Читать книгу "По Кроуфорду"

Терять друзей и, тем более, Рассела я не желаю ни при каком раскладе. Поэтому мне – нам – придётся как-то уживаться. Хотя бы ради ребёнка, который больше никогда не должен видеть, как взрослые теряют самообладание.

Надеюсь, свадьба не превратится в цирк, потому что я не уверена, кем там буду – артистом или зрителем.

Иначе Николь Дуглас нас точно прикончит.

Глава 2

В моей квартире всегда тихо – по-настоящему, по-бездонному. Тишина поселилась внутри и превратилась в удушье.

Я снял пиджак, бросил его на спинку кресла в гостиной. Галстук сжал горло сильнее, чем положено, и я сорвал его следом. Шёлковая петля упала на пол, и я сделал глубокий вдох.

Я один. Снова. Наконец-то.

Я прошёл на кухню, не включая свет. Остановился у барного шкафа и налил виски. Сделал короткий глоток. Второй. Горло неприятно жгло – и, честно говоря, я это заслужил.

Я сел на диван в гостиной, чувствуя себя не человеком, а пустой оболочкой, изношенным кошмаром под названием «существование». Откинувшись затылком на спинку, стеклянным взглядом уставился в потолок и задумался: как я до этого докатился?

Моя жизнь всегда была одинаково стабильной: чёткий распорядок дня и унылая рутина преследовали меня по пятам, сколько я себя помню. Родители – известные врачи с безупречной репутацией – растили из нас с братом не детей, а проекты.

Мы жили в большом доме с мраморными полами, дорогими картинами и чужими голосами: няни, репетиторы, домработницы. Нам покупали всё самое лучшее: игрушки, одежду, обучение. На нас тратили очень много денег, но не тратили главного – внимания.

Вместо сказок на ночь – короткий поцелуй в лоб, а следом – тень уходящей фигуры. Вместо тёплых объятий и слов поддержки, когда было больно – дежурное «не плачь, ты же мальчик». Вместо семейных выходных – индивидуальные занятия. Вместо слов любви – ежемесячные переводы на счёт и костюмчик от кутюр.

Всё было отточено до автоматизма. Всё было правильно и эффективно.

Потом началась школа, где я был «трудолюбивым и способным». Взрослые часто хвалили меня, я молча кивал и со всем соглашался. Мне казалось, что если делать всё правильно и быть послушным – меня обязательно полюбят.

Потом был университет. Лекции, анатомия, экзамены. Я закапывался в книги, как в спасательный окоп, вычёркивая себя из реальности. Не пил, не гулял, не влюблялся. Не жил.

Друзей почти не было – все считали меня душным зубрилой и завидовали моим успехам. Я опережал в развитии брата и сверстников, потому что не тратил время ни на что «лишнее». Я должен был быть лучшим – другого будущего для меня просто не существовало. Медшкола, потом резидентура77
  Резидентура в США – это обязательный этап послевузовского медицинского образования и специализированной подготовки врача, который следует за получением степени доктора медицины (MD) и предшествует самостоятельной медицинской практике. Этот этап похож на ординатуру в России, но имеет существенные различия, и его прохождение с последующей сдачей экзаменов дает право врачам работать в США.


[Закрыть] – всё шло строго по сценарию, написанному ещё до моего рождения.

В то время мой отец Карл Кроуфорд – легенда кардиохирургии по словам медицинского сообщества – ещё иногда оперировал в Mount Sinai88
  Mount Sinai Hospital – один из старейших и самых уважаемых госпиталей в США (основан в 1852 году).


[Закрыть]. Несмотря на то, что у нас были свои клиники, он не отказывался от работы в других ведущих госпиталях. Mount Sinai – место, где воздух пахнет антисептиком и властью. Где кардиохирурги спасают по восемь человек в день, а ошибаются – максимум раз в жизни.

Мне было двадцать шесть, я только-только начал ассистировать в отделении общей хирургии одного из самых обычных городских госпиталей. Это были мои первые шаги в операционной: под чутким присмотром наставников, с дрожащими руками и глазами, широко раскрытыми от волнения и восторга. Тогда я учился понимать, что значит ответственность – не за себя, а за чужую жизнь.

А спустя полгода отец позвал меня в Mount Sinai.

Прекрасно помню, как впервые зашёл туда. Операционная №3 – та самая, где отец оперировал президентов, губернаторов, миллиардеров. В тот день мы спасали сенатора штата. У него была закупорка коронарной артерии, и требовалась операция аортокоронарного шунтирования. Суть проста: пришить здоровый сосуд к сердцу в обход поражённого участка, чтобы восстановить кровоток.

Я стоял рядом с отцом, подавал инструменты раньше, чем их называли, отслеживал показатели, моментально реагировал на любое изменение в ритме.

На одном из этапов отец вдруг протянул мне иглу.

– Зашьёшь? – спросил он спокойно, без давления.

Я кивнул и наложил свой первый шов на чужое сердце – чётко, быстро, без дрожи. Как будто делал это всю жизнь.

После операции отец снял перчатки, посмотрел на меня с гордостью и улыбнулся. Потом хлопнул по плечу и сказал:

– Ты готов.

Я тогда не понял, к чему, а на следующий день меня перевели в нашу семейную клинику на Манхэттене – ту самую, с которой началась врачебная династия Кроуфордов. Её открыл мой прадед, доктор Джон Кроуфорд, в 1950-х – в те времена, когда врачи ещё курили в приёмных, а операционные проветривали вручную. Спустя десятилетия, уже под руководством деда и отца, эта клиника стала сердцем семейной империи и одним из первых аккредитованных центров для резидентуры и специализации в области кардиохирургии.

Это было место, где фамилия Кроуфорд открывала двери быстрее, чем ключ-карта. Где от меня ждали не просто успеха, а совершенства. Где я начал проводить свои первые операции под присмотром наставника. Сын звезды кардиохирургии Карла Кроуфорда и профессора медицины Шерил Кроуфорд – меня готовили к этому с детства, я просто не имел права не справиться.

Старшие врачи смотрели на меня настороженно, молча передавали инструменты, словно ждали, оступлюсь или нет. Медсёстры называли меня «доктор Кроуфорд» с интонацией, в которой смешались почтение и недоверие. А пациенты… им было всё равно, сколько мне лет, они просто радовались, что к ним вышел сын того самого Кроуфорда.

Я работал на износ. Медицинские конференции, стены операционной, тяжёлые диагнозы, испуганные глаза, глядящие на меня, как на последнюю надежду – всё это было моей реальностью. Я жил не как хотел, а как надо. Не мне – семье.

А потом встретил Айрис…

Моя рука с виски дрогнула, едва я вспомнил о бывшей жене, и я сделал большой глоток. Вслед за крепкой жидкостью по венам потекли такие же жгучие воспоминания.

Айрис Беннет. Девушка, из-за которой впервые в жизни у меня поехала крыша – не от усталости, не от выматывающих смен – а от неё. Всё, что казалось важным до её появления, вдруг потускнело.

Мне было двадцать семь, ей – всего девятнадцать. Я оперировал её: острый эндокардит99
  Эндокардит – это воспаление внутренней оболочки сердца, чаще всего инфекционного происхождения. Патология часто приводит к поражению клапанов сердца, развитию пороков и сердечной недостаточности. В особо тяжелых случаях возможен летальный исход.


[Закрыть], экстренная госпитализация, риск на грани. Оторва, как говорили её консервативные родители – втайне от них сделала татуировку в сомнительной студии, где плевали на стерильность. Бактерии попали в кровь. Чернильное сердце стало смертельно опасным для сердца живого.

Когда её привезли, она была вся как лёд: холодная, бледная, почти не дышала. А потом приоткрыла глаза, посмотрела на меня… и улыбнулась. По-настоящему. Как будто мы были не в реанимации, а на солнечном пляже.

– Ты красивый, доктор, – прошептала она. – Теперь моя жизнь в твоих руках. Если я выживу… пригласишь меня на свидание?

Её слова ударили мне в грудь, будто мощный разряд дефибриллятора. В тот момент я почувствовал всё сразу: растерянность, трепет. Страх. А ещё – отчаянное желание спасти её. Не как очередного пациента, а как девушку, которая шутила на краю жизни. Я не мог позволить ей умереть. Просто не мог.

Я справился. Я спас её. А потом пропал окончательно. Потому что влюбился. Резко, бесповоротно, по уши.

Спустя шесть недель после операции Айрис влетела в мой кабинет без стука. Волосы заплетены кое-как, на пухлых губах – вишнёвый блеск, в васильковых глазах всё тот же вызов: «Ну что, доктор, скучали?»

Я смотрел на неё и улыбался, как идиот. Как мальчишка, который только притворяется взрослым. Внутри бушевал ураган. Сердце сжалось – не от диагноза, не от страха за чью-то жизнь – а из-за присутствия Айрис. От того, что она – живая и радостная. Что я спас её. Что она улыбается именно мне.

– Всё отлично, – выдавил я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. – Анализы в норме, клапан держится, воспаления нет.

– Ну и прекрасно, – пропела Айрис, затем провела указательным пальцем по краю стола и остановилась в дюйме от моей ладони. – Значит, ты правда хороший доктор.

А потом чуть склонила голову, посмотрела внимательно и спросила:

– Помнишь, что я сказала перед операцией? Если я выживу…

Я кивнул. Значит, тогда она не шутила.

– Помню.

– И?

– Ваше сердце в порядке. А вот моё теперь… под угрозой.

Не знаю, зачем я это сказал. Просто вырвалось.

Айрис улыбнулась:

– Ну так действуй, доктор. Пока я не передумала.

Я сомневался. Ей было девятнадцать. Девятнадцать! Я был старше её на восемь лет. Я был её лечащим врачом. А теперь… флиртую? Всерьёз планирую пригласить её на свидание? Я не должен был даже думать об этом. Но, чёрт, она так смотрела на меня… не как на врача, а как на человека. На мужчину.

И всё же я сомневался, и Айрис это почувствовала.

– Чего ты боишься? – спросила она, глядя мне прямо в глаза, будто пыталась прочитать мои мысли.

– Я… – Я отвёл взгляд. – Ты слишком молода для меня, Айрис. Тебе всего девятнадцать, мне уже двадцать семь. Я не уверен, что это правильно.

Она рассмеялась – легко и весело, как будто я только что рассказал глупый анекдот, а не поставил под вопрос её взрослость.

– Ну не пятнадцать же. И вообще, мне скоро будет двадцать. А если тебя волнует, что ты слишком стар для меня, то мне плевать, сколько тебе лет. Но не плевать, кто ты. Сейчас для меня ты просто хмурый красивый тип с руками, которые могут остановить сердце и запустить его снова. И я очень хочу узнать поближе своего спасителя.

Я сдался и пригласил её в кафе на следующий день.

Я даже не знал, как вести себя на первом свидании – не было у меня таких. Я знал, как разрезать грудную клетку и восстановить сердце, но не знал, что сказать девушке, когда она подаётся вперёд, прикусывая соломинку от лимонада.

Потом были ещё встречи: вечерняя прогулка по мосту, когда я впервые взял её за руку, ужин на крыше отеля, где я не мог оторвать взгляда от открытых хрупких плеч. Первый поцелуй – нерешительный, потому что я боялся сделать что-то не так. А через месяц отношений – первая ночь. Моя квартира. Она в моей рубашке, босиком, с тем же взглядом: «Ну что, доктор, готов?»

Я был готов. К ней. К её голосу, смеху, пальцам, которые скользили по моей груди, изучая рельеф под кожей. С Айрис я забывал, кто я. Я не был доктором, наследником, примером для подражания. Я был обычным мужчиной, который влюбился в девушку до потери пульса. Хотел просто быть рядом с ней, просыпаться вместе по утрам, кормить завтраком, спорить из-за плейлиста и целовать в шею, пока она варит кофе.

Это был самый неправильный, самый опасный роман в моей жизни. И самый настоящий.

Айрис стала для меня всем. Она была шумной, дерзкой, без фильтра, без страха, без правил – такой, каких я избегал всю жизнь.

И именно поэтому я больше не мог без неё.

Я стал чаще отвлекаться. Ловить себя на мыслях о ней, даже когда в моих ладонях было сердце пациента. Не то чтобы я терял профессионализм, но появилась трещина. Где-то внутри. Там, где раньше была только дисциплина, выросла жажда. Жажда жить. С ней.

А потом обо всём узнала мать.

Она пришла ко мне домой без предупреждения. В глазах – лёд, в голосе – осуждение. Всё как обычно. Айрис стояла на кухне в моей рубашке с кружкой кофе в руках.

У матери челюсть сжалась так, что можно было услышать, как скрипят зубы.

– Это что, новая медсестра? – спросила она с ядом.

– Это Айрис. Моя девушка, – ответил я спокойно.

Мать скривила губы, смерила Айрис пренебрежительным взглядом от пят до головы.

– Надеюсь, это временно. Ты должен думать о будущем, Джеймс. Не об… увлечениях.

– Я о нём и думаю, – бросил я.

Я не послушал мать. Плюнул на правила, на репутацию, на фамильную гордость, которую та лелеяла, как реликвию. Я хотел только Айрис. И всегда ставил её выше других, несмотря ни на что. Через пару дней после визита матери мы с Айрис улетели в Лас-Вегас и поженились. Без предупреждения, без гостей, без фанфар.

Я был счастлив. По-настоящему счастлив. Не на фотографиях, не в отчётах, не на награждениях. А глубоко внутри – там, где обычно жил только холод.

Родители Айрис приняли новость спокойно. Они видели, как я смотрел на их дочь. Я нравился им – джентльмен, доктор, серьёзный, уважаемый. Да и после того, как спас жизнь их дочери, у них не оставалось особых поводов для возражений. Они знали, что я позабочусь о ней. Что я надёжный. Что со мной Айрис будет в безопасности. А вот моя мать пришла в настоящую ярость. Её совершенно не интересовали мои чувства, не волновало, что я счастлив. Она видела только одно: Айрис – не та. Слишком юная. Слишком дерзкая. Не из нашей среды. Не по статусу.

«Порви с ней, она не из нашего круга». «Она тянет тебя вниз». «Ты испортишь себе жизнь».

Но я не слушал. Я был глух к упрёкам, потому что впервые чувствовал себя настоящим живым человеком, а не бездушным камнем.

Айрис стала моей зависимостью. Сильнее кофеина, сильнее адреналина от сложной операции. Я ждал её сообщений, чувствовал себя потерянным, если она не отвечала. Я сходил с ума, когда она исчезала на полдня без предупреждения. Злился, потом извинялся, целовал, дарил ей дорогие подарки. Я не знал, можно ли назвать это любовью, но без Айрис всё вокруг казалось серым.

Ради неё мне пришлось стать другим – не таким, каким меня вырастили, а таким, каким она хотела меня видеть: лёгким, открытым, весёлым. Я смеялся громче, говорил больше, учил её готовить ризотто и терпел, когда она поджигала тосты. Устраивал ей сюрпризы, брал отпуска, заказывал билеты туда, куда сам бы никогда не полетел. Я слишком старался соответствовать её девизу: «Живи здесь и сейчас».

Но через несколько месяцев после брака я устал притворяться. Веселиться по графику не проще, чем спасать жизни. Улыбка превращалась в маску, смех – в привычку, а Айрис – в девушку, которой стало скучно рядом с тем, кем я был на самом деле. Угрюмым, молчаливым врачом, который не понимает глупые шутки и любит сидеть дома. Я хотел просто… тишины. После двенадцати часов в операционной мне не нужны были коктейли и бассейны на крыше. Мне нужен был покой, чтобы выключить голову. И чтобы любимая просто молча лежала рядом, прижавшись щекой к моей груди.

Но Айрис не умела молчать. Её энергия била через край и со временем перестала вмещаться в нас двоих.

Она стала чаще исчезать. Сначала просто с подругами, потом – с друзьями, которых я не знал. Я начал ревновать. Не потому, что не доверял, а потому что боялся. Она ускользала сквозь пальцы, как дым. И я не знал, как её удержать.

Мы начали часто ссориться. Я просил, почти умолял её изменить ритм, хоть немного замедлиться. А она злилась: «Да что с тобой случилось, Джеймс? Раньше ты был совсем другим. А теперь мы даже никуда не ходим вместе, потому что ты всё время спишь!»

Я сказал ей правду. Потому что это и был я. Настоящий я. Не весёлый и не сумасшедший. Скучный.

А через неделю всё рухнуло окончательно.

Я вернулся с дежурства пораньше, не предупредив. Просто хотел сделать сюрприз Айрис, обнять её, зарыться носом в шею и сказать, что заказал столик в её любимом ресторане. Но она была не одна в квартире. Я услышал смех и знакомый мужской голос – это был мой младший брат.

Он был тем, кто всегда жил в тени, но всегда жил ярче – веселее, свободнее. Раздолбай, бунтарь, любимец женщин – моя полная противоположность. Его проказы всегда прощали, его выборы не осуждали. Родители не пытались лепить из него «великого врача», не подсовывали анатомические атласы вместо комиксов, не вешали на него груз фамилии. Ему, в отличие от меня, позволяли быть собой.

Когда я приходил с пятёркой, то слышал от матери сухое: «Молодец, так и должно быть». Когда брат приносил четвёрку, мать ему улыбалась. Я не имел права ошибаться – он имел право быть неидеальным. Его обнимали просто так, меня – за достижения. Но я всё равно любил своего брата, а он любил меня. Мы были совершенно разными, но не представляли своей жизни друг без друга, ведь провели бок о бок вместе всё своё нерадужное детство.

И вот я пришёл домой пораньше, а брат был с ней. С моей женой. Я не придал этому значения, ведь он иногда навещал нас. Но почему-то в тот день он не предупредил о своём визите.

Я с улыбкой сделал шаг в сторону кухни, но замер на месте, потому что смех стих, и я услышал совсем другие звуки.

Поцелуй.

А затем тихий шёпот брата:

– Айрис… Нам нельзя…

И её:

– Тогда просто скажи «нет».

Он не сказал.

А потом – снова поцелуй, сдавленное дыхание и звук расстёгивающейся молнии. И вот так в одно мгновение я получил два ножа в спину и потерял двоих близких людей.

Развод прошёл быстро и молча. Они оба пытались объясниться, но я не желал ничего слушать – просто вычеркнул их из головы и жизни.

После развода я ушёл в работу. Буквально заперся в клинике, как в монастыре. Мне больше не нужны были свидания, не хотелось новых знакомств, не хотелось объяснять, где я работаю, как живу, почему не улыбаюсь. Не хотелось никого пускать ближе.

Я стал другим.

Раньше я говорил пациентам, что всё будет хорошо. Теперь – что мы сделаем всё возможное. Раньше запоминал имена, теперь – только диагнозы. Раньше после операций я оставался под дверью, пока близкие не придут в себя от счастья. Теперь уходил сразу, стоило убедиться, что сердце снова стучит.

Я стал резким. Немногословным. Холодным.

Мать наконец-то была довольна – теперь я стал настоящим Кроуфордом. «Я же говорила, что она сломает тебе жизнь. Нужно было слушать, меня, Джеймс. Я ведь тебе только добра желаю».

Я лишь кивнул в ответ. Потому что в этот раз она оказалась права. Айрис действительно сломала во мне что-то.

Больше я не хотел любить. Любовь стала чем-то опасным. Как инфекция. Как то самое чернильное сердце, которое когда-то чуть не убило Айрис. Ирония, правда? Я спас её сердце – а она в ответ разбила моё. С тех пор в моей груди пустота.

Я не винил Айрис. Я винил себя. Потому что с самого начала знал, что мы не подходим друг другу – ни по статусу, ни по возрасту, ни по характеру. Я врал – и ей, и себе. Притворялся другим. Потому что наивно думал, что если стану таким же, как она, тем, кого хотела она – то смогу стать счастливым.

Фатальная ошибка всех влюблённых – притворяться и строить из себя того, кем ты не являешься на самом деле. Лучше сразу показать, кто ты есть – без масок, без театра. Пусть человек увидит всё плохое, что есть в тебе: и твои шрамы, и гнев, и неуверенность в себе, которую ты прячешь за иронией. Пусть узнает, как ты ломаешься, как отворачиваешься, когда больно, и как не умеешь просить о помощи. Тогда ему нечего будет придумывать, нечего бояться. И главное – не за что тебя ненавидеть. Ведь куда страшнее полюбить иллюзию, а потом понять, что всё это время рядом был другой человек.

Постепенно боль поутихла, а тишина стала родной и привычной. Работа стала якорем, спортзал – отдушиной и местом, где можно выпустить пар. А новая квартира – убежищем.

Я поклялся самому себе: больше никогда. Никому и ничего.

Близость? Уже пробовал.

Доверие? Пустой звук.

Любовь? Больше не верю.

Моя жизнь вновь вернулась в прежнее одинокое холостяцкое русло, и я думал, что теперь так будет всегда.

Пока на горизонте не появилась она.

Кейтлин Хардвик.

Шумная, несдержанная, вечно опаздывающая катастрофа на каблуках. Она ворвалась в мою размеренную жизнь, которую я восстанавливал дюйм за дюймом, словно вирус в стерильную лабораторию.

Слишком яркая. Слишком крикливая. Слишком живая. Вся – сплошной контраст.

Каждый раз, когда я смотрю на неё, в моих глазах рябит, а болезненные воспоминания мучительно возвращаются. Её вздорный характер и мания красить губы алой помадой вызывают у меня нервный тик, а терпкий аромат табака и ванили пьянит и почти въелся под кожу.

Её появление перевернуло мой мир во второй раз. Этим Хардвик безумно злила меня… и притягивала одновременно.

Я знал, что у неё за плечами не один разрыв и что она не верит в идеальных мужчин. Что она пишет острые колонки и называет вещи своими именами. Что она никому не позволяет помыкать собой.

Я знал, что нравлюсь ей – она не скрывала этого с первого дня нашего знакомства.

И что я делал на протяжении двух лет, чтобы избавить её от навязчивой идеи переспать со мной?

Я делал ей больно. Намеренно. Снова и снова. Пытался показать ей, что мы несовместимы – абсолютные противоположности. Что не нужно связываться со мной.

Она была такой радостной и шумной на вечеринке два дня назад. Впрочем, как и всегда.

До тех пор, пока я всё не испортил. Тоже как всегда.

А ещё она была очень красивой. Да-да, как и всегда. Лёгкий льняной сарафан с красными цветами облегал её стройное тело в районе груди и талии, а струящийся подол развевался на ветру вместе с длинными шоколадными волосами. Это был день рождения Рассела, но какого чёрта на детском празднике было столько взрослых мужчин?

Партнёры Тео, всё просто. Они глазели на неё, даже не скрывая этого. Даже женатые.

Я не имел права ревновать.

Но я ревновал.

До скрипа зубов, до злобы, до мрака в голове. И вместо того, чтобы ответить взаимностью на её взгляды, я сделал то, что умею лучше всего – ранил.

Не было у неё никакого целлюлита, ведь эта женщина идеальна, как богиня. Физическое воплощение Афродиты. Кейтлин Хардвик была создана небесами с особой любовью, и она знала это. Но почему-то всё равно поверила моим словам и пришла в ярость.

Стыдно ли мне?

Да, чёрт возьми, конечно. Ведь потом я сорвался и наговорил ей ещё кучу лишнего. То, что она не должна была услышать – не тогда, не при всех.

Я так часто смотрел на неё в последнее время, что начал замечать, как за широкой улыбкой прячется усталость, а за смехом и яркими нарядами – опустошённость. Но все эти мимолётные проблески слабости быстро исчезали за бронёй из самодисциплины и хорошо продуманного образа. И я впервые не сдержался и решил пробить эту броню.

Зря.

Я только расстроил её и возненавидел себя ещё сильнее. Ведь Кейтлин ни в чём не виновата и не должна расплачиваться за мои ошибки прошлого.

Но она будет.

Я должен держать её на расстоянии. Потому что она та, кто может снова разрушить меня. А я больше никому этого не позволю.

Зачем же судьба так упорно сводит нас вместе?

Я прожигал взглядом потолок, как будто там был ответ на мой вопрос.

Там его не было.

Я мог… Ну, не знаю, просто позвонить и извиниться за те слова. Просто поговорить с ней… по душам. Быть джентльменом, человеком, в конце концов, а не бездушным хирургом на автопилоте.

Но, как мы сегодня уже выяснили, видеть и слышать она меня больше не желает. Я своего добился.

Так почему же мне сейчас так хреново?

* * *

– Тук-тук, Джей-Джей. Можно? – услышал я тонкий женский голос и резко вскинул голову.

В щель приоткрытой двери влезла темноволосая голова. Бетани. Моя младшая сестра.

– О нет… – пробормотал я, устало откинувшись в кресле. – Я совсем забыл про наши планы. Прости меня, Бу.

Я называл её так с самого детства – Бу. Как ту самую девочку из «Корпорации монстров» – её любимого мультфильма. В те времена Бет была просто пугающе на неё похожа: те же хвостики, та же розовая футболка и тот же дикий, неуправляемый нрав. Даже когда она вымахала почти мне по плечо, она всё равно оставалась моей маленькой сумасшедшей Бу.

А Джей-Джей… Тут всё просто. Когда Бетани была ещё совсем крохой, ей было трудно выговаривать «Джеймс» и она просто сократила моё имя до первых звуков – Джей-Джей. Так и прижилось.

– Я уже поняла, – усмехнулась сестра и зашла в кабинет, раздувая розовый пузырь жвачки. – Ты не брал трубку, а дома тебя не оказалось. Где же ещё тебя искать в субботу, как не здесь?

И не поспоришь. Клиника – мой дом номер два. Иногда и номер один.

Я посмотрел на сестру и вымученно улыбнулся. Она в ответ одарила меня снисходительным взглядом, но подмигнула. Не обижается. Славно.

Бетани было шестнадцать. Высокая, худощавая, с живым взглядом и бесстрашным нравом. Настоящая маленькая ведьма – умела поставить на место любого, включая меня. Но за этим стальным характером пряталась хрупкость: с рождения у неё была рестриктивная кардиомиопатия. Хроническое заболевание, при котором сердечная мышца становится жёсткой и не может нормально расслабляться между ударами, чтобы наполняться кровью. Это не лечится радикально. Только поддержка: таблетки, строгий контроль жидкости, давления, пульса. Постоянное наблюдение у кардиолога. Постоянное напоминание – жить аккуратно. И это при том, что сестра была совсем неаккуратной и неосторожной. Сколько же седых волос она нам добавила, пока росла.

Мы оберегали Бетани, как могли – может, даже чересчур. Она училась на дому, всегда была под присмотром, а я следил за её анализами так же внимательно, как за пульсом на операционном столе. Её ЭКГ, уровень натрия, давление – всё было под моим чутким контролем.

Я боялся. Боялся, что могу что-то упустить. Что могу прозевать момент, после которого уже нельзя будет ничего исправить. Бетани злилась. Возмущалась, что я отношусь к ней, как к фарфоровой кукле. А я просто не мог иначе. Ведь однажды мы чуть её не потеряли. По моей вине. Я не уследил. И больше такого не допущу.

– Раз уж ты всё равно здесь, – сказал я, поднимаясь, – пойдём, проверим, как ты там.

– Ну Джеееймс… – протянула сестра с укором. – Я ведь просто хотела провести с тобой время. Как договаривались.

– Проведёшь. Сначала обследование – потом мороженое. Условия простые.

Она закатила глаза, но уголки её губ предательски дёрнулись:

– Ладно, уговорил, зануда. Но с тебя потом двойная порция мороженого. С посыпкой и шоколадом.

Я хмыкнул. Типичная Бетани. Моя головная боль и моя радость.

* * *

– С каждым разом эта порция становится всё больше и больше. Я слишком тебя балую, – пробормотал я, недовольно смотря на огромную порцию фисташкового мороженого. – А ты и пользуешься моей добротой.

– Ну а как иначе, – весело ответила она, загребая ложкой шоколадный топпинг. – Сегодня же день меня.

– День тебя случается как минимум раз в неделю.

Бетани важно кивнула и показала мне язык. Я усмехнулся и отхлебнул кофе.

На самом деле я не злился. Никогда на неё не злился. Я обожал сестру, а она меня, несмотря на моё вечное ворчание, на то, что я редко смеялся и часто ругался на её беспорядок в комнате. Я полюбил свою сестру с того самого момента, как она впервые заорала на моих руках, как будто была не младенцем, а актрисой в драме.

Бет с детства училась на дому. У неё было слабое здоровье, она часто болела, и мама боялась за неё, поэтому решила, что запереть её дома и окружить всем необходимым будет лучшим вариантом.

Я знал, что сестре очень одиноко. Я был на её месте. Родители и сейчас, как обычно, работали с утра до вечера, друзья у Бетани были только по переписке и жили в разных частях света. Поэтому я делал всё, чтобы скрасить её жизнь: придумывал для неё игры, таскал на всякие выставки и ярмарки, водил в кино и театры. Всё, чтобы сестра не чувствовала себя брошенной. Сколько себя помню, я был ей и братом, и другом, и нянькой. И ни разу не пожалел. Бетани была единственной, кто всегда искренне смеялась со мной. А её смех стоил всего.

Мы сидели у стеклянного ограждения на втором этаже торгового центра. Я пил кофе, сестра ела мороженое и рассказывала про какую-то новую книгу, в которой были ведьмы, влюблённые вампиры и ещё бог знает что. Я внимательно слушал её, но зачем-то краем глаза глянул в сторону магазина напротив. Какой-то бутик с нижним бельём.

И застыл.

Она стояла в центре зала. Держала в руках кружевной чёрный комплект, прикладывала его к себе, наклоняя голову в сторону.

Кейтлин Хардвик.

Гром среди ясного дня.

Я не знал, откуда она здесь. Не знал, зачем. Но в тот момент всё вокруг – мороженое, разговор, шум торгового центра – всё исчезло. Ничего больше не существовало. Только она.

И это чёртово кружево в её руках.

Мои пальцы вцепились в чашку. Ещё чуть-чуть – и фарфор треснет.

Кейтлин наклонилась к зеркалу, приподняв бровь, оценивая себя. Я почти слышал, как у неё в голове шевелится что-то дерзкое, колкое, притягательное. Как будто она выбирала не бельё, а новую роль. Перевоплощалась.

На ней было короткое платье с запа́хом в красную полоску. Тёмные волосы собраны в низкий пучок, а несколько прядей спадали на точёное лицо. Длинная изящная шея, острый подбородок, прямой нос, ярко-красные пухлые губы…

Чёрт, опять красные губы. И я опять не мог от них оторваться…

– …и потом она узнаёт, что он всё это время был не человеком, а древним духом, – закончила Бет, чавкая мороженым. – Прикинь?

– Ага, – выдавил я, не отводя взгляда от роскошной брюнетки.

– Ты вообще слушаешь?

– Конечно.

– Тогда что я только что сказала?

Я не ответил. Все мысли вылетели из головы. Потому что Кейтлин подняла голову и посмотрела прямо на меня.

Она не вздрогнула, не удивилась, будто знала, что я здесь. Её губы изогнулись в ухмылке – самоуверенной, чуть ленивой, до безобразия красивой. И прежде чем я успел хоть как-то среагировать, она отвернулась и ушла вглубь магазина, скользя между вешалок, как хищница в джунглях.

Я сглотнул. Всё внутри как будто заело. Сделал глоток кофе, чтобы прийти в себя, но в чашке оказалось пусто.

– На кого ты смотришь?

Бетани обернулась и проследила за моим взглядом, но, к счастью, Кейтлин уже скрылась в примерочной. Сестра снова посмотрела на меня и вскинула брови в ожидании ответа.

– Ни на кого. Просто показалось.

– Ну конечно. Ты сейчас выглядишь как компьютер, у которого перегрелся процессор.

Я лишь скорчил гримасу, не в силах подобрать достойный ответ. Потому что в этот момент даже сам не знал, что именно почувствовал. Ухмылка Кейтлин отпечаталась в моей сетчатке и всё ещё ярко горела перед глазами.

А в голове пульсировал навязчивый вопрос: для кого она выбирала бельё?