![](/books_files/covers/thumbs_240/malchik-kotoryy-risoval-koshek-idrugie-istorii-o-veschah-strannyh-i-primechatelnyh-160892.jpg)
Автор книги: Лафкадио Хирн
Жанр: Ужасы и Мистика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 8 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
Тин-тин Кобакама
Во всех японских домах полы в комнатах покрывают красивые, плетенные из тростника циновки. Стебли тростника в циновках так плотно подогнаны друг к другу, что раздвинуть их можно лишь при помощи ножа. Циновки меняют только раз в год и содержат их в чистоте. Дома японцы никогда не ходят в обуви, не пользуются стульями, в их жилищах нет привычной европейцам мебели. Они сидят, спят, едят и иной раз даже пишут, сидя на полу. Поэтому циновки должны быть всегда чистыми, и японских детей учат, едва только они начинают говорить, не портить и не пачкать их.
Японские дети – исключительные, особенные. Все путешественники – по крайней мере, те, кто писал о Японии в своих книгах положительно, – отмечают, что маленькие японцы куда более послушные и значительно менее озорные, нежели их английские сверстники. Они не пачкают и не портят вещи, никогда не ломают игрушки. Японская девочка не сломает свою куклу. Нет, напротив, она будет беречь ее и хранить даже тогда, когда уже станет взрослой женщиной и выйдет замуж. Когда она станет матерью и у нее появится дочка, то она передаст куклу своей малышке. И ребенок будет беречь куклу так же, как берегла мама, и хранить до тех пор, пока сама не вырастет; а затем наконец передаст ее своим детям, и те будут играть с ней столь же трогательно, как играла их бабушка. Я сам, рассказывающий эту историю для вас, видел в Японии кукол, возраст которых перевалил за сотню лет, а они выглядели так, словно были совсем новыми. Это показывает, каковы японские дети и почему полы в домах в Японии всегда чистые – дети не испортят и не поцарапают их, потому что озорство им несвойственно.
Закономерен будет вопрос: неужели все японские дети такие замечательные? Конечно нет. Есть среди них дурные, испорченные дети. Но их мало, очень мало. А что происходит с циновками в тех домах, где обитают эти негодные дети? Да ничего плохого не происходит, потому что есть фэйри, которые заботятся о циновках. Эти маленькие человечки пугают и дразнят детей, которые пачкают или портят циновки, или, во всяком случае, дразнили и пугали маленьких негодников в прошлом.
Я не очень уверен, остались ли еще фэйри в Японии: эти ужасные железные дороги и телеграфные столбы заставили многих из них бежать без оглядки. Но у меня есть одна маленькая история о них. Вот она.
Много лет тому назад жила-была маленькая девочка. Она была очень мила и красива, но, увы, очень ленива. Родители ее были богаты, и потому у них было множество слуг. Все слуги боготворили девочку и с радостью выполняли любые ее прихоти. Может быть, это и сыграло свою роль в том, что она выросла такой ленивой. Даже когда она повзрослела и превратилась в красивую женщину, слуги по-прежнему одевали и раздевали ее, расчесывали и укладывали волосы, и она всегда выглядела просто очаровательно. Никому даже в голову не могло прийти, что у нее могут быть какие-то недостатки.
Время прошло, она вышла замуж за храброго воина и ушла жить с ним в его дом. Но в доме ее мужа слуг было совсем немного, и это обстоятельство весьма угнетало молодую женщину – ведь у нее дома их было так много! Теперь она должна была делать то, что прежде для нее делали другие. Ах, как тягостно было самой одеваться, заботиться о своей одежде, стирать ее и штопать! Сколько труда и хлопот нужно, чтобы выглядеть красивой и опрятной, чтобы муж мог любоваться тобой! Но поскольку он был воином, то, когда армия отправлялась в поход, ему часто и подолгу приходилось бывать вне дома. И тогда она могла лениться столько, сколько ей было угодно. Родители мужа были немолоды и добродушны и никогда не ругали свою невестку.
Так вот, однажды ночью, когда супруг вновь отправился в поход и женщина осталась одна, какой-то странный негромкий звук раздался в комнате и разбудил ее. Спальню освещал лишь тусклый свет, исходивший от единственного бумажного фонаря, но она вполне отчетливо могла видеть то, что происходит.
А увидела женщина очень странную картину. Сотни маленьких человечков, всего лишь в дюйм ростом[28]28
1 дюйм равен 2,54 см.
[Закрыть], одетые в костюмы японских воинов, танцевали вокруг ее подушки. Все они были одеты в наряд, в который муж облачался только по праздникам. В Японии он называется камисимо и надевается самураями в торжественных случаях; его легко узнать по характерным накладным квадратным плечам. Волосы человечков были убраны особым образом и связаны у каждого узлом на затылке. В довершение каждый, как заправский самурай, имел по два крошечных, тоненьких меча. Все они смотрели на женщину и смеялись. И все танцевали вкруг ее подушки и пели одну и ту же незамысловатую песенку, повторяя слова снова и снова:
Тин-тин Кобакама
Ёмо фукэ соро, —
Осидзумарэ, Химэ-гимэ!
– Ия тон тон!
Что означало:
Мы – Кобакама:
Веселить вас будем в поздний час.
Нас сон принес. Спи, госпожа!
Ты не уснешь без нас!
На первый взгляд слова песни были безобидны, даже приятны, но очень скоро женщина поняла, что маленькие человечки жестоки и издеваются над ней. К тому же они постоянно гримасничали и корчили ей мерзкие рожи.
Она попыталась поймать хотя бы одного из них, но они неизменно ускользали и двигались так быстро и проворно, что ей никак не удавалось сделать это. Тогда она захотела прогнать их, но они не уходили и все время распевали одну и ту же песенку:
Мы – Кобакама:
Веселить вас будем в поздний час.
Нас сон принес. Спи, госпожа!
Ты не уснешь без нас!
И все время смеялись над ней. Тогда она поняла, что это фэйри – маленькие злобные духи, родственные гоблинам. Сделав это открытие, она так испугалась, что не смогла даже вскрикнуть от страха и словно онемела. Так они и протанцевали вокруг нее всю ночь до самого утра, а потом внезапно исчезли, словно растворились в воздухе.
Она постеснялась кому-нибудь сказать о том, что произошло ночью, – в конце концов, она была женой самурая и не хотела, чтобы кто-то узнал, как она испугалась.
На следующую ночь все повторилось – маленькие человечки пришли снова и вновь пели и танцевали. И так стало повторяться каждую ночь. Каждую ночь они появлялись в один и тот же час, который издревле в Японии называют часом Быка и который соответствует современным двум часам после полуночи. Поскольку посещения маленьких человечков не прекращались, женщина вскоре совсем ослабела – она почти не спала и очень боялась. Но фэйри не оставляли ее в покое.
Когда муж женщины вернулся домой, он очень расстроился, увидев ее в постели больной. Поначалу она боялась рассказать ему, что привело ее в такое состояние, опасаясь, что он станет смеяться над ней. Но он был так добр к своей жене, так мягко с ней разговаривал и так нежно ухаживал, что через некоторое время она все-таки отважилась рассказать о том, что происходит каждую ночь.
Выслушав свою жену, самурай не стал смеяться над ней, а, напротив, сделался очень серьезным и даже нахмурился.
Потом он спросил:
– В какое время они приходят?
Она ответила:
– Всегда в один и тот же час – в час Быка.
– Хорошо, – ответил ее муж. – Вечером я спрячусь и буду ждать, когда они появятся. Ничего не бойся.
Он спрятался, укрывшись за ширмой здесь же, в спальне, и принялся наблюдать сквозь щелку между створками.
Он терпеливо ждал, ни на минуту не смыкая глаз до часа Быка, и, когда сравнялось два часа ночи, маленькие человечки возникли все разом, появившись сквозь щели между циновками, устилавшими полы в комнате. Сразу же они принялись танцевать и петь:
Мы – Кобакама:
Веселить вас будем в поздний час.
Нас сон принес. Спи, госпожа!
Ты не уснешь…
Они выглядели так необычно и танцевали столь забавно, что самурай едва сдержал себя, чтобы не рассмеяться. Но, взглянув в лицо своей молодой жены и увидев, как сильно она напугана, он не стал этого делать. Он вспомнил, что почти все японские духи, фэйри и гоблины боятся обнаженного меча. Обнажив клинок, он выскочил из своего укрытия и бросился на маленьких человечков. В то же мгновение, едва увидев самурая, все они превратились… Во что бы вы думали?
В зубочистки!
И не было больше никаких маленьких человечков в нарядах самураев – только множество старых зубочисток лежали россыпью по циновкам.
Молодая женщина была слишком ленива для того, чтобы убирать за собой использованные зубочистки. Каждый день после трапезы она брала новую зубочистку, а потом, использовав, избавлялась от нее, засовывая под циновку. В конце концов фэйри, которые жили под циновками, рассердились и принялись мучить жену самурая, издеваясь над ней.
Кстати, в свое время и мать женщины видела маленьких фэйри. Как-то она засиделась до глубокой ночи и увидела их, но не растерялась, а сама на них напала! И что бы вы думали? Они превратились в сливовые косточки! Так и стало известно, что у одной маленькой девочки есть весьма дурная привычка. Она от нее избавилась и стала очень хорошей девочкой.
Значит, можно вспомнить и еще одну историю – о маленькой и очень ленивой девочке, которая любила есть сливы и имела обыкновение прятать косточки под циновками. Так она и делала. И никто не знал об этом до тех пор, пока маленькие фэйри не рассердились и не наказали ее. Каждую ночь очень маленькие, прямо-таки крошечные женщины – все они были одеты в яркие, красного цвета одежды с очень длинным рукавом – в один и тот же известный час появлялись словно из ниоткуда, принимались танцевать, строить рожицы и не давали девочке спать…
Но вернемся к истории о молодой женщине – жене самурая. Муж очень ругал жену. Ей было так стыдно, что она даже не знала, что и делать. Наконец позвали слугу и приказали собрать все зубочистки и сжечь их. После этого никогда больше маленькие человечки не возвращались и никого не тревожили.
Сокрытое во мгле
Из сборника «Shadowings», 1900
Примирение
Жил-был однажды в Киото некий молодой самурай. Так случилось, что его господин оказался в немилости. Вследствие этого самурай лишился службы и впал в отчаянную бедность. Затем обстоятельства сложились таким образом, что он был вынужден покинуть свой дом и отправиться служить властителю одной дальней провинции. Прежде чем покинуть столицу, самурай развелся с женой – доброй и красивой женщиной, надеясь, что новый союз поможет ему в продвижении по службе. Он женился на девушке из состоятельной семьи и отбыл к месту службы.
Его поступок, конечно, был продиктован легкомыслием молодости и жестокой нуждой, в которой пришлось существовать. Самурай еще не понимал, что любовь – это не то чувство, с коим легко расстаться, завязав новые отношения. Второе супружество не сделало его счастливым: характер у молодой жены был тяжелый и эгоистичный. Очень скоро мужчина стал тосковать по тем дням и той жизни, что вел в Киото. Затем он понял, что все еще любит свою первую жену, любит куда больше, чем способен полюбить вторую. И начал осознавать, как несправедлив и неблагодарен он был. Его раскаяние с каждым днем становилось глубже, угрызения совести лишали сна и покоя. Воспоминания о женщине, которую обидел, постоянно преследовали его. Он вспоминал ее мягкую речь, ее смех и улыбку, блюда, которые она готовила, ее манеры, ее неразговорчивость и терпеливость. Иногда во сне он видел, как она ткет пряжу – как тогда, когда она просиживала у ткацкого станка день и ночь, чтобы помочь ему в годы нищеты и скорби. Но еще чаще ему виделось, как она стоит на коленях в маленькой комнатке, где он ее оставил, и утирает текущие из глаз слезы рукавом изношенного халата. Даже в часы службы мыслями он возвращался к ней и постоянно спрашивал себя: как она живет, что сейчас делает? Что-то в его сердце говорило, что она не вышла замуж и сумеет простить его. И для себя он решил, что, как только сможет вернуться в Киото, сразу же разыщет ее – попросит прощения и вновь соединится с нею, сделает все, чтобы искупить вину. Но годы шли…
Наконец срок службы истек, и самурай мог распорядиться своей судьбой самостоятельно.
«Теперь я вернусь к своей любимой, – поклялся он себе. – Ах, какая глупость и какая жестокость, что я развелся с ней!»
Он расстался с нынешней женой и отослал ее к родителям под предлогом того, что у них нет детей, и тотчас же поспешил в Киото. Без промедления он отправился на розыски бывшей супруги – даже не переоделся, а пошел как есть: в пыльной дорожной одежде.
Уже наступила ночь – ночь десятого дня девятого месяца, когда самурай оказался на улице, где жила его первая жена. Город казался вымершим – было тихо, как на кладбище. Но луна светила ярко, все было видно, и он разыскал дом без труда. Он выглядел заброшенным: местами тростниковая крыша даже поросла бурьяном. Он постучал в дверь, но ему никто не ответил. Он обнаружил, что двери не заперты, и проник внутрь. Передняя комната оказалась совершенно пуста – даже циновки, что покрывают пол, отсутствовали. Холодный ветер задувал сквозь щели, через рваное отверстие в стене светила луна. Другие комнаты имели такой же нежилой вид. Похоже, дом был заброшен. Тем не менее самурай обошел все комнаты и наконец добрался до самой дальней – он знал, что эта комната была ее любимой, прежде ей нравилось здесь отдыхать. Подойдя к ширме, что отделяла помещение от остальных, он замер, потому что увидел слабый свет, что шел оттуда, пробиваясь сквозь бумагу. Он раздвинул двери и вскрикнул от радости: он увидел ее там – она склонилась над шитьем при свете тусклого бумажного фонаря. В этот самый момент она подняла глаза и встретилась с его взглядом. Со счастливой улыбкой она просто спросила:
– Когда вы вернулись в Киото? Как разыскали меня в этом пустынном доме?
Годы, казалось, совсем не изменили ее. Она была все такой же красивой и молодой – точно такой, как рисовала ему память. Но слаще всего был ее голос: в нем звучали музыка, трепет и удивление.
Вне себя от радости, он сел напротив нее и рассказал все: как глубоко раскаивается в своем эгоизме, как без нее был несчастен, как жалел, что так поступил, и как надеялся вновь соединиться с ней и загладить свою вину. И постоянно извинялся – просил у нее прощения снова и снова. Она отвечала ему с любовной мягкостью, от души умоляя его прекратить это самобичевание. Неправильно, говорила она, что он позволил себе страдать из-за нее; она всегда чувствовала, что недостойна быть его женой. Да и разлука их случилась только по причине бедности, а он всегда был добр к ней. Потому она никогда не переставала молиться о его счастье. Но даже если у нее и был повод винить его, то теперь он совершенно исчез, потому что он пришел к ней. Разве существует большее счастье – увидеть его снова, увидеть хотя бы на мгновение!
– Только на мгновение? – отвечал он ей радостным смехом. – В таких случаях говорят: в данное из семи существований. Возлюбленная моя, я вернулся к вам навсегда и никогда больше вас не покину! Ничто не сможет разлучить нас снова! Теперь я богат; у меня есть и друзья, и имущество – нам не нужно больше бояться нищеты. Вещи мои прибудут завтра, их принесут сюда. Прибудут мои слуги, вы будете управлять ими, и этот дом снова станет красивым.
Затем он продолжал уже сконфуженно – извиняясь:
– Я пришел к вам поздно, в дорожном платье, не переодевшись – но только потому, что я должен был увидеть вас и сказать все то, что сказал.
Выражение ее лица говорило о том, что ей приятно слышать эти слова, и она в свою очередь стала рассказывать о том, какие события случились в Киото после его отъезда. Единственное, о чем она говорить не стала, так это о своих страданиях. О них она не сказала ничего.
Так они проговорили до глубокой ночи. Затем она проводила его в комнату, где было потеплее, – ту, что выходила стеной на юг. В прежние времена эта комната служила им супружеской спальней.
– У вас нет никого, кто бы помогал вам? – спросил он ее, когда она стала готовить для него постель.
– Нет, никого, – отвечала она, улыбаясь. – Служанку я не могу себе позволить. Так что я живу совсем одна.
– Завтра у вас будет много слуг, – сказал он. – Много слуг, и хороших слуг. И все остальное – что только пожелаете.
Они легли. Но не спали – им нужно было сказать слишком о многом друг другу, и они все говорили и говорили: о прошлом, о настоящем, о будущем – до тех пор, пока небо не посерело. А затем – совершенно неожиданно для себя – самурай смежил веки и… уснул.
Когда он проснулся, дневной свет уже пробивался сквозь щели в стене. К своему изумлению, он обнаружил, что лежит на голых досках истертого трухлявого пола. Неужели все, что было, только привиделось ему во сне? Да нет же – вот она, рядом. Она спала. Он наклонился к ней, посмотрел и – отпрянул с криком. Лица у нее не было! Перед ним, завернутый в тяжелый саван, лежал труп женщины… От нее мало что осталось – только высохшие кости, череп да черные длинные спутанные волосы.
Он очнулся уже на улице – под жарким солнцем его трясло и знобило от холода. Теперь ледяной ужас уступил место боли. Она была так жестока и невыносима, что, увидев прохожего, он попытался его убедить – якобы он только что появился здесь и теперь ищет кого-нибудь, кто смог бы указать ему путь к жилищу его бывшей жены.
Прохожий отвечал ему:
– Если вы говорите об этом доме, то там давно никто не живет. Прежде он принадлежал жене самурая. Но несколько лет назад он покинул город и развелся с ней, чтобы жениться на другой женщине. После того как он оставил ее, она тяжело заболела. В Киото родственников у нее не было, и некому было за ней ухаживать. И женщина умерла – в тот же самый год, осенью, ровно на десятый день девятого месяца.
Девушка с бумажного экрана
Один из старых японских авторов утверждает:
«В китайских и японских книгах – как в древних, так и относительно недавних – содержится немало историй на сходную тему: в них рассказывается о картинах, исполненных так искусно и с таким талантом, что они оказывают магическое воздействие на тех, кто ими владеет».
И вот еще что говорится:
«Фигуры на этих красивых картинах (будь то изображение цветов, или птиц, или людей), созданные великими мастерами, способны оживать, покидая бумагу или шелк, на которых изображены, совершать действия и поступки и даже жить среди людей».
Не будем повторять ни одну из этих старых, с древних времен хорошо известных историй, а расскажем одну – что случилась совсем недавно.
В славном городе Киото жил один студент по имени Токкэй. Его жилище располагалось на улице Маромати, что известна множеством лавок подержанных вещей. Однажды вечером студент возвращался домой. Проходя мимо одной из таких лавок, он увидел выставленную на продажу картину. Она была нарисована на бумаге и представляла собой экран, коими принято делить жилое пространство в японских домах или украшать стены. На нем была изображена девушка в полный рост и в натуральную величину. Ее изображение поразило юношу. Торговец запросил за картину совсем немного. Токкэй купил ее и отнес домой.
Молодой человек пришел к себе и повесил экран на стену. Картина показалась ему еще более прекрасной, чем тогда, когда он захотел ее купить. Видимо, на бумаге была изображена реальная девушка примерно лет пятнадцати-шестнадцати – настолько тщательно и правдиво была выписана каждая деталь: пряди волос, глаза, ресницы, рот. Ее лицо было безупречно и прекрасно: взгляд подобен распустившемуся цветку лотоса, губы – как алые маки, да и все лицо было замечательно свежо и прекрасно. Если и в жизни она была такова, как на картине, едва ли сыскался бы мужчина, способный не потерять голову и не влюбиться. А девушка казалась такой живой, что представлялось – задай ей вопрос, и она ответит…
Чем дольше юноша смотрел на картину, тем сильнее она его завораживала, и он не мог сопротивляться ее очарованию.
– Возможно ли это, – бормотал он, – что в реальном мире на самом деле существует создание настолько прекрасное? С какой радостью я отдал бы жизнь – да что жизнь? Тысячу жизней! – только затем, чтобы хоть на мгновение удержать ее руку в своих руках!
Короче говоря, он влюбился в картину – и влюбился настолько сильно, что почувствовал невозможность полюбить земную женщину, если та не будет копией изображения. Но ведь девушка, изображенная на картине, давно могла стать совсем иной. Более того, может быть, она умерла за многие годы до того, как он появился на свет!
Тем не менее здравому смыслу вопреки день ото дня страсть к портрету все сильнее охватывала юношу. Он не мог уже ни есть, ни спать. Он забросил занятия, что прежде так радовали. Долгими часами просиживал перед картиной, разговаривал с девушкой – ничто больше не влекло его. Наконец он заболел. Болезнь его была тяжела, и сам он уверовал, что скоро умрет.
Среди знакомых Токкэя был один почтенный ученый, который слыл сведущим о странностях, что рождают старые картины в юных сердцах. Этот благородный старец, узнав о болезни Токкэя, пришел навестить его. Когда он увидел экран и ту, что была изображена на нем, он понял, что произошло. Он взялся расспрашивать юношу, и тот рассказал все без утайки. Свой рассказ он закончил словами:
– Если мне не суждено отыскать эту женщину, значит я умру.
Старец отвечал:
– Эта картина написана художником по имени Хисагава Китэбэй. Он писал портрет с натуры. Жил он давно, и поэтому той, что он изобразил, давно нет на свете. Но говорят, что Хисагава обладал особым талантом – он умел не только изобразить форму, но и запечатлеть внутренний мир натуры во всей полноте. Следовательно, душа ее живет в картине. Потому я думаю, что у тебя есть шанс завоевать ее.
Слова старика заставили Токкэя приподняться с ложа и жадно ловить каждое слово.
– Ты должен дать ей имя, – продолжал между тем почтенный старец. – Ты должен находиться перед картиной каждодневно. Все твои мысли должны быть сосредоточены на той, что изображена здесь. Ты должен повторять ее имя – негромко, нежно, но настойчиво – до тех пор, пока она не ответит тебе…
– Ответит мне? – воскликнул влюбленный. У него перехватило дыхание.
– О да, – отвечал советчик. – Она обязательно ответит тебе. Но ты должен быть готов, когда она ответит, дать ей то, о чем я скажу…
– Я отдам ей свою жизнь! – вскричал юноша.
– Нет, – сказал старик, – ты подашь ей чашу с вином. Но вино должно быть особенным – ста разных сортов, купленных в ста разных винных лавках. Тогда она сойдет с экрана, чтобы принять чашу и пригубить напиток. После этого она, может быть, сама скажет тебе, что ты должен делать дальше.
Старик ушел. Его совет вырвал Токкэя из тоски отчаяния. Он тотчас же уселся перед картиной и тихо-тихо позвал девушку по имени. [Что это было за имя, к сожалению, нам неизвестно.] А потом снова, и снова, и снова… Имя он произносил очень нежно. В тот день он не дождался ответа. Не получил он его и на следующий день. И еще много дней… Но Токкэй был настойчив. Он не терял ни веры, ни терпения. И вот однажды вечером, много дней спустя, он вдруг услышал:
– Хай![29]29
Хай! – Да!
[Закрыть]
И тогда, торопясь, он наполнил чашу из сосуда, в котором смешал сотню сортов вин из сотни винных лавок и протянул ее девушке. И дева сошла с экрана и ступила на циновки, что покрывали пол в комнате, и опустилась на колени, и приняла чашу из рук Токкэя… И спросила его, рассмеявшись:
– Почему ты так сильно любишь меня?
Кстати, в физическом обличье, утверждает повествователь, она была еще красивее, нежели на экране. Все было в ней прекрасно и совершенно – до кончиков ногтей на руках. Чудесна она была и душой, и нравом – прекрасней всех в этом мире.
Что ответил девушке Токкэй, увы, неизвестно.
А потом она спросила:
– А не случится так, что ты скоро – или не очень – устанешь от меня?
– Никогда! – воскликнул юноша. – Пока я жив – никогда!
– А потом? – настаивала она.
Невесту в Японии не убедить в любви, если поклянешься любить ее только до гроба. Одной жизни тут мало.
Тогда он попросил ее:
– Давай поклянемся, что будем любить друг друга все семь грядущих существований.
– Но если ты не будешь добр ко мне, я вернусь обратно на экран.
Они поклялись друг другу. Я думаю, Токкэй был хорошим человеком, поскольку его возлюбленная так никогда и не вернулась обратно на картину. А то место, где был ее портрет, так и осталось пустым.
И вот здесь японский сказитель обычно делает паузу и завершает историю сентенцией:
– Как редко случается нечто подобное в этом мире!
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?