Читать книгу "Крис Дарэл – Безымянный солдат потерянной страны"

Единственные существа на Земле, которые живут искренностью и беззаботностью – это дети. Их выделки носят особую энергию: энергию света, тепла, добра; их жажда жить, ошибаясь и поднимаясь, ни с чем не сравниться.

Но бывают случаи, когда энергия закупорена, жизненные силы ослаблены, а желания не выделяться хватит на несколько стеснительных людей. Бывают дни, когда мать хочет отказаться от своего ребёнка, хочет оставить его одного… Жизнь предполагает жить с верой и надеждой в счастливое будущее, но, когда растишь ребёнка-инвалида, для этого требуется немалых усилий и терпения.

Эрик вспоминал, как однажды на его месте была другая девочка. В Санкт-Петербурге, рядом с его домом на детской площадке всегда играли детишки. И мальчишки, и девчонки, они бегали, играли, прятались, носились, сломя голову, или просто ходили одиноко…

Как-то вечером Эрик сидел на скамейке, без какого-либо желания идти домой. В этот день он познакомился с Верой. Эта девочка была с небольшими отклонениями по здоровью, она болела синдромом Дауна. По её родителям было видно, что их дочь в ближайшие годы будет в безопасности. Они старались уберечь её от всех опасностей, но жизнь от этого краше не становилась. Эта девочка не боялась упасть, поцарапаться, она больше всего боялась насмешек ровесников. Дети бывают слишком жестокими, сами этого не понимая. А девочка, которая ненавидит мир, ненавидит окружающих, после насмешек, ненавидит себя саму. Сложно тем, кто выделяется из толпы; им сложно угодить обществу, когда замечают лишь особенности, а не саму личность. Многие считают и мечтают, что нужно жить как все; что люди, которые выделяются из толпы, им просто чего-то не хватает в жизни… как будто, своим внешним видом они призывают толпу обратить на них внимание, когда другие, только и мечтают, чтобы раствориться и спрятаться среди людей.

Эрик придерживался мнения, что каждый человек прекрасен и индивидуален. А некоторые недостатки должны покрываться достоинствами человека. И на самом деле слепых людей больше, чем думают, ибо в человеке нужно рассматривать не внешность, а душу…

Эрик тихо сидел, наблюдая за детской суматохой. Он видел перед собой самых счастливых людей на свете. Беззаботная жизнь, наполненная смехом, весельем и задором. Бешеные гонки на велосипедах, нескончаемые игры в прятки, катание на качелях «солнышком»… любое занятие в детстве приносило намного больше эмоций и радости, чем спустя десятки лет. Человек стареет, когда ему не за шестьдесят, а когда пропадает желание пошалить и нашкодить. Это чувство способно превратить серый день в радужный концерт. Это чувство поднимает над землёй, позволяет парить, не думая. И даже инвалидное кресло не сможет удержать порыв беззаботного веселья, главное, чтобы рядом были те, кто сможет этот порыв поддержать. Без поддержки, как без надежды. Если тебя принимают таким, какой ты есть, инвалидное кресло превратится в колесницу. Главное, чтобы поддержали…

Эрик смотрел перед собой, как на белый лист с маленькой чёрной точкой, а, поменяв, ракурс, увидел чёрный силуэт на белом полотне. Это была Вера. Стеснительная девочка с сильным именем. И совсем одна. Без друзей… Эрику было жаль эту девочку не по болезни, а из-за одиночества. Одиночество – худшая из болезней, от которой лекарство лишь одно… Ты вроде есть, тебя видят, но тебя нет ни для кого.

Эрик хорошо понимал Веру, судьбы их были похожи. Поэтому до самых костей одинокий парень переживал за одинокую девочку. Переживал, сочувствовал, боялся…боялся, что кто-то захочет воспользоваться беспомощностью Веры. Лучше никогда не бояться, страхи чаще всего оправдываются и сбываются…

На площадке играли ребята, чуть старше Веры. Их внимание полностью владела игра, а когда она закончилась, оно овладело «чёрным силуэтом». Сначала просто началась беседа, все смеялись, у всех была улыбка… кроме Веры. Её глаза скрывались в кудрявых волосах, где им помогали веснушки, которые осыпали всё личико девочки. Со стороны выглядело, что Вера – это экспонат, который трогают руками, да ещё и высмеивают. Обычному человеку сложно смотреть на подобные издевательства, а когда дома самый родной человек переживает что-то подобное – это режет сердце тупым остроконечным ножом.

Эрик видел издали, что Вера начала плакать. «Как они на такое способны?»-пробежали мысли в голове. «Почему они просто не могут поддержать, дать почувствовать себя своей?» Руки у Эрика начали потеть, а сердце сильнее биться. Парень может поколебаться, но мужчина не имеет права ни на минуты трусости. Рука Эрика дрогнула, и он пошёл в сторону конфликта.

Кость к косточке, сустав к суставу – до того были сжаты руки в кулаки у Эрика, что простора там не было даже у воздуха. Сердце стучало и выпрыгивало. Расстояние уменьшалось. Время замедляло свой ход…

Эрик подошёл в момент, когда «красочные» обзывательства вытекали с жуткой вонью изо рта главного задиры.

– Тебе нечего тут делать уродина…

– Эй, стоп стоп. Что тут происходит?! – с этими словами Эрик начал диалог.

– О, спаситель пришёл. – с жутким недовольством прозвучала реакция.

– А что, есть от кого спасать? Чего вы пристали к этой девочке?

– Тебе какая разница?! Мы что к тебе лезем?

– Ну считай, что если задел её, то задел и меня, – настроение диалога поменяло ход, в воздухе стал отчётливо чувствоваться запах агрессии; Вера, стояв за спиной Эрика, чувствовала только страх.

– Слушай, к тебе претензий никаких. Шёл бы ты своей дорогой. Мы сами разберёмся без всяких затычек.

– А я сюда и шёл. Если есть, что сказать по существу – говори, если нет – не смею вас задерживать, а то блеяние уже надоело.

– Блеяние?! Ты хоть знаешь, с кем разговариваешь? Сначала эта уродина кривляется, портит красоту окружающего мира своим присутствием, а теперь и ты? Мальчик – выручайчик? Да мне стоит только пальцем…

Только рука задиры поднялась вверх, Эрик резко схватил шею и прижал его к ближайшему дереву. Все остальные ребята подались вперёд, но:

– Стоп! Только дёрнитесь! В момент на его месте окажется следующий, – Эрик метнул взгляд, пронизывающий молодое глупое сердце. – А теперь, слушай меня ты. Сейчас в моих руках находится твоё будущее: произнесёшь ли ты когда-нибудь ещё хоть звук или нет, – и рука Эрика немного сомкнулась около кадыка неприятеля. – Я советую тебе, точнее, настоятельно рекомендую закрыть свой рот, откуда воняет не пойми чем, забрать своих соратников и уйти по добру по здоровью.

Эрик на протяжение всего монолога смотрел ему в глаза. Взгляд мужчины против бегающих глазок мальчика. Эрик видел, что вся правда этого обидчика на словах, а на деле и без поддержки – чистый ноль. Эрик разжал руку. Забияка отшатнулся на пять шагов назад, а после некоторого молчания его соратники подняли на ноги и диалог продолжился:

– Ты думал, что можешь меня напугать? – с бегающими глазками продолжил обидчик. – Не на того напал. А может ты просто любишь ублажать уродливых шлюх, показы…

–…

…

…

Продолжения не последовало. Кость к кости, сустав к суставу, рука дёрнулась и оставила свой след на физиономии оскорбителя, который оказавшись на траве, заплакал, прикрывая руками лицо.

Больше Эрик ничего не видел, он, взяв за руку Веру, отправился в сторону спокойной мирной обстановки. Глаза искали родителей Веры, но почему-то их было не видно. Отойдя на некоторое расстояние, Эрик остановился и обратился к Вере:

– Не слушай их. Они ещё очень глупы. Ты симпатичная девушка со своими изюминками, не похожая на всех остальных. Но это не значит, что ты хуже, ни в коем случае. Вера, у тебя очень красивое и сильное имя. Ты не должна плакать, для них нет повода. Ты должна поверить мне: ты ничем не хуже их, ты даже лучше. Помни об этом… А, вот я вижу и твоих родителей.

Где-то в ста метрах от себя, Эрик увидел две бегущие фигуры с беспокойными криками «Вера».

– Ой, спасибо вам большое, что присмотрели за нашей Верочкой, – с такими словами подбежала мама девочки, обнимая свою кровинку.

– Да ничего особенного. Постарайтесь больше не оставлять её одну.

– Ничего не произошло? – с обеспокоенными глазами встревожилась мама Веры.

– Всё хорошо, без происшествий. Она просто испугалась, что вас нет рядом. Берегите её, она у вас уникальная. Я пойду. Всего хорошего. До свидания, Вера.

Эрику стоило сделать пару шагов в другую сторону, как его талию обхватили две маленькие девичьи ручки, и крепко-крепко прижались в объятье. Эрик этого не ожидал, как и родители девочки. Дети, как Вера, уникальны по своей природе, им сложнее влиться в коллектив, они более недоверчивы ко всем людям, кроме родных. Это объятие означало куда больше, чем могло показаться на первый взгляд. Обняв чужого человека, Вера доверилась всем сердцем и душою этому человеку; она подарила свою надежду и искреннюю благодарность; она согрела и отогнала своей искренностью все лишние крадущиеся занозы из сознания молодого человека, который понял, что совершил не просто действие, а поступок, который соединил воедино два одиноких сердца…

Эрика тронуло это объятие до самых потаённых уголков души. Большие чёрные глаза, наполненные любовью к жизни и страхом перед людьми. Эрик хорошо знал этот взгляд, так на него смотрела маленькая сестра, родной человечек. Маленькая Нэделин. Она была лучшим подарком от родителей на его десятый день рождений, в тот же самый день. Маленькая весёлая Нэделин. Её смех всегда поднимал настроение окружающим, вызывая на лице искреннюю улыбку. Она заражала всех своей энергетикой, которая способствовала тому, что окружающие забывали о недостатках здоровья девочки. Болезнь ДЦП и сильная глухота. Поначалу родителям было очень сложно. Принять ребёнка с повышенными потребностями – это большая ответственность. Но это и большая радость. Эрик часто вспоминал за эти одинокие недели, как они с мамой учились говорить на «кончиках пальцев». Этот алфавит позволял прожить слова всем телом. Но, вспоминая все эти моменты, Эрик любил особенно вспоминать один день. Когда его Нэделин исполнилось шесть лет, они с мамой приготовили ей сюрприз. Эрик написал песню, а мама поставила танец, точнее сурдотанец. «Почему бы нам не оживить слова, сынок? Почему бы нам не заставить их парить как бабочки над лугом?» – спросила тогда Эрика мама. Он согласился, с маленьким сомнением. Но эффект этого танца на Нэделин не описать никакими словами. Это было безграничное счастье, искренняя детская радость, которую не описать ни через эмоции, ни через слова…

Слова, исходящие через голос, волнуют сознание кроткими нотками, а через кончики пальцев – собственной фантазией. Сурдоперевод – это возможность нуждающимся услышать и «увидеть», если не часть жизни, то некоторые её гранённые силуэты. Люди, владеющие знанием такого алфавита, говорят не только словами или взглядом, они говорят сердцем. Ведь, чтобы были слышны жесты, ты должен услышать их сам. А значит, каждая буква, спустившаяся с кончиков пальцев, прошла через глубину души – через собственное сердце.

Но что, если человек захочет, чтобы его слова парили, чтобы они жили своей жизнью? Кто способен оживить слова? Этот вопрос и сложен, и прост: только танец! Танцор передаёт историю, а сурдотанцор оживляет её. Каждое слово уже не слово, это роль, которую проигрывает актёр-сурдотанцор. Тысяча ролей, тысяча эмоций, тысяча слов… Один человек может воплотить в жизнь то, что другие способны только увидеть. Это человек с огромным безмерным сердцем. Это человек, переживший множество взлётов и падений, множество встреч и разлук; проживший множество жизней одной судьбой…

**********

Никогда не думайте, что ничего не происходит, что жизнь вокруг сера и неинтересна. Что даже люди вокруг навеивают только скуку и меланхолию. Всё дело в вас! Каждое мгновение что-то происходит. Всегда! Главное – это уметь увидеть. Если вы видите только холодные краски, в вашем сердце зиждиться меланхолия, а может даже депрессия. Всё дело в вас…

Эрик, сидя за кухонным столом, пытался уловить каждую секунду, за последние тяжёлые недели. Сейчас ему хотелось жить, дышать, творить. А главное – смотреть. Эрик не отрывал глаз от действий мамы. Он видел, как она поставила чайник на плиту и немного обожглась о спичку; как мыв тарелки, она понюхала, чем пахнет средство для мытья посуды… Мама делала, а сын лишь наблюдал.

За окном город шумел. Машины сквозили по дорогам, люди бежали непонятно куда, кричали и ругались. Жизнь кипела, но почему-то Эрику это не мешало. На кухне пахло едой и заботой. Разговаривал телевизор. Свистел чайник. У Эрика в голове никак не могла сложиться цепь «что да почему». Он пытался не думать, но это не так просто. Когда видишь человека, прикованного к постели, почти безнадёжного, когда в самые худшие моменты к тебе подкрадываются самые жуткие мысли, и когда всё это проходит в одночасье… Ты, сам того не понимая, начинаешь верить в то, чего не видишь: в удачу, сглаз, божественный промысел…

Каждый человек дышит кислородом, который никогда не увидит. Происходящие события попадают под анализ, самокритику. Но не всё можно объяснить, некоторые вещи ты, конечно, не знаешь, но… всегда это «но». Люди по-разному относятся к церкви, к религии, к Богу. Некоторые подразумевают общее между этими словами, а другие, отрицая одно, принимают по отдельности. В этих рассуждениях нет истины – одной общей правды, она для каждого своя. Отношение, вера, надежда. Люди приходят к пониманию или отрицанию, исходя из прошлого опыта, а жизненный путь у всех индивидуальный. Что есть религия для человека? Кто для него Бог? Ответы на эти вопросы каждый найдёт самостоятельно, когда настанет время.

Эрик, глядя на маму, на всё окружающее почему-то вспомнил сестрёнку, свою маленькую Нэделин. Бывают такие моменты, когда ты хочешь сказать человеку что-то, может даже не важное, даже если его нет рядом.

– Нэделин, я думаю о тебе, сестрёнка, – чуть слышно произнёс Эрик, но этого хватило, чтобы это услышала мама.

Что значит потерять человека? Вам никто не ответит на этот вопрос. Понять, что такое потеря, можно только самому. Для кого-то это трагедия, драма всей жизни, скорбь и беззвучная тишина, невыносимая мысль, непереносимое событие, время отчаяния и колющая боль, полная опустошенность, разорванность на осколки души… Это жизненный барьер, на котором ты теряешь частичку собственного сердца.

– Сыночек, – притихшим голосом обратилась мама, – надо будет навестить твою сестренку, – говорила, и каждое слово звучало как на срыве, срыве плача и отчаяния. – Поставим цветочки, посидим, поговорим…

Мама замолчала. Она боролась со слезами, не хотела, чтобы Эрик видел её, не хотела расстраивать его.

– Мама, ты в порядке? – чуть привстав изо стола, спросил Эрик, коря себя за воспоминание о сестре.

– Да да, всё хорошо, – утирая глаза, ответила мама. – Ой, я же совсем забыла, ты же любишь омлет с холодным молоком, я сейчас же схожу к Райзанам, и принесу бутылочку.

– Мама, давай лучше я.

– Нет нет, сыночек. Сиди и кушай. Я быстро. Хочу подышать свежим воздухом, – поцеловав в щеку, мама вышла из кухни. Эрик видел, что глаза любимой женщины до сих пор были мокрыми, и проклинал себя за сорвавшиеся слова…за бессмысленно пролитые материнские слёзы.

Никогда! Никогда… сердце не будет греть человека, который спокойно смотрит на материнские слёзы. Никогда детское сердце не сможет бесчувственно внимать драгоценное лицо, плачущего родного человека. Ведь слеза матери – это спичка в бушующий костёр души, это символ беспомощности сильного сердца, на которое дитя не сможет смотреть с сухими слезами. Это орудие и противоядие от множества болезней и ошибок. Это крупицы самого дорогого, близкого, покрытого нежностью чуда материнской любви.

Прошу вас, молю… сделайте всё достижимое и недостижимое, примите даже последний бой, но сохраните в неизвестности крупицы материнского сердца. Охраняйте, берегите. Не растрачивайте доверие родного человека. Молю вас. Это самое драгоценное, это самое важное. Слеза материнского сердца – это слеза чистейшего искреннего добра. Это знак безвозмездной материнской любви…

Эрик сидел, не притронувшись к тарелке. Его одолевали различные мысли. Он думал о маме, о том, что случилось и что предстоит пережить. Но в нём снова зажгла своё пламя надежда. Надежда на счастье… Надежда на то, что единственный родной человек будет жить и радоваться полноценной жизнью, что они снова будут проводить время вместе: смеяться, танцевать… Что их сердца будут биться, что это не конец.

Эрик сидел с глупой, но счастливой улыбкой. Он чувствовал себя пятилетним ребёнком, переисполненным безумной радостью. «Жизнь, как же ты прекрасна!»– произнёс Эрик про себя…Но он ошибался…

**********

Поворот. Стол. Окно. Крик. Голос. Сердце. Стук. Мысли. Нет. Нет. Сердце. Стук. Бег. Дверь. Дверь. Площадка. Сердце. Стук. Стук. Ступенька. Ступенька. Перила. Площадка. Нет. Нет. Стук. Стук. Ступенька. Площадка. Стук. Стук. Нет. Нет. Ступенька. Стук. Ступенька. Стук. Ступенька. Дверь. Крыльцо. Стук. Стук. Сердце. Стук. Не-е-е-е-е-т…. Мгновенно пронизывающая боль… Безвозвратно потерянная надежда. Глаза, наполненные душераздирающей болью и отчаянием. Бессмысленные слова посторонних. Женщина, лежавшая на асфальте в крови, его любимая женщина. Единственно любимая женщина… Её больше нет. Нет родного, самого любимого человека. Сердце не может остановиться. Щёки парня мокли от горячих слёз обжигающей боли. Эрик стоял на коленях, держа на руках любимую женщину. Он плакал и гладил волосы мамы. Плакал, но продолжал гладить маму. Он смотрел в открытые глаза, в открытые, но мёртвые. Эрик держал на руках тело, прижимая к себе, надеясь услышать биение родного сердца. Её волосы, её глаза, её руки…

– Господи, пожалуйста, пожалуйста, – сквозь слёзы пробивалась мольба. – Господи, не отнимай её у меня. Господи, пожалуйста. Она мне нужна, я не смогу без неё. Господи, пожалуйста…

Эрик не видел людей, обступивших его кольцом, он видел только родные глаза, такие красивые, такие любимые. Прижимая сильнее к себе, пытаясь согреть холодное тело горячим осиротевшим сердцем…

– Мамочка, любимая, почему? Но почему?? Но почему именно ты? Я люблю тебя, мама. Ты слышишь, я люблю тебя. Вернись ко мне, пожалуйста, мама. Мне страшно, я не смогу без тебя, мама. Мама, мама! – сквозь стекающие слёзы, прорывался крик разорванного сердца.

Подошедшие люди видели женщину на асфальте в луже крови от разбитой головы, лежащую на руках рыдающего мальчика, который, не останавливаясь, разговаривал и целовал прижатое к себе тело. Эрик целовал любимые щёки, любимый лобик, любимые руки… Он плакал и целовал. Надрываясь, он кричал от отчаяния, не выпуская из рук маму. Эрик боялся представить, что кто-то может забрать её у него. Любимую. Единственную.

Через считанные минуты, подъехала служба Скорой помощи. Они видели всю картину. Видели. Женщины плакали. Мужчины стояли, отводя мокрые глаза. Но они должны были делать свою работу. Они должны были забрать маму у сына. Двое санитаров попытались оттащить Эрика от мамы. Но это было невозможно. Эрик не отпускал тело, прижимая всё сильнее и сильнее, боясь отпустить её. Сердце безумно страдало, а руки дрожали, но не отпускали. Медсёстры решили вколоть Эрику успокоительного, чтобы облегчить его страдания и отделить от матери. Сделав укол, они наблюдали, как из последних сил сын пытался удержать маму, хватаясь за последние мгновения. Он целовал щёки, плача и дрожа. Он гладил волосы, целуя и плача. Эрик до последнего мгновения прижимал к себе родное тело. До последнего мгновения, пока препарат не подействовал и руки Эрика не разжались…

**********

Пустота… Пустые мысли, пустое существование… Боль превращает человека в дальтоника, лишая всех красок и обрекая на серое сосуществование с судьбой. Пустота… Опустошённость… Скорбь… Серое небо. Серые листья. Серая жизнь и осколки сиротского сердца. Когда теряешь кого-то из близких, ты теряешь частичку собственной памяти, души, а когда умирает последний любящий и любимый человек, то ты теряешь самого себя. Без корней дерево умирает, в попытках отрастить хоть один листочек. Память хранит кадры не только людей, но и взгляды и видение этих людей о тебе. Память о том, как ты рос, менялся, переживал и волновался; о том, как впервые сказал «мама»; о том, как ты жил…, и эта живая память умирает…

Сложно ухаживать за больными, а какого же держать на руках мёртвое тело?! Чувствовать, как остывает тело дорогого сердцу человека. Понимать, что ты больше никогда не услышишь любимого голоса, что никогда не сможешь рассмешить, что никогда больше…

Ощущение потери соизмеримо с колотой раной посередине груди или же со спины. Тебя пронзает холодная боль, режущая ткань и терзающая нервные окончания. А любые попытки врачей облегчить мучения, лишь обжигают края раны. Эрик чувствовал, как машина мчится в госпиталь. Всем телом он ощущал дрожь от дороги. Чувствовал, что больше не хочет никого и ничего видеть. Но темнота скрывает желаемое и открывает не желаемое глазу. Огни мелькающих фонарей, словно снаряды «Град», сыплющиеся на город. Мрачные тени домов, свет окон такие же холодные и нелюдимые. Люди, пары, дети… Слёзы молодой санитарки, впервые наблюдавшей за страданием и утратой человека. Слёзы, трогавшие, но бесполезные; они никак не смогут вернуть потерю.

Эрик дыханием пытался согреть руки, ему стало внезапно холодно. Всё тело покрылось «кратерами», дрожь пронизывала насквозь, словно промокший до нитки человек попал под холодный гнетущий ветер. Он молчал. Эрик мог попросить покрывало, но не хотел произносить ни слова. Молчание овладело разумом. Тишина помогала. Люди недооценивают смысла тишины, настоящего предназначения молчания. Отсутствие слов – это не показатель низкой эрудиции, а наоборот, показатель высокого уважения к словам. Молчать – значит дорожить произнесенными словами.

Дорога, фонари и пустота. И жизнь одинокая и отвергнутая. Жить для себя – это не жизнь. Человеку надо жить ради кого-то: человека, животного, Бога… А если же ты усомнился во всём? Если же тебе не хочется больше верить? Это перепутье дорог, где, стоя в самом центре крестовины, ты не видишь, что хочешь видеть, а видишь только то, что тебя окружает. А окружающий мир сер и мрачен без желания видеть; он слишком большой для одного одинокого мальчика…

«Как холодно, Боже. Как холодно. Мои руки, я почти не чувствую пальцев. Это неважно. Всё неважно и бессмысленно. Господи, почему ты забрал именно её? Почему? Зачем ты хочешь, чтобы люди страдали? Зачем?» – столько вопросов было у Эрика и ни одного ответа…

– Вот, возьмите покрывало, а то у вас уже губы синие, – протянула молодая санитарка Эрику, с выступившим на щеках румянцем.

– Спа-а-асибо большо-о-о-е, – голос у Эрика дрожал, также, как и руки.

– Да вы совсем озябли. Вот, возьмите мою накидку, её мне мама связала… Ой… Извините, – девушка покраснела ещё больше от выскочивших слов. Эрик взял в руки вязанную ткань и прижал её к лицу: от неё веяло материнской любовью. Слёзы не заставили себя ждать… Эрик видел, что девушка хотела помочь, но не знала чем. Он видел в карих глазах бескорыстное желание помощи. Он видел, и это тронуло его. Слёзы потекли по щекам. Прижавшись к накидке, он свернулся калачиком возле стены, обнимая её как свою любимую и единственную. Обнимая и плача… Бывают моменты, когда закрываешь глаза, не в силах смотреть перед собой. Там ничего не ждёт. Там никто не ждёт. Голая холодная стена. Туманные аллеи переулков. Грязные ставни и мёртвые фонари. Луна светит неброско и холодно. Повсюду слышны голоса, но не видно лиц. Всё спрятала зыбкая пелена тумана: мостовые камни, бордюры и улыбки. В такую погоду люди стараются не задерживаться на улице, где опасность может таиться за собственной спиной…

Эрик очень устал, но он не хотел засыпать. Его страшила мысль, увидеть в кошмаре свою маму, её смерть; пережить всё заново. Потеряв любимого человека, боль не проходит со временем, она меняется. Сначала ты чувствуешь себя опустошённым? Нет… сначала безумная ненависть и ярость, боль разрывает изнутри, словно колющий нож снова и снова проникает своим холодным лезвием в горячее бушующее сердце. Потом наступает «послевкусие боли»: немного притихшая песня скорби играет в сознание тихо и невзрачно, как будто её нет, но в этом и есть казус. Мелодия, чьи ноты не касаясь, не касаясь и вдруг коснувшись сердца, возвращает опустошённость и отчаяние в двойном размере, словно любимый человек снова погиб, и ты опять не смог ему помочь. И снова твои руки держат окоченевшее тело, и снова обжигают глаза слёзы скорби… А после – полная пустота. Холодная зудящая боль отступает, и выходит пустота безразличия. Человек становится слепым на эмоции и чувства. Не важно, где ты, с кем ты, что рядом…ты не живёшь настоящим, не отпустив прошлое. Словно проживая два времени: ты слышишь, видишь, но мысли остаются в другом времени. И они терзают снова и снова, возвращая чувства уныния, грусти и одиночества. Осиротевшее одиночество… два слова, слившие в один смысл один из самых ужасных страхов. Одиноко плестись, делая шаг за шагом в пустоту. В мир, где нет радости и любви, где нет тёплых объятьев и поцелуев, где нет человека, которому хочешь сказать «люблю»…

**********

Сон на грани с реальностью. Вокруг снуют туда обратно тени людей и белых халатов. Высокие и страшные белые халаты, от которых стоит стойкий запах формалина и страха. Многие люди боятся врачей, не имея на это причин; просто страх перед белыми халатами окутывает нас с детства. Если даже тебе за двадцать лет, и ты считаешь себя сформировавшейся личностью, всё равно, сидя у кабинета стоматолога тебя будет одолевать страх. При звуке бурмашины у тебя будет сводить зубы, и желание сбежать многократно возрастет. Но оправдан ли этот страх? Ответы каждый должен искать в своем прошлом, в детском сознании. По любой профессии есть как специализированные профессионалы, так и недоучки. Но некоторые специальности, как врач, не должны допускать «таких» деятелей, потому что в его руках находятся жизни и будущее людей. Врач должен чтить медицинскую этику, соблюдать традиции и любить свою работу. Если человек что-либо делает с любовью и желанием, это видят со стороны, ценят и восхищаются. А ежели ты охладел, то нужно вешать профессиональные перчатки на гвоздь, иначе ты будешь приносить только вред людям.

«Красный крест, белый халат…» и жизнь больше не будет прежней. Эрик находился в госпитале Coltea Михая Кантакузино. Окно в палате было открыто и оттуда доносился гул серого города. Шум машин, людские крики, снующая колготня… Но вновь прибывшему пациенту была безразлична судьба кого-либо. Он не думал ни о ком. Ни с кем не разговаривал. Он онемел как на слова, так и на эмоции. Его сердце закрыло ставни от всех людей… Эрик чувствовал только солёный привкус слёз. Ему не хотелось ни курить, запах дыма его больше не привлекал; ни есть, привкус еды вызывал только чувство рвоты. Он жил, но по самочувствию был на грани смерти. Так ему хотелось. Эрик не видел смысла жить, радоваться… больше не хотел ничего.

Кроме шума, исходившего из окна, голоса и звуки доносились за дверью. Там царила своя атмосфера. Многие пациенты были прикованы к постели из-за травм и заболеваний. Многие ходили по коридорам, нарушая тишину и покой других пациентов. Страшно… Все человеческие болезни по-своему страшны: одни отнимают конечности, другие органы, а многие и жизнь. Страх перед смертью – вот, что хорошо можно было ощутить в коридорах госпиталя Coltea. Эрик слышал, как пациенты просили обезболивающего или что угодно, лишь бы не чувствовать боль. Они и кричали, и плакали, и молились. Когда человеческая жизнь больше не зависит от её первообладателя, то сердце человека наполняется эмоциями чуждыми до заболевания. Человек начинает переосмысливать прошлые совершённые и несовершённые поступки, жалеть об утраченном времени, о несбывшихся мечтах. Болезнь подводит человека к черте, за которой лучшая переосмысленная жизнь, но, подводя, она не всегда позволяет делать человеку шаг, чтобы её перешагнуть. И на это человек никак не может повлиять.

– Парень, у тебя не будет закурить? – спросил у Эрика сосед по палате. – Нет? – в ответ Эрик молчал, не повернув головы. – Ну и ладно. Меня, кстати, зовут Григор, Григор Расигаги. Что с тобой случилось, друг? Ты белее мела. Наверное, что-то ужасное, коли ты не хочешь об этом говорить, – Григор не имел привычку молчать, даже, если был один.

– Тут у всех случилось беда. Я знал женщину, у неё был рак молочной железы, хотя грудь, я тебе скажу, на пятый размер дотянула бы. У многих тут переломы, сотрясения. Я вот попал в аварию: наложили семнадцать швов на голове, восемь – на ноге, да только гипс с руки сняли. Врачи мне что-то ещё про внутренние гематомы органов говорили, но я в этом мало что понимаю. Я тут видел даже детей. Одна девочка меня просто шокировала: на вид года три-четыре и ещё лысенькая, бледная, так жалко смотреть, – Эрик слышал каждое слово Григора и понимал чуть больше. Девочка, про которую рассказал сосед, болела скорее всего раком, ей делали химиотерапию. Монолог Григора немного утомил Эрика, но и дал возможность отвлечься от своих мыслей.

– Тут хорошая больница, как говорят одна из лучших в Бухаресте. Я думаю, эту девочку должны вылечить. Я стараюсь верить в это.

– Во что? – нарушил молчание Эрик.

– В то, что этой девочке станет лучше, – с улыбкой от радости, что его сосед не немой, ответил Григор.

– Зачем?

– Зачем что?

– Зачем ты веришь? Почему?

– Потому что я верю в то, что Господь сделает для этой девочки всё, как лучше для неё.

– Даже если она умрёт?

– Да.

– То есть, человек лишится жизни, окружающие его родные и близкие люди будут страдать, и это для всех лучше?!

– Прости меня, но ты тоже кого-то потерял?

– Это не твоё дело, – сказав, Эрик отвернулся к стене.

– Прости меня, я соболезную. И я чувствую, что не прав, что хочу продолжить этот разговор, но ответь либо мне, либо себе: ты веришь в Бога? И на кого ты злишься из-за смерти родного человека: на себя или на Бога? – с этими словами Григор замолчал на несколько мгновений, чтобы рассмотреть лицо Эрика; он понять, что он в раздумье, и вышел в коридор, где стояла своя атмосфера. А в палате и в глазах Эрика читался только один вопрос: кто виноват?

На другой вопрос Эрик знал ответ: да, он верит в Бога. Но с людьми всегда, на протяжение всех столетий, происходил тот факт, что из-за утраты вера начинала колебаться, а иногда и пропадать. Для человека это естественно. Он доверяет кому-то, доверяет свою судьбу и жизнь, а когда надежда и доверие разрывается на мелкие лоскутки с надписью «ложь», они перестают верить и начинают искать новое средство утешения. Эрик часто задавал себе вопросы «почему именно её», «чем он провинился», «за что он заслужил такие страдания» и ответов не было. Мальчик винил Бога, что тот не уберёг его маму от смерти, а иногда винил и себя… Он держал человеческую эпитафию на руках – последние мгновения жизни.