Читать книгу "Вернись ради меня"

10. Элли

С одеялом на плечах и чашкой чая в руках я сижу на качелях на веранде у Коннора и смотрю, как восходит солнце. Все вокруг кажется нереальным: я будто во сне и наблюдаю за происходящим со стороны. Но я знаю, что это не сон. Доказательством служит боль, пронзающая мою грудь при каждом вдохе.

И все же я наконец-то чувствую себя в безопасности. Коннор всегда либо рядом, либо в поле моего зрения, чтобы я знала, что ни мне, ни моей дочери ничего не угрожает.

Он был со мной, когда я отказалась ехать в госпиталь: я не могла оставить Хэдли одну, не могла позволить ей увидеть меня на больничной койке. Он поддерживал меня при даче показаний: мы сидели с ним на заднем сиденье полицейской машины, и по моему лицу беззвучно лился поток слез. Они текли уже не от боли, я просто была… сломлена.

Когда мы подъезжали к его ферме, Коннор мягко сжал мою руку, подтверждая, что он рядом. А я вытерла слезы и поглубже затолкала свою печаль, потому что снова должна быть сильной. Ради Хэдли.

Когда она выбежала ко мне, я увидела, как страх на ее лице сменяется облегчением. Все, на что я была способна в тот момент, это касаться ее щеки и бесконечно заверять, что теперь мы будем в порядке. Знает моя малышка или нет, но для меня она самый храбрый человек на свете. Моя дочь спасла мне жизнь, и я никогда не смогу себя простить за то, что ей пришлось это делать.

Я согласилась сфотографировать мои травмы. Когда Коннор перебинтовывал мои ребра, то объяснил, что снимки понадобятся для судебного разбирательства.

Еще я выяснила, что на флоте он некоторое время служил в медицинской части, поэтому и не позволил Сидни, врачу скорой помощи, трогать меня. Большего унижения я не испытывала, но, слава богу, умею отключать эмоции в такой момент. Так что я позволила Коннору делать то, что у него хорошо получается, а сама представила, что лежу на пляже и не знаю никаких невзгод.

Дверь со скрипом открывается, и я вздрагиваю.

– Это всего лишь я, – поднимает руки Коннор. – Пришел проведать тебя.

Я снова пытаюсь расслабиться и обмякнуть на качелях.

– Я… здесь.

– Ты как, держишься?

Я пожимаю плечами:

– Не уверена. Нужно все переварить.

– Ты хорошо держалась с шерифом Мендосой.

Я мысленно смеюсь: ничего у меня не получается. Вся моя жизнь была чередой ошибок, а попытка сбежать этой ночью – самой большой из них.

– Да нет, это было ужасно.

– Ты не лгала, – настаивает Коннор. – Рассказала ему все, хотя могла и не делать этого. Я видел… Многие люди умалчивают о насилии, потому что так проще. Ты же была храброй. Уверен, у тебя были причины медлить с уходом, но в конце концов ты это сделала. Хэдли непременно все поймет.

Я смотрю на рассвет, желая найти хоть какое-то утешение в том, что я выжила и снова встречаю его, но не могу.

– Если бы я была храброй, то никогда бы не позволила этому зайти так далеко. Я бы ушла после первого же раза, когда он заставил меня почувствовать себя маленькой и беспомощной. Если бы столько всего не случилось… Если бы я сбежала сразу после того, как Кевин поднял на меня руку в первый раз, Хэдли никогда бы не увидела этого кошмара.

– Можно бесконечно играть во «что, если». Все мы о чем-то сожалеем, так что не стоит себя винить.

А вот я смотрю на это иначе. Те, кто не были жертвами насилия, не имеют права рассуждать, как следует поступать.

Не думала, конечно, что окажусь в абьюзивных отношениях. Но вот она я!

Когда-то я была той самой умной девочкой, которая считала, что она обязательно найдет хорошего мужчину, а если вдруг выяснится, что он не такой, сразу же уйдет.

Потом я встретила Кевина. Это были те бурные отношения, в которых он стал для меня целым миром, а я – лишней в собственной истории. И виновата в этом я сама.

– Хоть я и ценю твою поддержку, но не согласна. Я знала, что нужно выбираться оттуда, но все время оставалась, надеясь, что он изменится. Это всегда будет только моей виной, потому что я была слишком напугана, чтобы действовать сразу.

Коннор делает глоток кофе и печально мне улыбается:

– Я не согласен с тем, что ты не согласна.

Я тихо смеюсь и тут же морщусь от боли.

– Ты в порядке? Тебе все-таки нужно показаться врачу.

Сидни меня уже осмотрела. Я позволила ей это сделать лишь затем, чтобы она убедилась в отсутствии угрозы для моей жизни. Но бок так сильно болит, что я не удивлюсь, если ребра все-таки сломаны.

– Схожу завтра, пока Хэдли будет в школе.

– Тогда мне нужно хотя бы промыть порез у тебя под глазом.

– Ценю твое желание помочь, – мягко говорю я. – Но уверена, что тут справлюсь и сама.

Коннор скрещивает свои огромные руки на груди:

– Понимаю твое желание сделать все самой, но хотя бы дай мне проверить твои ребра. Уверен, они сломаны, и хотелось бы убедиться, что там нет признаков чего-то более серьезного, особенно если ты решишь отложить поход к врачу.

– Хорошо, – соглашаюсь я, понимая, что их сама осмотреть не смогу. Черт, да я едва могу дышать без слез. – Все еще не получается осознать произошедшее. Я так… устала, но не думаю, что смогу уснуть. До сих пор перед глазами его лицо, да и тело ломит.

Мы оба замолкаем.

Не знаю, зачем вообще признаюсь ему в чем-то подобном.

Спустя несколько минут уютной тишины Коннор откашливается, прочищая горло.

– Элли, твой муж когда-нибудь бил Хэдли? – спрашивает он без всякого осуждения.

– Насколько знаю, нет. Он угрожал… Собственно, поэтому я и решила уйти. Вчера Кевин сказал, что если я попытаюсь уйти от него, он убьет нас обеих, и я поверила ему. Поняла, что теперь точно должна уйти, иначе следующий раз может стать последним. Наплевала на план, отсутствие денег и места, куда можно уехать… Просто не могла там больше оставаться ни минуты. Думаю, если бы ты не появился, он бы правда меня убил.

– Ты поступила правильно. Насилие никогда не заканчивается. Черт, даже если агрессор умирает, ты все равно чувствуешь оставленные им шрамы.

Я поднимаю на него глаза. Кажется, Коннор скрывает боль в глубине души.

– Уверена, свои я буду чувствовать еще очень долго.

– Они обязательно заживут, и я клянусь, что больше он никогда не сделает тебе больно.

– Не знаю, как ты можешь обещать такое…

Коннор отталкивается от перил, на которых сидел все это время.

– Потому что он, черт возьми, не сделает этого, пока ты под моей крышей. Если решишь вернуться домой, тогда мы придумаем много вариантов, как тебе защищаться, если его вдруг выпустят из тюрьмы. В любом случае сегодня, завтра и до тех пор, пока не будешь готова уйти, ты в безопасности рядом со мной.

Безопасность… Я слишком часто принимала это слово как должное.

Помню, когда я была маленькой, отец часто обнимал меня и говорил, что с ним я в безопасности. Он запирал дверь, принимал всевозможные меры предосторожности, а потом однажды, когда они с мамой ехали на машине, другой автомобиль выехал на встречную полосу и убил их обоих. Я тогда была в колледже. Кстати, виновника аварии так и не нашли.

Когда я встретила Кевина, он одурачил нас всех. Мои родители обожали его, думали, что он милый и замечательный, и то и дело говорили, как мне повезло встретить такого человека.

Он унаследовал ферму еще во времена учебы в колледже, так что мы пригласили моих родителей посмотреть на нее. Они были так счастливы в тот вечер. Им все здесь понравилось, и они надеялись, что, может, когда-нибудь я перееду сюда.

А потом родители погибли.

После этого я была опустошена и думала, что Кевин заполнит пустоту в моем сердце. Я была такой одинокой, такой печальной, жаждущей, чтобы кто-то сделал мою жизнь чуточку лучше. Кевин был рядом, обещал заботиться обо мне, дарить любовь, обеспечивать… Я попалась на его удочку и полностью доверилась ему.

Теперь же я чувствую себя выпотрошенной, как рыба.

– Я ценю твою заботу, – в который раз говорю я Коннору, – но я нигде не буду в безопасности. Можем мы поговорить о чем-нибудь другом? Мои мысли… ну сейчас мне тяжело думать.

– Конечно. Могу я посидеть с тобой?

Я двигаюсь, освобождая для него место на качелях, и он усаживается рядом со мной.

– Прости. Мне не стоило начинать этот разговор.

– Нет, что ты. Я разбита и выгляжу как ходячий ужас, но ты здесь ни при чем.

– Ты не ходячий ужас, – возражает Коннор и тут же меняет тему: – Расскажи мне о Хэдли, какая она?

Я в сотый раз смотрю в окно, чтобы убедиться, что дочь действительно там и это не какая-то альтернативная реальность в моей голове. Прямо сейчас я ничему не верю, даже все еще сомневаюсь, что жива, а не нахожусь в лимбе[14]14
  Место, где пребывают не попавшие в рай души. Это не ад и не чистилище.


[Закрыть]. Хотя если бы я была мертва, то не чувствовала бы физической боли.

– Хэдли всегда была идеальным ребенком. Младенцем она никогда не капризничала и начала спать всю ночь гораздо раньше, чем я, вероятно, того заслуживала. Она как будто следовала книжке о детях, которую я тогда читала, и преодолевала каждый рубеж ровно тогда, когда должна была.

Коннор улыбается:

– Кажется, она замечательная девочка.

– Ага, она и правда замечательная. Мне так повезло с ней. Я ведь так и не поблагодарила тебя должным образом за то, что ты позаботился о ней, когда она повредила руку. Ты нашел ее и привел домой. Для меня это много значит.

Коннор мягко раскачивает качели.

– Я бы никогда не оставил ее в таком состоянии. Да и я не то чтобы сильно люблю этот город, а она скрасила мое вынужденное возвращение сюда.

– Почему ты его не любишь?

Он пожимает плечами:

– Здесь слишком много воспоминаний.

Сказав это, Коннор на несколько секунд замолкает, а потом будто переключается:

– Знаешь, моя мама делала это каждое утро.

Я смотрю на него, пытаясь понять, что он имеет в виду.

– Она сидела здесь, – продолжает Коннор, – на этих качелях, и наблюдала за рассветом. Помню, как старался проснуться пораньше, чтобы прийти сюда с ней. Мама говорила, что в такие минуты ее совершенно ничто не беспокоит.

Я улыбаюсь, когда представляю его маленьким мальчиком, который приходил сюда, чтобы просто посидеть рядом с мамой.

– Думаю, детям важно проводить время со своими родителями. Мы с Хэдли всегда беседуем перед сном. Надеюсь, в будущем она тоже будет об этом вспоминать.

– С каждым из нас, братьев, мама проводила время по-особенному. Она пыталась сделать каждый наш день счастливым. Но ее не стало, когда мне было примерно столько же, сколько Хэдли.

Я касаюсь его руки:

– Мне так жаль, что ты потерял ее. Я видела твоего отца, но мне не удалось хорошо его узнать. Судя по всему, твоя мама была замечательной женщиной. Хотела бы я с ней познакомиться.

– Моя мама была святой. Я многого не помню, но те воспоминания, которые остались… они для меня все.

– Понимаю, о чем ты. Я тоже потеряла маму и знаю, как это тяжело. Она бы очень гордилась тобой сейчас. Да, мы друг друга совсем не знаем, но все то, что я увидела за последнее время, говорит о том, что ты хороший человек.

Как бы это объяснить… С тех пор как Коннор вернулся в мою жизнь, все поменялось. Может, это ничего и не значит; а может, это вселенная так намекает мне, что я облажалась, когда оставила его спящим в гостиничном номере восемь лет назад; или это родители подают мне знак свыше. Что бы это ни было, но за прошлую неделю Коннор помог мне больше, чем кто-либо другой с момента моего переезда сюда.

Он спас мою дочь и теперь меня. Он добр, и с ним я не чувствую себя маленькой и слабой. Даже сейчас Коннор ведет себя крайне деликатно: не давит, не учиняет допрос – мы разговариваем на отвлеченные темы.

Я так долго задавалась вопросами о нем, и вот он здесь. Появился ровно в тот момент, когда мне нужен был кто-то рядом.

Когда Коннор снова смотрит на меня, его взгляд кажется затравленным.

– Я правда надеюсь на это. Мы с братьями всегда старались жить так, чтобы она нами гордилась.

– Расскажи мне еще что-нибудь о ней, – прошу я.

Лучше поговорим о его маме, чем о моих родителях или о том, что случилось.

– Она пекла самые лучшие пироги. Каждый из нас получал на день рождения свой любимый пирог вместо торта. Даже подарки нас не волновали – главное, чтобы был пирог.

– Какой был твой любимый?

– Яблочный.

– У Хэдли тоже, – улыбаюсь я и снова смотрю в сторону окна. – Эта девчушка может сама справиться с целым пирогом. Конечно, мой по вкусу наверняка не настолько хорош, как у твоей мамы, но…

– Уверен, он идеален, Элли.

Я закусываю губу, чтобы та не дрожала, но это все слишком. Я больше не могу.

– Боже, Коннор, я ведь могла умереть, и кто бы тогда готовил для Хэдли пироги? Что бы с ней случилось, если бы… если бы ты не пришел? Как бы я простила себя за то, что ее мир в одночасье рухнул?

– Но ты не умерла, ты сейчас здесь.

Вина и боль бесконечно атакуют меня, оставляя в напряжении. Я так старалась предотвратить худшее, но ошиблась.

– Мне не стоило уходить от Кевина этой ночью. Если бы я была умнее и подождала…

– Чего? Что, как ты думаешь, случилось бы тогда, Элли? Мужчинам, которые используют кулаки против тех, кто слабее, плевать, когда это делать. Ты правильно поступила.

Я вытираю слезы с лица:

– Нет, неправильно.

Теперь он смотрит в сторону Хэдли, а потом вновь поворачивается ко мне.

– Ты поступила так, как было нужно, ради нее. Ты не дала ему навредить ей. Ты поставила Хэдли превыше всего, чтобы у нее всегда был пирог.

В груди болит, и дело не только в травмированных ребрах. Я чувствую себя беспомощной, растворяюсь, будто утренняя дымка, становлюсь ничем. Я так испугалась, что Кевин сдержит свое слово, что сама предоставила ему возможность именно это и сделать.

– Я пообещала себе, что, если он когда-нибудь тронет Хэдли, я уйду. Я поклялась, что никто и никогда не сделает ей больно, и посмотри…

Глазами, полными слез, я наблюдаю за малюткой, спящей на диване. Она укутана в одеяло, и лучик солнца освещает ее лицо.

– Я нарушила свое обещание и подвела ее.

Но я сделаю все, чтобы это больше не повторилось.

11. Коннор

– Прямо сейчас мы обещаем друг другу, – говорит Деклан, пока мы соединяем руки, образуя круг, – мы клянемся, что никогда не будем как он. Мы будем защищать все, что нам дорого, а еще никогда не женимся и не заведем детей. Согласны?

Шон быстро кивает:

– Да, мы никогда никого не полюбим, потому что можем стать как он.

Джейкоб крепче сжимает мое запястье:

– Мы никогда не будем использовать силу в гневе – только для самозащиты.

Я сильнее сжимаю пальцы вокруг рук Деклана и Джейкоба, давая свой обет:

– Мы никогда не заведем детей и не вернемся сюда.

После этого мы дружно трясем руками. Братья Эрроуд никогда не нарушают данных друг другу обещаний.

Столько лет я держался за эту клятву. В тот день мы разорвали порочный круг и обрели защиту. Я не позволял себе влюбиться или завести ребенка не потому, что думаю, будто чем-то похож на отца, но потому, что данное моим братьям слово – все для меня. Человек силен ровно настолько, насколько сильно его слово, и мое – нерушимо.

Но сейчас, сидя рядом с Элли, я понимаю, что все мои обещания ни хрена не стоят. Я бы каждое из них нарушил ради нее, и это до смерти меня пугает.

Я не смогу убедить ее в том, что она не сделала ничего плохого. Она будет держаться за ту правду, что живет в ее сердце и разуме. Уж я-то знаю, о чем говорю.

Однако меня все равно охватывает желание утешить ее. Она дрожит, и мне хочется прижать ее к груди, укрыть как от холода, так и от преследующих ее кошмаров. Не собирался переступать черту, но больше не могу себя сдерживать.

– Можно тебя обнять? – спрашиваю я, готовый к любому ответу.

Элли медленно поднимает взгляд и всем своим видом напоминает мне раненого зверя. Я снова злюсь, снова хочу на куски разорвать того, кто заставил ее испытывать страх. Он должен был любить, лелеять и оберегать ее.

– А ты хочешь?

Черт, да я сделаю все для нее.

Я поднимаю руку, приглашая ее.

Элли двигается очень медленно, айкая от боли, и я не шевелюсь. Только когда она наконец прижимается к моему боку и кладет голову мне на плечо, я укрываю нас обоих одеялом.

Мы оба молчим. Не думаю, что здесь нужны слова. Прямо сейчас я не смог бы вымолвить ни слова даже под дулом пистолета.

Она со мной. В моих руках. Позволяет мне ее утешать. Я не могу не отметить, сколько доверия ко мне она проявляет. Последние несколько часов были для нее адом, но она снова ведет себя очень храбро.

Мы вместе раскачиваемся, пока солнце продолжает подниматься, озаряя утреннее небо. Ее слезы уже пропитали мою рубашку, но я ничего не говорю. Плевать на рубашку. Я готов вечно так сидеть.

Может, она и сбежала от меня восемь лет назад, и в наших жизнях сейчас достаточно сложностей, но одно я знаю наверняка: Элли больше никогда не будет чувствовать себя беспомощной и сломленной. Я позабочусь о том, чтобы с этого дня и до самого конца она была в безопасности.

* * *

– Тебе правда совсем не обязательно меня подвозить, – говорит Элли в десятый раз, пока мы направляемся на предварительное слушание по делу ее мужа. – Ты и так уже много для нас сделал. Я могла бы пройтись.

Конечно, как будто я позволил бы ей идти пешком двенадцать миль до здания суда. Водить сама она пока не может из-за лекарств, которые принимает. К тому же мне сложно выпускать ее из поля зрения больше чем на час. Так что эта поездка в равной степени нужна и ей, и мне.

– Не надо постоянно это повторять. Если бы я не хотел быть здесь с тобой, я бы остался дома. Знаю, ты не можешь это понять, Элли, но прямо сейчас мне необходимо находиться рядом с тобой.

– Правда?

– Да. Захочешь, чтобы я пошел с тобой в зал суда, и я пойду; захочешь, чтобы остался здесь, – останусь. Я сделаю все, что тебе необходимо. Хорошо?

– Хорошо.

Они с Хэдли остались у меня лишь потому, что я смог убедить Элли в том, что кому-то нужно помогать ей передвигаться. Сама она едва ли в состоянии нормально ходить.

Врач подтвердил, что у нее сломано три ребра, а еще есть обширные кровоподтеки: отпечаток его ладони на руке, фиолетовая отметина на щеке… к счастью, обошлось без швов под глазом.

Я не намерен оставлять ее одну. Не потому, что хочу как-то контролировать, – просто хочу ее защитить. Но мне приходится держать себя в руках: Элли столько всего пережила, что я не могу лишний раз давить на нее или диктовать ей, что делать, даже из лучших побуждений. Не хочу стать еще одним мужчиной, который заберет у нее ее свободу.

Шериф Мендоса объяснил, что сегодня решится, останется ли Кевин в тюрьме до начала судебного процесса. Если его отпустят, я не знаю, как отреагирую, и не знаю, есть ли у Элли план на такой случай.

На парковке Элли тянется к ручке, чтобы выйти из машины, но вдруг замирает.

– Я не могу.

– Конечно, можешь.

– Нет, – говорит она. – Я не могу. Я не в состоянии даже смотреть на него.

Тогда из машины вылезаю я, обхожу ее, открываю дверь с пассажирской стороны и опускаюсь на корточки, чтобы быть с Элли на одном уровне.

– Он больше не навредит тебе. Сначала ему придется пройти через меня, чтобы хотя бы приблизиться к тебе.

Элли поднимает руку и на краткий миг касается моей щеки.

– Ты ничем мне не обязан, Коннор.

Я не совсем понимаю, что она подразумевает под этим.

– Я здесь вовсе не потому, что чувствую себя обязанным. Почему ты так думаешь?

– Все еще не знаю, почему ты это делаешь, – шепчет Элли.

– Потому что мне не все равно.

– Не все равно?

Как она может этого не замечать?

– Да, мне не все равно на тебя и Хэдли. Ты понятия не имеешь, сколько раз ты мне снилась, Элли. Я не знал ничего о тебе, даже имени; помнил только твое лицо и то, что ты спасла меня в ту ночь. Твоя улыбка, твои глаза, то, что ты дала мне веру и надежду, когда я сам их утратил, – все это поддерживало меня. Я снова и снова вспоминал нашу встречу, мечтал о моем ангеле, который спустился с небес и заставил меня жить. Так что я делаю все это, потому что не могу иначе, а еще потому, что ты чертовски храбрая и сильная. Ты забрала Хэдли и ушла. Ты знала, что нужно рискнуть, и ты это сделала. Давай сделаем это и сейчас: ты зайдешь в здание суда с гордо поднятой головой, а я буду рядом.

Элли тяжело вздыхает, на ее лице заметно смятение.

– Ты говоришь такие вещи… – голос срывается, и ей приходится прочистить горло. – Я вовсе не храбрая, но хочу такой быть. Мне нужно столько всего тебе сказать, но в моей голове такой хаос.

– Я ни о чем не прошу. Лишь хочу, чтобы ты знала, что ты не одна.

– А я хочу быть той женщиной, которую ты во мне видишь.

Я понимаю, каково это, поэтому встаю и протягиваю ей руку со словами:

– Тогда покажи мне ее.

12. Элли

Я беру Коннора за руку и выхожу из машины. Мы идем с ним рядом, и я подпитываюсь от него смелостью. Хотя он думает, что это я храбрая. Он не смотрит на меня как на глупую девчонку, которая была слишком слабой, чтобы уйти от деспотичного мужа. Коннор видит во мне женщину, которая поставила на первое место своего ребенка и ушла тогда, когда ему грозила опасность.

Что ж, мне правда нужно быть сильной, даже если больше всего хочется спрятаться в машине.

Когда мы подходим к дверям суда, то видим окружного прокурора Нейтана Хикса – он и есть тот самый бывший друг Кевина.

– Элли! – восклицает он.

Я крепче хватаюсь за Коннора.

– Привет, Нейт.

Он смотрит на меня, и весь напрягается, когда замечает синяки и порезы, которые я не смогла спрятать. Потом он переключает внимание на моего спутника, и его глаза расширяются.

– Коннор? Коннор Эрроуд?

– Давно не виделись, Нейт, – Коннор тянется, чтобы пожать ему руку.

– Несколько лет. Ты уехал из города, и больше никто о тебе ничего не слышал. Рад тебя видеть. Боже, поверить не могу, что это правда ты!

А вот Коннор, кажется, не очень-то рад встрече: все знают, что Нейтан тот еще кретин.

– Я так понимаю, ты прокурор? – спрашивает он.

Я начинаю немного подрагивать, и Коннор сжимает мою руку.

– Да, это так. Не знал, что вы с Элли знакомы…

– Он живет по соседству, – подключаюсь я, – и… ну уверена, ты прочитал, что именно Коннор пришел мне на помощь.

– Да, конечно. Я почему-то не сложил одно с другим, – признается Нейтан. – Что ж, рад, что вы оба здесь. Скоро мы узнаем, останется ли Кевин под стражей.

Мои пальцы тут же сжимают руку Коннора. Нейтан может повлиять на это дело. Что, если он не на моей стороне?

– То есть мистер Уолкотт? – уточняет Коннор, чувствуя мою тревогу. – Мужчина, который избил свою жену, сломал ей три ребра и оставил кучу синяков. Верно?

Нейтан ощетинивается и прочищает горло.

– Да, прошу прощения, Элли, это все немного странно. Я знал, что вы с Кевином ссоритесь, но даже представить не мог, что он применяет насилие. Мы намерены ходатайствовать о том, чтобы он оставался под стражей до начала судебного разбирательства ради вашей с Хэдли безопасности. Вердикт, скорее всего, будет зависеть от протокола шерифа и от твоих сегодняшних показаний.

– Каких показаний? – удивляется Коннор.

– Я ничего не понимаю… – бормочу я. – Шериф Мендоса уже объяснял мне что-то, но, честно говоря, это все слишком. Я… прости… я не должна быть в таком замешательстве.

– Не извиняйся, – успокаивает меня Нейтан. – Ты через многое прошла, так что буду рад еще раз тебе все объяснить. Смотри, сегодня мы должны доказать судье, что у нас есть достаточно оснований для открытия дела. Если он решит, что их не хватает – но у нас их стопроцентно более чем достаточно, – то может отклонить заявление. Вот почему тебе необходимо было прийти.

Все это просто парализует меня. Мало того, что у меня до сих пор голова кругом от произошедшего, так теперь еще нужно предстать перед судьей и рассказать обо всем. Мне придется пережить этот кошмар вновь на глазах у всех, и это еще только предварительное слушание! Сколько же раз нужно будет об этом вспоминать до разбирательства…

Коннор весь напрягается.

– Что нам делать, Нейт?

Нейтан немного выпячивает грудь и поворачивается ко мне.

– Чего ты хочешь, Эллс? Мне требовать, чтобы Кевина оставили под стражей, или же найдется кто-то, кто внесет залог?

– Я не хочу, чтобы его выпускали, если ты об этом.

Они не могут отпустить его. Если они это сделают, он точно убьет и меня, и Хэдли. Он ни за что не оставит нас в покое.

Пульс учащается, и меня трясет так сильно, что я боюсь сломать зубы. Я так надеялась, что его не отпустят. Куда мне бежать, если что? Где нам с Хэдли спрятаться от него?

– Элли? – Коннор встает передо мной. – Элли, успокойся.

Но я не могу взять себя в руки. Я снова вижу Кевина: его глаза в тот момент, когда он надвигался на меня. Боль в теле усиливается – все словно повторяется. Я отталкиваю Коннора и собираюсь бежать отсюда прочь.

Нужно забрать Хэдли и выбираться отсюда к чертовой матери. Я была такой дурой. Нужно было бежать раньше!

– Элли, послушай меня… – говорит Коннор, медленно приближаясь с поднятыми руками. – Прямо сейчас мы должны пойти туда и сказать судье, почему его нельзя выпускать. Хорошо? Если не получится, тогда мы придумаем другой план. Он не приблизится ни к тебе, ни к Хэдли. Слышишь меня? Он и шага не сделает в твою сторону. Я буду здесь, рядом с тобой.

– Мне нужно уйти, – продолжаю твердить я.

– Если ты сейчас уйдешь, его точно отпустят, – подает голос Нейтан. – Я понимаю, что ты с ума сходишь от страха, и собираюсь запросить непомерно высокий залог. Он не выйдет, если у него не будет этой суммы на руках или кто-то не будет готов заплатить за него.

Я нервно смеюсь:

– Нет, ты не понимаешь. Я ничего не знаю о его финансовых возможностях, Нейт. У меня нет доступа к нашим счетам. Кевин выдавал мне небольшую сумму на покупку продуктов, и это все деньги, которые я видела. У него на счету могут лежать миллионы, ведь он как-то упоминал, что ферма начала приносить прибыль. Кроме того, в наследство вместе с землей ему достались еще и деньги, и я не представляю, сколько их у него может быть.

От этого признания меня начинает тошнить. Правда такова, что у Кевина может быть столько денег, что хоть жопой жуй; он может выписать чек и сегодня же отправиться домой. И что тогда?

Нейтан что-то бормочет сквозь зубы.

– Элли, у него должна быть эта сумма при себе, – слышу наконец я.

– Он не может перевести их или получить в банке? – вмешивается Коннор.

– Нет, но это не означает, что он не может попросить кого-то другого внести залог.

Я не могу оставаться в этом городе, если есть вероятность, что он выйдет. Кевин выследит меня, и тогда я труп. Даже Коннор меня не защитит.

– Ты можешь повлиять на исход, – Коннор мягко кладет руки мне на щеки, заставляя посмотреть ему в глаза. В них я вижу понимание и надежду. – Ты можешь справиться с этим только шаг за шагом. Хэдли в безопасности: она в школе, и за ней присматривает помощник шерифа. Прямо сейчас ты дашь показания и объяснишь судье, почему Кевина нельзя выпускать. Если ты этого не сделаешь и просто убежишь, то придется бегать вечно, Элли. Поверь мне: это никогда не закончится, если ты не встретишься с этим лицом к лицу. Ты должна сделать это ради себя и Хэдли.

Я пытаюсь перевести дыхание и осмыслить его слова.

Он прав.

Я должна.

Мне нужно отстоять себя и Хэдли. Это все ради нее.

– Хорошо, – говорю я дрожащим голосом.

Нейтан тоже подходит ближе.

– Я сделаю все возможное, чтобы добиться нужного нам решения.

– Спасибо, – я качаю головой, прогоняя слезы.

Парни берут меня под руки, и мы вместе заходим в здание суда. Я молюсь, чтобы у меня все получилось.

* * *

Я испытываю лишь отвращение, пока слушаю, как шериф Мендоса и затем Коннор дают показания, пересказывая события той ночи – каждый своими словами. Может показаться, что это сюжет фильма ужасов, только вот это реальность. Это моя жизнь. Я та девушка, которую они описывают избитой и лежащей на полу.

Нейтан долго демонстрирует судье, насколько все было плохо той ночью, повторяет некоторые факты из показаний, вкратце рассказывает и про то, что я говорила ему о счетах Кевина.

Коннор сидит со мной, он не прикасается, но… рядом.

– Прошу вызвать истицу для дачи показаний.

– Он не может навредить тебе, Элли. Будь сильной и просто расскажи правду, – раздается низкий голос Коннора у моего уха.

Я проглатываю накативший ужас и фокусируюсь на том, что передо мной. Там стоит Нейтан, так что я смотрю на него.

Сегодня он настойчив и непреклонен. Я больше не переживаю, что Нейтан когда-то был другом Кевина. Он явно на моей стороне.

Защита не смогла пробить брешь в показаниях шерифа Мендосы и Коннора. Я последняя, кто должен выступить. Молю Бога о том, чтобы нервы не сдали и мне не стало плохо.

Я подхожу к трибуне и произношу то, что просит судебный пристав. Далее подключается Нейтан.

– Миссис Уолкотт, – обращается он ко мне, – не могли бы вы рассказать нам о том, что произошло той ночью?

Я сплетаю пальцы, прикрываю глаза и начинаю говорить.

Я рассказываю им обо всем: о каждом грубом слове, каждой угрозе в мой адрес, каждом ударе; описываю, как Кевин хватал меня за волосы и пинал, как дергал и швырял, словно куклу. Слезы катятся по моему лицу, но я не замолкаю, даже когда меня начинает трясти. Просто продолжаю говорить.

– Я думала, что умру, что вижу свою дочку в последний раз. Мне было так больно, когда он бил и пинал меня…

Чувствую себя вконец опустошенной. Сил ни на что не осталось, но я все-таки заставляю себя посмотреть на Нейтана. Его губы дрожат, но он справляется с собой и протягивает мне салфетку.

– Благодарю вас, миссис Уолкотт.

Затем он поворачивается к судье.

– Ваша честь, основываясь на свидетельских показаниях и представленных доказательствах, мы ходатайствуем о том, чтобы мистер Уолкотт был заключен под стражу без права внесения залога, поскольку он давал угрожающие жизни обещания в отношении миссис Уолкотт и их дочери.

Судья кивает:

– Сначала выступит сторона защиты, затем я оглашу свое решение.

Адвокат Кевина встает, застегивает пиджак и направляется ко мне.

– Миссис Уолкотт, вы пережили столь травматичный опыт.

– Да.

– И такого, кажется, никогда раньше не случалось. Я прав?

– Нет, случалось, – возражаю я.

– Правда? Когда?

Я облизываю губы, чувствуя боль в животе, потому что понимаю, к чему он ведет.

– Мой муж неоднократно бил меня, но я никогда об этом не сообщала.

– Так ли это? Быть может, это лишь легенда, которую вы состряпали вместе со своим любовником, чтобы сбежать?

Я возмущенно открываю рот:

– Прошу прощения?

– Вы и мистер Эрроуд состоите в отношениях, не так ли?

– Нет, конечно! Он недавно сюда переехал.

Я ловлю пристальный взгляд Коннора и вижу, как сжимаются его челюсти.

А ведь это те же бредни, что нес Кевин в ту роковую ночь.

– Ясно, – кивает адвокат. – Тогда получается, что мужчина, бывший вашим мужем на протяжении восьми лет, просто… слетел с катушек? Ведь все же у вас, миссис Уолкотт, нет доказательств, что он ранее совершал нечто подобное. И давайте будем честны: кому-то может показаться странным такое совпадение. Посреди ночи вы оказываетесь на улице, а чуть позже мужчина, в романе с которым, по вашим же словам, вас обвиняет муж, совершенно случайно, – на последних словах он изображает пальцами кавычки, – спасает вас?