Читать книгу "Великий комик Сергей Филиппов и его афоризмы"

У моряков бывают гальюнцинации

(Из беседы с отцом, Филипповым Сергеем)

– Ну как ваши морские путешествия? Всё еще с мамой плаваете в заливе?

– Ой, тут недавно такое случилось! Уже почти на закате вышли в залив. Ночи-то белые, светло. Красота! Посмотрел я за линию горизонта и чуть не выпал из байдарки: какая-то светящаяся фигура на горизонте, движется к нам. Но очень далеко, на линии горизонта. Минуту или около этого фигура была видна, потом исчезла. Правда, мама это не видела. Что это было, так и не знаю. Мама сказала, что это игра света. Низкое солнце и отблески света на волнах.

– Я всегда подозревал, что у моряков бывают гальюнцинации. Вот и ты доплавался.

Гитара самострунная

(Из беседы с отцом, Филипповым Сергеем)

– Ну, а чем ты еще занимаешься, кроме рисунков и рассказиков? – спросил отец. – Есть какие-нибудь увлечения? Кроме девиц, разумеется.

– Ну а как же, папа, еще играю на кларнете и гитаре.

– Кларнета у меня нет. А вот гитара – есть. А ну-ка, покажи, какой ты Чет Аткинс.

– А это что, твоя гитара?

– Да, давненько не играл.

Я взял запылённую гитару, настроил ее и сыграл несколько пассажей, которые недавно выучил.

– Неплохо, неплохо. Еще не Би-Би Кинг, но уже неплохо. Да и гитара в твоих руках стала какая-то самострунная. Похвально.

У одних жизнь течет как бурная река, а у других – как сопли

(Из беседы с отцом, Филипповым Сергеем)

– Мама рассказывала, как они познакомились с отцом. Она угодила под колеса его автомобиля. Автомобиль, правда, не его был – хозяйский. Он ехал по срочному делу к одному из поставщиков, а был какой-то русский праздник. То ли Рождество, то ли святки. Зима была. Мама была в компании молодежи. Шли, распевая во всё горло песни, как принято у русских по праздникам. Мама была красавица. Молодая, здоровая, крепкая. И ещё – она замечательно пела. Голос у неё был волшебный. Ухажёров у неё было на зависть подругам. Один из них попытался маму схватить, то ли приобнять, то ли поцеловать. Она метнулась от него в сторону, поскользнулась – и под колёса.

– Ну да, немец бросился её спасать, лечить, приходил в больницу, приносил цветы и в итоге в неё влюбился, и они поженились, саркастически заметил я.

– Примерно так и было. Только обошлось без больницы. Она сильно подвернула ногу и несколько дней не могла ходить на работу. Хотя, наверное, она уже до машины подвернула ногу, когда поскользнулась. А тут немолодой господин, шикарно, по её понятиям, одетый, склоняется над ней. Побелевшими губами вопрошает: «Lebendig? Lebendig?» (живая).

Мама рассказывала, что отчётливо запомнила его пышные, вкусно пахнущие усы, и поняла, что он из немцев. Тогда ведь немцев было очень много в Саратове, ничего удивительного.

Трясущимися руками он поднял её, с немецкой аккуратностью стряхнул с её одежды снег, посадил в машину и повёз к знакомому доктору. Ему тогда было уж под сорок, наверное.

– То есть, бабушка купилась. Или очень сильно ударилась и разбила овал головы.

– Ну что у тебя за характер такой язвительный? Тяжело с таким характером жить, ой как тяжело. Ты везде стараешься увидеть только мерзкие стороны жизни.

– Ну, во-первых, жизнь полна мерзостей. Во-вторых, характер, наверное, твой. А, в-третьих, не могла ведь молодая красивая девушка полюбить старика!

– Ты считаешь, что сорок лет – это старик?

– Ну а кто же ещё? Конечно, старик. Древний. Отец добродушно рассмеялся.

– Зелёный ты ещё. «Старик»! Будет вот тебе сорок, посмотрим, как ты тогда заговоришь. Уж поверь мне, каждая девушка в душе чает встретить своего принца. Мало ты знаешь жизнь, а женщин – ещё меньше.

– Ну, и что у доктора?– я поспешил вернуться к теме, избегая возможных вопросов о моей личной жизни.

– Он привез её к доктору, пошептался с ними оставил маму там. А сам поехал дальше по своему делу.

– Вот тебе и немец! – воскликнул я. – Русский бы или вообще не остановился, или наплевал бы на свою встречу и стал бы возиться с приглянувшейся девушкой.

– Так то русский, – заметил отец. – Доктор дал маме какие-то пилюли, наложил повязку, сказал, что ничего страшного, перелома нет, но недельку лучше не ходить. А как не ходить? Праздники заканчивались. Мама работала на ткацкой фабрике. Всю смену на ногах. Мама вспоминала, как ей было непривычно, и как неловко она себя чувствовала у этого доктора. А он всё не отпускал. То в глаз фонариком посветит, то просит закрыть глаза и вытянуть руки, то шею ощупывает, задаёт какие-то нелепые вопросы типа: как зовут? сколько лет? где работаешь? где живёшь? Молоточком по разным местам стучит для чего-то. Немец, одним словом. Пока доктор ей рассказывал, как она себя должна беречь и как осторожно надо ходить во время гололёда, вернулся Николаус. Он отвёз маму домой.

Она вышла на работу сразу же после праздников, не отсидев дома рекомендованную доктором неделю.

А Николаус – видно, сильно молодица ему запала в сердце, или чувство вины было сильное, Николаус, с немецкой пунктуальностью, каждый день стал присылать ей то корзинку с булочками и колбасками, то фрукты и сыр, то ещё что-нибудь. И всё – в корзиночках. В некоторых были записочки, что он очень сожалеет о произошедшем и всё справлялся о её ноге. Эти корзинки прибывали ровно две недели. Потом они как-то встретились, не случайно, конечно. Долго за ней ухаживал.

– Да уж, действительно, как в дешёвой мелодраме.

– Когда мне мать рассказала про это, я и сам не поверил. Но зачем ей лгать?

Конечно, она хотела замуж. А какая девушка не мечтает об уютном гнёздышке, о куче послушных детишек, о любящем муже? Отец её работал на этом же самом гвоздозаводе, где Николаус был управляющим. Пил сильно, как все русские мужики. Поколачивал по выходным жену. Она тоже работала на фабрике, где и Дуня. Кто не захочет уйти из такого дома? Ведь ей уже к двадцати катилось. Пересиживала в девках, всё никак выбрать не могла. Плохо, когда есть большой выбор, всегда есть шанс промахнуться. Она уже и согласилась было за старика, как ты говоришь, пойти. Да веры он был другой. А тогда ведь в церкви венчали, никаких ЗАГСов и в помине не было. Она ему там прямо и заявила, что она – православная и веры своей менять не собирается. Думала – отстанет, был у неё ещё на примете один кандидат в мужья.

– Ну баба Дуня даёт! Не промах! И запасной вариантик приготовила.

– Ты всё язвишь, Юрка! Спроси у неё сам, если мне не веришь.

– А что я у неё буду спрашивать? Неудобно как-то, а ты рассказывай дальше. Интересно очень, как в романе.

– А жизнь и есть сплошной роман. У одних она течет, как бурная река, у других – тянется, как сопли. И вообще, жизнь – вещь необычная. Мы с мамой решили, что я сам тебе всё расскажу. Ты должен знать. Жаль, Ипполитовна (бабушка Филиппова-младшего) этого так и не услышала. Поздно уже было, время уже ушло. Да, ладно.

А Николаус взял да и перекрестился, не поверишь! Принял православие. Среди немцев это бывало редко. От него почти все сородичи отвернулись. Перестали приглашать в гости, на праздники. Он маме потом рассказывал, что у некоторых заводчиков были на него виды. Он был мужчина в самом соку, крепко стоял на ногах, одной веры. А у многих были дочки на выданье. Да и вдовушки имелись. Они ведь как делали? Переженят детей, и капиталы укреплялись, и связи, производство процветало. Ведь все – свои.

В православии он стал именоваться Николай Генрихович Филиппов. Вот так моя мама и стала Евдокией Терентьевной Филипповой.

Рояль Бифштейн

Как-то отец меня спросил:

– А какой у вас рояль – Бифштейн?

– Нет, Бехштейн не нашли. Купили Беккер.

– Что ж, тоже неплохой инструмент.

Моряки часто страдают от ветров

(Из беседы с отцом, Филипповым Сергеем)

– Ну, как жизнь, чем можешь похвастать?

– Знаешь, папа, мы с мамой купили байдарку. Поставили парус. Выходили в залив несколько раз.

– Ну и как, нравится?

– Да нормально. Только вот недавно был сильный ветер. Мама не поехала, сидела на берегу. Я же не из трусов. Вышел. Вроде всё нормально было. Но сильный порыв ветра перевернул байдарку. Я был далеко от берега. Если бы не двое на моторке, не знаю, доплыл ли бы до берега.

– Да, – протянул папа, – моряки часто страдают от ветров.

Ночью все тётки серы

(Из беседы с отцом, Филипповым Сергеем)

– Что, вы там в Мухинском и голых тёток рисуете?

– А как же! Ты не представляешь, каких только оттенков в женском теле нет: красный, жёлтый, голубой, охра, киноварь. Мрамор. Кожа светится изнутри…

– Да ладно, ты мне тут урок цветоведения преподашь сейчас. Для меня так ночью все тётки серы.

– Так это ночью. Ты посмотри на них в солнечном свете, только не на твою, эту…

Музыкант хромал на оба уха

Были на концерте одного популярного певца. Я с трудом достал билеты и с еще большим трудом уговорил отца пойти на этот концерт. После концерта папа спросил:

– Юра, вот ты играешь на музыкальных инструментах. Тебе не показалось, что музыкант хромал на оба уха?

– Это ты точно подметил, было несколько раз, было.

Удушливо пахнет историей и культурой

(Из беседы с Трухановым Владимиром)

– Владимир Никитич, вы, наверное, помните, в 56-м году в Эрмитаже открыли выставку французских художников, где экспонировался и Матисс. Я в то время готовился к поступлению в Мухинское (ныне академия имени А.Л. Штиглица). С превеликим трудом вытащил отца на эту выставку – то у него времени нет, то еще что– то. Но он ведь и сам в молодости писал картины. По крайней мере, одна очень долго висела у нас. Называлась она «Укра тихаинская ночь», вместо «Тиха украинская ночь». На ней я помню луну, на которую папа использовал почти весь тюбик желтой краски. Она практически висела на полотне. Ну, это отступление. Отцу выставка очень понравилась. Он даже собирался еще раз сходить, летом, когда в театре не сезон. Вроде и вас собирался пригласить.

– Да нет, Юра, летом у меня дача. Сергей говорил об этой выставке. Восхищался. Говорил, как обухом по голове, что непременно надо увидеть. Да… Знаете, что еще Сергей сказал про Эрмитаж? «Пока идешь по залам Эрмитажа, чтобы добраться до французов, удушливо пахнет историей и культурой. Зал с французскими модернистами – это глоток свежего воздуха».

Оркестр играл на фаллопиевых и евстахиевых трубах и на других барабанных перепонках

Как-то я уговорил отца сходить со мной на Рубинштейна в Рок-клуб на группу «АукцЫон». К моему удивлению, досидели до конца.

– Что ж, молодежь, молодежь. Молодцы! А ты заметил, что играли-то они на фаллопиевых и евстахиевых трубах и на других барабанных перепонках. В основном, на моих.

Я заглаживал свое плохое поведение своим хорошим поведением

В редкие минуты откровения я спросил отца:

– Пап, ну как так получилось, что два любящих человека не вместе? Мама тебя любит, ты ее – тоже. Я люблю вас обоих, но мы – врозь.

– Понимаешь, Юрик, неправ я был и очень виноват перед мамой. Но я старался, очень старался загладить свое плохое поведение своим хорошим поведением. Но она не поняла. А может, поняла. Замахнулась поленом. Но зачем поленом-то, зачем поленом?

Бабское имеет

Мы когда-то вместе были на творческом вечере папы в Доме культуры имени Горького, что ли, где-то там, у Нарвских ворот. Выходим. Пошли домой. Подходят две девушки, такие хорошие девушки, которых я, вообще, обжал бы. «Ах, Сергей Николаевич, это вы?» Он так, матом: «Пошли вы на – и слово!» Я говорю: «Папа, ну чего ты? Хорошие девочки». А он говорит: «Ну и забирай их себе. Они вообще – ничего, бабское имеют». Они девушки, видно, воспитанные были, отвечают так: «Приятно было познакомиться с вами, Сергей Николаевич». Зря, зря он так.

А знаете, Владимир Никитич, почему грубый был? Жизнь личная у него не удалась, как сказал Никитенко. Когда живешь со старой женщиной, каждый день, знаете, повеситься можно. Жена должна быть красивая.

Посмотрим под своим углом

Я, конечно, свои, как папа выразился, картинки принёс на суд Акимову. Но вот именно на суд. Кто тогда слышал о каких-то портфолио? Принёс всё, что было – кучей, то есть не кучей, а всё в одной папке. Это сейчас я знаю, что работы нужно отобрать, нужно оформить так, чтобы показать лучшие стороны, чтобы художественный глаз зачесался, что есть удачные работы, есть – так себе, а бо́льшая часть – для мусорной корзины. Но тогда-то я считал себя гением. Тогда каждая моя работа была для меня шедевром.

– Ну что, Николай Павлович, – спросил отец, – посмотрим под своим углом?

Николай Павлович долго смотрел мои творения.

– Из вас, Юра, может получиться неплохой художник по проектированию интерьеров, если будете пытливо учиться дальше. А театральный художник – вряд ли. Видение предметов у вас другое, не сценическое. Хотя, всё может быть. Но одно вам скажу, Юра: не оставляйте театр. Жизнь – это миг. Театр – это вечность.

Ширина советской культуры соответствует ее длине

(Из беседы с отцом, Филипповым Сергеем)

– Скажи, Юра, какие современные советские актеры тебе нравятся?

Папа, видимо, ожидал, что я назову его. Но я промолчал.

– Ну что ж, ширина советской культуры соответствует ее длине.

Чайкофский

В советские времена на Невском проспекте 83-81 был замечательный магазин «Чай. Кофе». Как-то проходя мимо этого магазина, отец спросил:

– Знаешь, как называется этот магазин?

– Конечно. «Чай. Кофе». Тут написано.

– «Он называется «Чайкофский».

Теперь так называется сахар, производимый одной компанией.

Пирожки с котятами

В былые времена в Ленинграде почти на каждом углу стояли продавщицы с уличными тележками и продавали пирожки с капустой, повидлом, мясом, картошкой. Отец остановился около одной такой тележки.

– Дайте мне пирожок, – он показал пальцем на ценник, – вот этот, с котятами. Два.

– Вы имеете ввиду – с мясом?

– Вы что, хотите сказать, что кладете туда г-г-гавядину?

У метеорологов прогноз погоды всегда туманный

(Из беседы с отцом, Филипповым Сергеем)

– Давай, собирайся. Пойдем на охоту.

Отец был в прекрасном расположении духа. Я был по-мальчишески счастлив: нечасто он навещал нас и еще реже был в хорошем настроении. Мы долго бродили по лесу. Я делился с ним своими мальчишескими тревогами и достижениями, болтали о том, о сём. И вдруг полил дождь. Проливной! Мы, хохоча, спрятались под ёлку.

– А обещали вёдро. Вот и верь этим метеорологам, всегда у них прогноз погоды туманный.

Семь прядей на лбу

(Из беседы с отцом, Филипповым Сергеем)

– О, давно не виделись. Ну расскажи, сын, чем еще в жизни занимаешься, кроме живописи?

– Да я рассказывал тебе: пишу рассказики, стихи.

– Ну да, помню, еще на гитаре играешь.

– На гитаре, кларнете, немного на фортепиано. Еще занялся инкрустированием. Два старых стула превратил в конфетку.

– А девушки?

– Ну, не без этого.

– Ты посмотри, какой у меня сын, прямо семи прядей на лбу!

Современная музыка в основном оральная

(Из беседы с отцом, Филипповым Сергеем)

– Пап, я недавно тебе показывал пассажи на гитаре. А как ты вообще относишься к гитаре, кларнету ну и в целом к современной музыке?

– Если ты имеешь ввиду Карлоса Жобин, Джанго Рейнхардта или Стефана Граппелли, то весьма положительно. А вообще современная музыка в основном оральная. Уши вянут.

Разлет мозгов

(Из беседы с отцом, Филипповым Сергеем)

– Ну вот скажи, Юрик, ты и рисуешь, и на кларнете, пианино-гитаре играешь, и стихи-рассказики пишешь. Не много ли? Занялся бы чем-то одним, а то какой-то разлет мозгов получается.

– Папа, ты ведь тоже и картины писал, и фотографией занимался, и танцами, театр, киностудии. У тебя ведь не случился этот разлет. – Так то – у меня.

– Я же твой сын, гены никто не отменял.

– Ну-ну, давай, дерзай, сын, дерзай.

Юмористические рассказы – это едкое писево

Отец меня встретил с обычной иронией:

– Ну, чем занимаешься кроме учебы?

– Да вот, рисую, стихи и рассказики пишу.

– Стихи все пишут в твоем возрасте. А что за рассказики?

– Юмористические, папа.

– Юмористические – это едкое писево, – делая ударение на слове «едкое».

Мы эту школу коммунизма проходили

Я уже работал в Худфонде, неплохо работал. Однажды ко мне подошел неприметный, безликий (с точки зрения художника) человек.

– Юрий Сергеевич, пройдемте ко мне, – почти в спину проговорил мне неприметный человек, ненавязчиво, но настойчиво указывая мне рукой на дверь с табличкой «Секретарь партийной организации».

– Присаживайтесь, Юрий Сергеевич, – хозяин кабинета указал на места вдоль конференц-стола и сам сел напротив, не за свой начальственный стол. – Мы давно приглядываемся к вам. Работник вы неплохой, художник отличный. Нам такие люди нужны. У вас не будет никаких ограничений. Ни в чем. Никаких и ни в чем, – еще раз подчеркнул он. – Вступайте в партию.

Перед моими глазами предстала бабушка Люба, у которой всю мужскую часть семьи расстреляли коммунисты. Я вспомнил маму. То злосчастное профсоюзное собрание, где мама присутствовала, на котором подвергалась резкий критике радиостанция «Голос Америки», поливающая грязью Советский Союз. А мама – наивная душа! – возьми да и скажи, что никаких гадостей про нашу страну они не говорят, а рассказывают, как они сами живут там, они и те, кто приехал из Союза. Маму оттуда уволили со странным номером статьи – причиной увольнения, из-за которой ее больше никуда на работу не принимали. Как я мог предать своих женщин? Хотя я сам, как и папа, был глубоко аполитичен. Для меня важна была интересная работа и интересные девушки. Больше меня в те дни ничего не трогало. Но я понимал щекотливость этого момента.

– Знаете, – первое, что мне пришло в голову, – я не готов. У меня много недостатков.

– Каких же, например? – поинтересовался хозяин кабинета.

– Ну, я люблю выпить, – глядя ему прямо в глаза, честно ответил я.

– Да, это, конечно… – задумался хозяин. – Но ничего, вместе будем бороться.

– У меня еще есть пороки.

– Я вас слушаю, – председатель партийной организации был само внимание.

– Даже и неловко говорить, – я стал лихорадочно придумывать себе какой-нибудь отвратительный недостаток.

– Не стесняйтесь, Юрий Сергеевич, не стесняйтесь. – Хозяин кабинета был расположен благодушно. – Мы – ваши друзья.

– Видите ли, у меня, что ни неделя – новая девушка. Бытовому разложению я подвержен, что ли?

– М-да, нехорошо, нехорошо, – председатель задумался. – Но знаете, всё поправимо. Мы вам поможем.

В моем воображении художника живо представились златокудрые партийные красавицы с красными косынками на ядреных задах и с обильными грудями, на одной из которых висел серп, а на другой – молот, а партийные деятели, вроде сидящего напротив меня, то ли свечку держат, то ли ноги партийных девиц. Помогают. Красота! Но тут же память услужливо напомнила другую партийную деятельницу, папину сожительницу, и меня чуть не вырвало.

– Спасибо за доверие и заботу, – бодро ответил я, – помощь пока не требуется, сам справляюсь.

– Подумайте, подумайте, Юрий Сергеевич, – хозяин кабинета глубоко вздохнул. – Не надо сразу отказываться. Мы еще встретимся. Подумайте, – еще раз добавил он и подал мне руку.

Как после я узнал, мне была оказана большая честь. Представителей творческих профессий и инженерно-технических работников в те времена очень неохотно принимали в партию. А я-то от этой чести отказался!

Я рассказал отцу об этом предложении. Он посмотрел на меня, улыбнувшись, что нечасто я видел, и ответил:

– Ты всё правильно сделал, сынок. Мы эту школу коммунизма уже проходили.

Трудовые блудни

(Из беседы с отцом, Филипповым Сергеем)

– Ну что, – встретил меня вопросом отец, – как твои трудовые блудни? Всё пописываешь свои рассказики?

Мозгонапорная башня

Как-то я прочитал отцу одно из своих упаднических стихотворений. Такими опусами грешит молодежь, когда неразделенная любовь, и кажется, что всё в мире рушится. Прочитал и жду его критических ремарок. Его реакция была неожиданной.

– У тебя, Юрик, не голова, а мозгонапорная башня.

Архитектурный глаз чешется

Моим дипломным проектом в Мухинке (ныне академия Штиглица) был бассейн. Проект был выполнен из ватмана. Вырезаны мельчайшие детали. Я сам был очень доволен своей работой, за которую я получил «отлично». Когда я показал этот проект отцу, он сказал: «Что, архитектурный глаз чешется?» Вообще-то, по специальности я был промышленным дизайнером, тем не менее в Нью-Йорке построено здание ювелирного магазина по моему проекту по адресу 47 West 47 Street. Так что папа был прав.

Не надо удивляться чужому слабоумию, своё развивай

А что было, когда он сыграл фашиста в «Беспокойном хозяйстве»! Прямо на улице к нему подходили люди и возмущались: «Ах ты, сволочь фашистская!» Добравшись домой, он с облегчением вздыхал: «Не надо удивляться чужому слабоумию, своё развивай. Любит меня народ, узнает».