Читать книгу "Нерон"

3

Гроза за ночь утихла, но для Агриппины ничего с грозой не закончилось. Схватки накатывали волнами боли, и невозможно было замедлить их приближение, оставалось только терпеть. В первые часы все было не так уж плохо, но ближе к рассвету она осталась без сил, а схватки все не прекращались.

Агриппина сидела в родильном кресле, которое по распоряжению повитухи принесли в ее покои. Та же повитуха воскурила в комнате целебные травы, и комната стала похожа на святилище. От благовоний у Агриппины слегка кружилась голова, она даже не совсем понимала, где находится, но самым странным здесь ей казалось это кресло. Сиденье было вырезано по дуге так, чтобы младенец мог легко соскользнуть из материнского лона наружу.

Она вжалась в гладкую, давно отполированную всеми сидевшими тут роженицами спинку кресла, увидела тонкие струйки своей крови и заметила, как в очередной раз нахмурилась повитуха. После всех этих изматывающих схваток повитуха для облегчения родов предложила ее порезать и достала из своего набора инструментов небольшой прекрасно заточенный нож. И как же Агриппина была благодарна своей сестре Друзилле, когда та взяла пожилую повитуху за руку и спокойно забрала у нее нож.

Спустя всего несколько мгновений после этого внизу у Агриппины что-то как будто надорвалось, и отполированные до блеска доски родильного кресла стали красными от крови. Повитуха посмотрела на разорванную плоть роженицы и не смогла скрыть удовлетворения.

Агриппина зажмурилась и завопила на всю комнату.

Ей поднесли чашу с вином, но от вина у нее все поплыло перед глазами, и стало только хуже.

Агриппина злилась на повитуху, была готова ее удавить, но на самом деле сейчас никто, кроме этой старушки, не мог ей помочь.

Новая жизнь!

Это были первые роды Агриппины, а у Друзиллы не было такого опыта, она после четырех лет брака так пока и не стала матерью.

– Ну, теперь точно все получится, – сказала повитуха. – Столько-то стараний и слез. Да, малыш дождался своего часа. Вот видишь? Уже и головка появилась. А теперь, дорогая, тужься еще немного.

Агриппина услышала какой-то тихий плеск, у нее все еще кружилась голова и перед глазами вспыхивали и проплывали ярко-белые круги. Она почувствовала, как нечто, словно разорвав ее изнутри, покинуло ее тело. Боль не была острой, скорее ноющей, как будто из нее что-то медленно вытягивали щипцами.

Повитуха приняла младенца и сноровисто укутала его в заранее приготовленные простыни.

Агриппина, словно пьяная, тупо смотрела перед собой.

Повитуха подняла новорожденного так, чтобы его увидела мать:

– Мальчик.

Младенец беззвучно открыл рот и, не открывая глаз, закачал головой.

Совершенно обессиленная, Агриппина хотела скорее перебраться из родильного кресла на кровать, но ее все еще связывала с младенцем толстая, похожая на перекрученный канат голубая пуповина.

Агриппина без слов махнула рукой. Повитуха все поняла и, наклонившись, перегрызла пуповину, по ее подбородку потекла струйка крови. Агриппину передернуло от этого зрелища, а потом она почувствовала, как из нее неожиданно что-то выскользнуло. Потянувшись вниз, она нащупала какую-то склизкую плоть. Теплый комок был цвета печени и, казалось, даже пульсировал. Агриппина в ужасе выпустила его из рук:

– Что это?

– Не волнуйся, дорогая, это всего лишь послед.

Повитуху забавляли молодые, не сведущие в такого рода делах женщины. Она ловко запеленала младенца, вытерла тряпкой лужицы крови, а Друзилла тем временем помогла сестре перебраться на кровать.

Измученная Агриппина лежала на спине, глядя в потолок, и даже не проявила неудовольствия, когда старушка осмотрела ее и с досадой цыкнула.

– Я могу наложить пару швов, – сказала повитуха, – подлатаю тебя, правда это будет больно. Но лучше сделать это, пока ты не уснула. Не сделаю сейчас, моча может… В общем, я знавала женщин, которые после такого перестали привлекать своих мужей.

Агриппина вспомнила, как совсем недавно злилась на повитуху, хотя тогда эта женщина казалась ей куда более ласковой, чем сейчас.

– Делай, что нужно. Где мой сын?

Спрашивая о сыне, она словно пробовала каждое слово на вкус, ведь после девяти бесплодных лет супружества она уже не думала, что когда-нибудь произнесет их вслух. Сейчас ее вопрос прозвучал вполне естественно.

Друзилла передала ей спеленатого младенца, но на мгновение замерла, и Агриппина успела заметить, как в глазах сестры вспыхнула искорка зависти.

Агриппина посмотрела на ребенка. Личико его было красным и распухшим, как будто он, пока появлялся на свет, натерпелся не меньше матери.

Повитуха подложила под бедра Агриппины подушку и уверенно достала из кожаного мешочка иглу.

Молодая женщина стиснула зубы. Игла вонзилась в ее плоть, и повитуха принялась быстро и умело зашивать разрыв петлеобразными стежками.

Ребенок начал сучить ножками и зашмыгал носом.

– Дай ему грудь, – сказала Друзилла.

Заметив слезы в глазах сестры, Агриппина молча сжала ее руку в своей, чтобы приободрить. Их обеих считали бесплодной ветвью. Но если одна смогла дать жизнь отпрыску, то и у другой еще оставался шанс родить сына.

Сестры встретились взглядом. Друзилла кивнула и взяла себя в руки. А посмотрев на то, чем была занята повитуха, она побледнела и сразу отвернулась.

Острая боль вывела Агриппину из оцепенения, которое служило ей своего рода защитой. Агриппина поморщилась и прижала личико младенца к своей груди. У нее не было никакого опыта кормления новорожденных, и она не была уверена, что все делает правильно, но ребенок сразу нашел сосок и принялся жадно сосать. Глаза его приоткрылись, одна ручонка выпросталась из пеленок, и Агриппина невольно им залюбовалась.

– Он само совершенство, – сказала она.

За дверьми послышался грохот и крики. Агриппина сразу узнала голос того, кто раздавал приказы рабам и требовал, чтобы ему немедленно ответили, где его жена. Гней был просто не способен действовать тихо и спокойно. Он шел по жизни, изрыгая проклятия, с ноги открывал двери, зачастую просто их выбивал, как будто был недоволен тем, что мир не желает пошевеливаться, подчиняясь его воле.

Агриппина поняла, что муж вернулся, и это порождало страх, который мог погасить ее радость обретенного материнства.

Если Гней вернулся, значит Сеян не привлек его к суду и не взял под арест… то есть у мужа сдали нервы, и он просто всех поубивал.

Вместе с Гнеем в комнату ворвались запахи дождя и мокрой земли. Он был в той же одежде, что и накануне, только теперь вымок до нитки. Гней быстро оценил обстановку, а повитуха, взвизгнув, закрыла собой нижнюю половину тела его жены. Все это могло бы вызвать у Агриппины улыбку, но сейчас ей было не до смеха. А вот Гней, ее муж, стоял посреди комнаты и широко улыбался.

– Да тут, как посмотрю, самое настоящее поле боя, – возвысив голос, сказал он. – Ты, надеюсь, одержала победу.

Затем он кивнул сестре жены и поприветствовал ее самым сдержанным образом, то есть просто назвал по имени:

– Друзилла.

– Барбо, – сказала она в ответ.

Но Гней уже забыл о ее существовании.

– Ну? Кто? Мальчик или девочка?

– Сын, – объявила Агриппина.

Гней просиял:

– Это хорошо. Научу его охотиться и драться. Я еще достаточно молод… Хотя, конечно, ты могла бы подарить нам с сыном побольше времени. О боги, он уже пристроился к твоей груди! Вижу, ему нравится. Только гляньте на него! Весь в отца. Молодец. И ты молодец. Не то чтоб я был против девочки, просто женщины… они вроде как не чистокровные, понимаешь? Ну, ты прекрасно понимаешь, о чем я! Они – другие. И не смотри на меня так, Агри! Я знаю, у вас свои пути и способы достижения целей – всякие там разговоры, целебные травы… но вы не можете сравниться с мужчинами. Зато вы рожаете мальчиков, а это достойное предназначение. Но мы, мужчины, мы – мыслители, мы ведем войны и строим города!

Тут Гней заметил, что все три женщины как-то недобро на него смотрят, и добавил:

– Боги, Агриппина, прими уже похвалу! Я лишь хочу сказать, что раньше ты не была настоящей женщиной. Как и Друзилла.

Сестры накинулись на Гнея с руганью, но он только поднял руки, как будто сдавался. Никакие резкие слова не могли испортить его прекрасное настроение.

– Хорошо-хорошо! Вы обе наверняка устали. Агриппина, ты поспи, а я пойду, не буду тебе мешать.

Друзилла начала что-то язвительно отвечать, но Агриппина ее перебила:

– А что Сеян? Почему ты вернулся?

Гней рассмеялся и покачал головой, словно не мог поверить в случившееся чудо.

– Сеян? Он мертв. Задушили и сбросили с Гемониевой лестницы. Я был там, Агри, своими глазами все видел. И ваш брат тоже там был.

– Что? О чем ты?

– Тиберий вернулся. Похоже, он решил, что Сеян занят именно тем, о чем я тебе говорил. В общем, он положил этому конец. Вот уж не думал, что наступит день, когда я снова увижу старого волка в Риме. И Сеян, как я понимаю, тоже. Это стоило ему жизни, но думается… это означает, что обвинения против меня разлетелись, как семена по ветру. Я все-таки какое-то время буду держаться подальше от города, дам Тиберию освоиться. Хотя выглядит он неважно, то есть неважно – это еще мягко сказано. Когда толпа набросилась на Сеяна и принялась истязать его тело, Тиберий наверху кашлял в какую-то тряпицу. Что? Нет, Сеян был уже мертв. Ты бы видела ручищи того солдата, Агри, это же настоящие лопаты. Он сомкнул их на шее Сеяна наподобие железного ворота, так что поверь – тот умер еще на террасе.

Агриппина видела, что муж погружается в пучину одного из своих неконтролируемых приступов. Такие приступы порой накатывали на Гнея, и, когда целиком подчиняли себе, слова лились из него непрерывным потоком, он терял сон, то есть буквально сутками не смыкал глаз. Заканчивалось все сокрушительным поражением: страданием и буйством или же чувством стыда и неспособностью встать с постели. Агриппина не могла бы сказать, какая из двух сторон этого кризиса ей не нравилась больше. И то и другое изматывало, и весь мир в такие моменты вращался исключительно вокруг Гнея. Если предназначением его матери было рождение настоящего мужчины, то справилась она с этой задачей не очень хорошо.

– А что мой брат? – слабым голосом спросила Агриппина.

У нее едва хватало сил держать глаза открытыми, но Гней, казалось, совершенно этого не замечал.

– Калигула?

– Не называй его так, у мальчика есть имя.

– Хорошо. Гай. Как я уже сказал, он был там, стоял рядом с императором, как его любимый катамит[6]6
  Катамит (от лат. catamitus) – в Древней Греции и Древнем Риме подросток, близкий компаньон взрослого мужчины.


[Закрыть]. – Гней небрежно пожал плечами. – С виду слишком уж худой, но в остальном вроде как в полном порядке. Я был далековато и не мог с ним переговорить, а когда увидел, какая участь выпала Сеяну, решил, что лучше тихо и быстро убраться из города. Так я вернулся домой и наконец-то обрел сына. Говорю тебе – боги благоволили нам прошлой ночью! А теперь я открою амфору хорошего вина и посвящу этот день себе. Заодно подумаю о том, как назвать сына.

Агриппина предприняла слабую попытку предложить свой вариант:

– Я надеялась… Имя моего брата…

Но Гней ее не слышал.

– Назову его в честь моего отца! Луций Домиций Агенобарб. Решено. Некоторые тратят на это дни, а то и недели, обращаются к этим вашим чужеземным астрологам, вываливают им за советы целые состояния. Это все не по мне. Луций – хорошее имя.

Гней с довольным видом огляделся по сторонам и снова обратил внимание на хаос в родильной комнате.

– А ты… Тебе здесь достойно прислуживают, Агри? – спросил он. – Ты ни в чем не нуждаешься? У мальчика есть кормилица?

– Я сама буду его кормить.

Гней посмотрел на набухшие от молока груди жены, задержал взгляд на чмокающем сыне.

– Ладно… Рабы старательно за тобой ухаживают? Друзилла не мешает?

– Просто уходи, Гней. Со мной все будет хорошо.

Глаза Агриппины медленно закрылись, ребенок продолжал сосать грудь, а Гней, улыбаясь, вышел из комнаты. Его улыбка стала шире, когда он подумал о тех приятелях, с кем ему предстояло увидеться. Все считали, что с ним покончено. Он и сам так думал. Но судьба распорядилась иначе: он вернулся, у него теперь есть наследник, а его враг уже превратился в груду пепла на погребальном костре. Что бы ни случилось в дальнейшем, этот день, без сомнений, был прекрасным.

* * *

Тиберий приподнялся на кровати. Раб добавил еще несколько валиков под подушку, чтобы господин мог сидеть прямо. На Капри император привык спать в кресле. Когда он лежал на спине, кашель усиливался, в легких булькала жидкость, дыхание затруднялось. Оглядевшись, Тиберий пожалел, что не взял то кресло с собой в Рим.

Он уже был готов покинуть сей мир, но Сеян своими маневрами пробудил к жизни старого зверя. Тиберий улыбнулся. Возможно, ему следовало поблагодарить за это судьбу.

Императорские покои недавно обновили. На стенах появились окаймленные красным и кремовым орнаментом фрески с изображением речных берегов, из-за чего создавалось впечатление, будто это не стены, а окна, и комнаты казались просторней. Да, по всему выходило, что у Сеяна был неплохой вкус.

Снаружи донесся четкий топот марширующих солдат. Тиберий нахмурился, припомнив, что не призвал преторианцев. Тот, кого он назначил ими командовать, никогда не служил в элитном, отвечающем за безопасность императора легионе, то есть Сеян никоим образом не мог подкупить его. Но, с другой стороны, это означало, что он был профаном и мог в любой момент, сам того не желая, нарушить установленные во дворце порядки. Он уже успел совершить серьезную ошибку, побеспокоив императора в присутствии врачей.

Тиберий решил: если новый префект еще раз явится к нему с каким-нибудь пустячным делом, он отправит его обратно к вигилам. Городу всегда нужны борцы с огнем и стражи порядка.

Император, хоть и отсутствовал в Риме более десяти лет, все еще чувствовал ритм города, как пульсацию собственного сердца, – и, может, даже лучше теперь, когда его сердце билось чаще и не так уверенно, как прежде.

Чтобы это осознать, Тиберию было достаточно взглянуть на то, как молодой постельничий раб, откинув покрывала, помог ему спустить ноги с кровати и начал проворно застегивать сандалии на лилового оттенка ступнях. Он с грустью отметил про себя, какими вялыми с годами стали его мышцы. Не хотелось в это верить, но ноги были тощими и бледными, а ведь когда-то они были сильными и загорелыми. Но было это целую жизнь назад, во времена правления Августа, когда мир был проще и чище.

Одно радовало – кишечник не беспокоил. Тиберий уже много лет, хоть и промывал регулярно кишки теплым оливковым маслом, страдал от запоров. А вот сегодня взмахом руки отказался от процедуры. Позже наверняка придется за это поплатиться, но ничего не поделаешь.

Утренняя туника императора была сшита из гладкой ткани, которая приятно охлаждала старческую кожу. Тиберий разгладил ладонями рукава и сразу с удовольствием ощутил, как одно только это движение подарило ему умиротворение. Затем он позволил рабам сопроводить себя до кушетки, сел, стараясь держаться прямо, и принял от одного из рабов очередную пропитанную маслами шелковую подушечку.

Когда герольд объявил о прибытии Невия Макрона, префекта преторианцев, Тиберий был готов его принять. Император кивнул рабам, и те плавно и бесшумно открыли двери.

Невий ждал в холле у порога, но он был не один. Рядом с префектом стояла молодая женщина. По ее лицу было видно, что пришла она не по своей воле и, более того, ей страшно.

Тиберий сразу ее узнал и даже чуть не встал с кушетки, но вовремя вспомнил о своем императорском достоинстве… или о том, насколько слабы его ноги.

Герольд сопроводил пару в комнату и отрывисто доложил:

– Префект претория Невий Макрон просит дозволения войти к наиславнейшему императору Тиберию.

Тиберий растерянно моргнул. Если имя женщины не было упомянуто, значит Макрон привел ее в качестве пленницы. Но император знал ее как жену своего сына, вернее вдову, и она находилась под его защитой.

Сделав пару глубоких вдохов через шелковую подушечку, Тиберий принял решение. Если Макрон настолько глуп, он сместит его в этот же день, вот прямо сейчас и сместит!

Он жестом поманил их к себе. Макрон встал на одно колено, но при этом продолжал держать молодую женщину за руку, и ей тоже пришлось опуститься на колени. Тиберий, глядя на эту картину, недовольно нахмурился.

Двери плавно закрылись, и они остались одни, если не считать стоявших у стен рабов. Но для императора слуги были просто частью обстановки в его покоях, как, например, кушетка, на которой он сидел.

– Префект Макрон, – тихо сказал Тиберий, – может, объяснишь, почему не выпускаешь руку вдовы моего сына? Сдается мне, ты злоупотребляешь дарованной тебе властью. Отпусти ее.

Префект подчинился. Женщина встала. Император с интересом ее разглядывал: бледная, как молоко, глаза – красные, явно от слез… И да, она боялась.

– Дорогая, годы идут, а ты все так же прекрасна, – заметил Тиберий.

Женщина замерла и смотрела на него, как перепуганный до смерти теленок. Это было странно. Император удивленно изогнул одну бровь. Что такого наговорил ей Макрон? Черноволосый, покрытый шрамами после проведенных в битвах с огнем долгих лет префект рядом с этой стройной женщиной казался горой из крепких, как камень, мышц.

Тиберий видел, что его новый префект зол, но злость эта направлена исключительно на женщину.

– Наиславнейший император, – начал Макрон, – после смерти Сеяна один из моих преторианцев посетил госпожу Ливию. По моему приказу, мой господин. Цель моего приказа заключалась в том, чтобы распространить весть о казни среди членов твоей семьи и нобилитета Рима.

Тиберий снова обратил взгляд на Ливию, и она начала плакать.

– Эта молодая госпожа, едва увидев легионеров, сразу призналась, – продолжал Макрон. – Весть о казни Сеяна сломила ее. Она потеряла рассудок от горя и страха и обо всем нам рассказала. Мой долг префекта – доложить об этом императору…

– Доложить о чем? – перебил его Тиберий.

Слушать все это было невыносимо. Жуткий холод разлился у него в груди, даже кашель отступил, император словно окаменел.

Да и Макрону, судя по выражению его лица, совсем не хотелось произносить эти слова вслух.

Но он продолжил:

– Она призналась в том, что была соучастницей Сеяна. Она помогла убить твоего сына, мой господин. Причиной его смерти была не лихорадка, это был яд. Также она призналась в том, что в отравлении твоего сына помог ее личный врач. Я приказал взять его под арест и допросить.

– В рапорте о смерти моего сына врач не упоминался, – сказал Тиберий.

Император сам не заметил, как поднялся с кушетки. Теперь он стоял перед этими людьми, в нем все клокотало от злости. Казалось, еще немного – и от его ярости начнет раскаляться воздух. Женщина не выдержала и снова опустилась на колени, волосы упали ей на лицо.

– Это правда, Ливия? Ты соучастница Сеяна? – прошипел Тиберий.

– Это все он, он мне угрожал. Доминус, прошу, поверь, я не хотела, мне так жаль, я любила твоего сына. Сеян не оставил мне выбора. Он сказал, что убьет, если откажусь. Он обещал… что женится на мне, но ты не дал разрешения на наш брак.

– Да, я помню.

У Тиберия затекли ноги, он понимал, что тело перестает его слушаться. С каждым днем ему становилось хуже… И все же он был уверен в том, что успеет со всем разобраться.

– Я не знал, Ливия, – сказал Тиберий, чувствуя, как напитывается собственным ядом и этот яд придает ему сил, заставляет жить дальше. – Если б ты промолчала, я, возможно, никогда бы и не узнал.