованную похожими порезами кожу. Снова вспышка, и я пячусь в сторону, открыв рот и жадно глотнув воздуха, будто скоро лишусь возможности дышать. Глаза сами опускаются на запястья – они еще здесь… Призраки прошлого. Мои ошибки, которые остались бельмом не только в памяти, но и на теле. Какая ирония. Шрамы на теле тогда – это признак силы, шрамы на теле сейчас – признак слабости. Переполненная в тот день эмоциями, я не отдавала себе отчета и не задумывалась о том, что будет через некоторое время, а сейчас я стою на месте того преступления и разглядываю переполненными слезами от душных воспоминаний глазами кисти, запечатывавшие навечно в себе мою глупую ошибку. Душно, как душно от этого… Пожалуйста, не делайте того, что творила я. Окружающие вас неприятности недостойны ни одного изъяна на вашем теле. Вы сильнее, чем кажетесь, и вы мудрее своих лет, если будете думать прежде, чем что-то зловещее шепнет вам на ухо «сделай».

От неприятных мыслей меня отрывает поздний телефонный звонок. Я сперва не верю в его трель, но, не желая разбудить маму, бегом возвращаюсь в спальную комнату, прикрыв тихонько открытую нараспашку дверь.

Неуклюже прыгаю на кровать с мобильником в руках и даю себе пару секунд: во-первых, чтобы отдышаться, во-вторых, чтобы вникнуть в имя абонента, беспокоившего меня, к слову, в два часа ночи.

Черт, не стоило мне прыгать на кровать… Тошнота вернулась.

Подношу сотовый к уху и довольно энергично произношу:

– Здравствуйте, миссис Фишер.

Женщина на другом конце линии облегченно вздохнула.

– Привет, милая. Прости, что звоню в такой час. Ты, наверное, спала?

Нет. Блевала ужином. Хотите услышать подробности?

– Все в порядке. Что-то случилось? – оставила мысли при себе я, развязав вялый кокон не голове.

Что за тупой вопрос? Стала бы она звонить мне посреди ночи? Мы вообще сто лет друг друга не видели (впрочем, сейчас расспрашивать о жизни весьма не к месту и времени, да?). Тут меня посетила странная мысль… А если и вправду произошло что-то страшное?

– Ох… – грустно выдохнула Реджина. – Похоже, я была права. Ты одна?

– Эм, да.

– Боже, я так и знала, ее там нет! – обращаясь, судя по всему, к мистеру Фишеру, хнычет нервно женщина, после вновь говорит мне: – Рэйчел, Роуз тебе звонила?

Так. Стоп. Я ничего не понимаю. Почему мне должна была звонить Роуз? Разве она не в тысячах миль от Митсент-Сити, рядом со Скоттом? Или она уже прилетела на Рождество в родной дом? Если так, то какого черта не сообщила мне? Да, мы уже не так часто общаемся, как было раньше, но я до сих пор считаю ее своей близкой подругой. Похоже, блондинка думает иначе. Дружба гораздо тоньше льда, по которому мы иной раз ходим. И если вдруг этот лед треснет, под ним нас ждет не холодная вода, а разочарование.

– Нет. Она здесь, в Митсент-Сити? – скрывая (пытаюсь) недовольство, спрашиваю с напором я.

– Да. Вчера рано утром приехала. Разве ты не в курсе? В общем, Рэйчел, – выдохнула Реджина, и я представила усталое выражение ее лица, – она приехала одна. Без Скотта. Нам с отцом ничего не объяснила. Ведет себя странно, хамит и почти не выходит из комнаты. Вчера в девять сказала, что выйдет подышать свежим воздухом, но до сих пор ее нет. Я так переживаю… – принимается плакать она, и мистер Фишер попросил ее взять себя в руки. – Надеялась, что вы вместе, но… Но… Господи Иисусе, я понятия не имею, где она ходит. Вдруг с ней что-то случилось?

Краткая история, рассказанная Реджиной, мягко выражаясь, повергла меня в шок. Я даже не знаю, чему именно мне поражаться: необычному поведению жизнерадостной Роуз или ее грубому молчанию о приезде? Каюсь, мы так отдалились друг от друга, что фактически не знаем ничего о последних событиях в жизни каждой из нас, однако Ро вполне могла просто позвонить мне и сказать: «Хей, подружка, я вернулась в город. А ты где?» Впрочем, пошла я к черту. Сама ничуть не лучше. Тоже могла бы сделать первый шаг.

– Вы звонили в полицию? – заразившись беспокойством миссис Фишер, спросила я.

Теперь меня гложет чувство вины и волнения. Где она? Куда могла бежать? Шевели извилинами, Рэйчел!

– Да… Мы дали показания. Они сказали обратиться к ним повторно, если к утру Роуз не вернется.

От возмущения я аж присвистнула. До утра?! А вдруг ее какой-нибудь маньяк прямо сейчас режет на кусочки? Вдруг вор или хулиган избивает ее где-нибудь в темном переулке? Или вдруг насильник прижал ее хрупкое и очаровательное тело к стене?

Представив всевозможные мерзкие картинки в голове, я вскакиваю на ноги, напрочь позабыв о тошноте и слабости, нервно кусая пальцы. Ногти ведь нельзя, а то форму испорчу.

– Ладно, миссис Фишер, я попробую дозвониться до нее, хорошо? Не переживайте сильно. Если что, я вам обязательно перезвоню, – пообещав, киваю самой себе и немедленно сбрасываю звонок, рыская в контактах в поисках другой Фишер, Роуз.

Зная темперамент Ро, я отбрасываю варианты тихих укромных местечек, так как девушка не любительница уединения. Она ненавидит оставаться одна, тет-а-тет со своими мыслями. С другой стороны, если у них со Скоттом и вправду какие-то проблемы, она могла закрыться в себе и просто удрать от всего мира. Однако Роуз никогда так не поступала. Как бы сильно ни ругалась с парнем «своей мечты», ей не приходила мысль уходить с головой в свои грезы, отнюдь, Роуз прибегала ко мне с ведерком клубничного мороженого (специально, отлично зная, что я предпочитаю шоколадное) и выкладывала все свои переживания на блюдечко. Увы, сейчас что-то пошло не так…

Ро обожает всякие сборища, вечеринки, посиделки. Быть может, не исключено, она ушла в клуб? Или в кафе? Но все рестораны и забегаловки давно закрыты… Тогда точно в клуб.

Как раз в эту секунду, когда мои умозаключения пришли к более-менее разумному выводу, гудки в телефоне сменились жутким гвалтом, который оказался смехом и громкой музыкой. Я быстро отдернула от уха мобильник, будто нагревшуюся сковороду.

– Роуз? Алло? Ты меня слышишь? – слишком громко спросила я, позабыв о спящей маме.

Сердце застучало быстрее, волнуясь за подругу, не меньше остальных моих органов. Они как будто сейчас, глядя на всю эту картину кошачьими грустными глазами, ждут развязки истории, надеясь на счастливый конец. Держат кулачки, рыдают, обнимаются. Может, поэтому меня опять затошнило?..

– Рэ-э-э-э-й-ч-е-е-л! – заорала в динамик подруга, и я поняла, что она пьяна.

Худшие опасения сменились негодующими, а мои органы недовольно заулюлюкали.

– Ты где, черт возьми?! Почему не берешь трубку, когда звонят предки?! Они из-за тебя лет на двадцать постарели! – запричитала я строгим тоном, наматывая круги по всей комнате.

Включаю свет, жмурясь от яркой вспышки.

– Я сейчас и твой звонок сброшу, если не перестанешь ворчать, – пригрозила мне она, звонко рассмеявшись. – Я жутко по тебе соскучилась, зануда. Ты что, в городе?

– Представь себе, – фыркаю и закатываю глаза, сохранив в голове «зануду».

Я не зануда. Просто считаю ее поведение сумасбродством.

– Как круто! Проведем Рождество вместе? – наивно уточнила она, после чего кому-то за кадром ответила «давай еще».

Ей что-то говорит мужской голос, затем женский, затем тоже мужской, но уже другой. Так, мне это не нравится.

– Где ты?! Я приеду к тебе прямо сейчас и вырву все волосы, – учащенно дыша, предупреждаю я, держа в свободной руке расческу.

Вот бы ей надавать по тыкве этой расческой!

– Воу, какие мы злые, – смеется пьяная Ро, – я скину тебе адрес эсэмэской. Приезжай. Здесь весело. Познакомлю тебя с моими новыми друзьями.

И, не дожидаясь моего ответа, выключает телефон, отчего я надула щеки и громко фыркнула, глядя на потухший экран мобильника. За эти два года что-то изменилось, но точно не желание Роуз Фишер искать приключения на свою задницу. Помнится, в прошлый раз она меня уже знакомила со своими новыми друзьями, и завершилось это моим разбитым сердцем. Больше я такого не потерплю. Поеду, заберу ее, и все – точка. Никаких знакомств.

Спустя пару мгновений, как и обещала подруга, пришло сообщение с адресом. Я тихонько выхожу из дома, закрывая дверь на ключ, а потом направляюсь к лужайке, где припаркована полуживая мамина машина, которую она купила полгода назад, но ездить боится. Логика ее такая же, как и ответственность Роуз, – полное отсутствие. Прежде чем отправиться в место назначения, пишу родителям подружки, что мне удалось разыскать их дорогое чадо и скоро верну ее домой, однако за целость и сохранность девушки я поручаться не стала. Убью эту пьяную дурочку, из-за которой утром буду ходить как зомби. Вот такая ночь перед Рождеством.

* * *

Так как на дороге никаких других машин, кроме моей, не было, доехала я до юго-восточного района города за жалких пятнадцать минут. И пока я регулировала скорость на скользкой трассе, тучи на черном небе, усыпанном мерцающими звездами, рассеялись как по волшебству, а затем мне улыбнулась косая неполная луна.

Ожидания не были оправданы: Роуз не в клубе. Она в какой-то квартире многоэтажного дома.

Эта улица выглядит чисто и престижно; видно, живут здесь офисные планктоны или кто-то из тех, кто жрет на завтрак, обед и ужин трюфели. Как бы то ни было, из моих знакомых в этом районе никто не проживает, потому судить об обществе, в которое попала подруга, я тоже не могу.

Поднявшись по ступенькам ко входу, беспрепятственно прохожу в помещение и на лифте поднимаюсь на четвертый этаж высотки. В эсэмэске сказано, что подружка находится в квартире под номером шестнадцать. Хотя, честно говоря, эту квартиру можно было бы найти и без подсказки сообщения, ибо, хоть стены и обладали звукоизоляцией, приблизившись к двери, можно было не только услышать, но и почувствовать музыку. Просто коснись пальцами поверхности – биты бьют по мозгам. Интересно, если я сейчас войду в этот ад, мои уши останутся на месте?

Чертыхнувшись, убираю телефон в карман черной длинной куртки и несколько раз звоню в дверь. Ничего. Меня никто не слышит. Черт побери, естественно, ведь наверняка люди внутри даже собственных мыслей не разбирают, не то что мои жалкие попытки пробиться в ненавистную и незнакомую квартиру.

Устав стоять в коридоре, закипаю от злости и со всей силой бью по железной двери три раза, и спустя секунд десять-пятнадцать мне открывают, но только потому, что кто-то решил выйти: какая-то парочка, громко хохоча, прижимает к груди полупустые бутылки вина и, шатаясь, плетется к лифту. Я брезгливо поморщилась, быстро юркнула внутрь, сразу уловив кончиком носа неприятную смесь ароматов: от пота до перегара. Это даже хуже освежителя воздуха у нас в ванной комнате.

Людей не так много, как показалось с самого начала, но, так или иначе, они не в своем уме: кто-то буквально, кто-то благодаря алкоголю. Господи, надеюсь, среди них нет несовершеннолетних, а то я точно повешусь.

Громкая музыка, знакомая многим (ведь исполняет песню Селена Гомес), полумрак, разрывающийся из-за синего и фиолетового цвета лампочек самодельного прожектора, расползающийся по комнатам пряный аромат алкоголя давят на меня. Голова мигом закружилась, а былая тошнота прокричала мне «здравствуй», отчего я вмиг схватилась за живот и скривила лицо в мученическом оскале.

Так, нужно по-быстрому найти Роуз и валить отсюда.

Хоромы оказались не только со вкусом обустроенными – высокие натяжные потолки, мебель в стиле хай-тек, новомодные гаджеты и даже робот-пылесос, подчищающий осколки бокала за каким-то неуклюжим гостем, – но еще и о-о-очень большими. Здесь, похоже, четыре спальные комнаты, огромная гостиная с шикарными панорамными окнами, кухня, две ванные, кабинет, подсобка и еще что-то. Это квартира знаменитости? Не знала, что в Митсент-Сити бывает такое.

Протискиваясь сквозь танцующих людей примерно моего возраста, пытаюсь разглядеть в толпе знакомое личико, но терплю неудачу. Еще и вспотела от духоты, но куртку не снимаю. Иду дальше.

В гостиной чисто. В туалетной комнате, кроме лежащих в ванной девушки и парня, которые явно не кроссворды собираются разгадывать, никого нет. Быстро покидаю их, решив не мешать, и пробираюсь на кухню. И да. Роуз Фишер оказалась здесь. Мои глаза отыскали ее с трудом, поскольку девушка сидела ко мне спиной, но стоило ей повернуть голову, как я разглядела в ней подругу детства.

Ее волосы вновь пострижены под каре до острого подбородка, одета она в белую водолазку, поверх которой накинуто зимнее платье. Проигнорировав компанию вокруг, бегом мчусь прямо к ней.

– Роуз, – окликнула я, остановившись напротив подружки.

Пьяная девчонка испуганно оглянулась, после чего расплылась в довольной улыбке и обняла меня за талию, радостно пища, словно сирена. Боже, позволь пережить мне эту ночь.

На ее губах красная помада, которая, конечно же, ей безумно шла, завершая образ стервозной леди.

– Я так скучала, Рэй! Садись, давай выпьем, – она хватается за первую попавшуюся бутылку водки и разливает алкоголь в чью-то рюмку, насильно пихнув мне ее в руку.

Я приняла, но пить, понятное дело, не стала. Рядом, прислонившись к кухонному столу, стояло и сидело несколько человек: одна афроамериканка с проколотым носом и красивыми длинными волосами, заплетенными в приличную косу, рыжеволосый парень шотландской внешности и таким же акцентом и еще один незнакомец типичного американского вида. Смущало только одно: он мерзко жевал жвачку, чавкая громче поющей на всю квартиру Селены Гомес. Я перевела скучающий взгляд на подругу.