Читать книгу "Лондонский матч"

– Меня посадят в тюрьму? – спросила она.

Я не обернулся к ней. Застегнул пальто, довольный уже тем, что не поддался искушению закурить. Из кармана я достал миниатюрный магнитофон «Перлкордер». Он был из яркого серебристого металла. Я не сделал ни малейшей попытки его скрыть. Наоборот, я хотел, чтобы она его видела.

– Так меня посадят в тюрьму? – снова спросила она.

– Не знаю, – ответил я. – Но надеюсь, что посадят.

Потребовалось не более сорока минут, чтобы получить это ее признание. Вернер ждал меня в соседней комнате. Там не было отопления. Он сидел на кухонном стуле. Меховой воротник его пальто был поднят и почти касался полей шляпы.

– Хорошие сведения? – спросил он.

– Ты похож на гробовщика, Вернер, – сказал я. – На преуспевающего гробовщика, который поджидает выгодного клиента.

– Я почти сплю, – ответил он. – Я больше не выдерживаю этих бесконечных ночей. Если ты собираешься еще поработать и перепечатать все это, я лучше пойду домой.

Это все было из-за выпивки. Алкогольное возбуждение не бывает продолжительным у Вернера. Сейчас он находился в депрессии, ритм обмена веществ стал медленным, и поэтому Вернер не мог вести машину.

– Я поведу, – предложил я. – И отстукаю отчет на твоей пишущей машинке.

– Конечно, – ответил Вернер.

Я остался в его квартире в Дэлеме. Пребывая в меланхолическом настроении, он предвидел реакцию своей жены на наше появление в эти ранние утренние часы. Пишущая машинка Вернера громко тарахтела, и он знал, что мне надо закончить работу прежде, чем я лягу спать.

– Много там писать? – спросил он.

– Не очень много, но интересно, Вернер. Она дала такую информацию, что в лондонском Центре кое-кому придется поломать голову и подумать.

– Например?

– Прочтешь утром, Вернер. Поговорим об этом за завтраком.

Было прекрасное берлинское утро. Небо голубело, несмотря на все эти восточногерманские электростанции, которые сжигали бурый уголь и создавали смог, висящий над городом почти круглый год. Сегодня дым от бурого угля относило куда-то в сторону, и птички щебетали, весело отмечая это событие. В комнате сердито жужжала большая оса, оставшаяся от лета.

Квартира Вернера в Дэлеме была для меня вторым домом. Я освоил ее еще с тех пор, когда она была постоянным местом встреч множества шумных друзей Вернера. В те времена здесь стояла старая мебель, и Вернер наигрывал джазовые мелодии на пианино, все в разводах от следов погашенных сигарет, а его прекрасно выполненные модели самолетов свисали с потолка, который был единственным местом, где на них не могли сесть.

Теперь все было по-другому. Старые вещи повыкидывала его очень молодая жена Зена. Квартира была теперь устроена по ее вкусу: дорогая современная мебель, паласы на полу и ковер на стене – авторская работа с вытканным на нем именем художника. Единственной вещью, оставшейся с прежних времен, была продавленная софа, превращенная в постель, на которой я спал.

Теперь мы втроем сидели в «комнате для завтрака», отделенной перегородкой от «кухни». Это было сделано на манер стойки для ленча, а Зена выполняла роль бармена. Отсюда открывался вид на город, и мы были достаточно высоко, чтобы любоваться освещенными солнцем деревьями Грюневальда на расстоянии одного или двух кварталов отсюда. Зена давила сок из апельсинов в электрической соковыжималке, кофе в автоматической кофеварке булькал, распространяя приятный аромат по всей квартире.

Мы говорили о женитьбе. Я сказал:

– Вся трагедия женитьбы состоит в том, что женщины думают, будто мужчины после женитьбы изменятся, а мужчины думают, будто их жены никогда не изменятся. И обе стороны бывают горько разочарованы.

– Что за вздор, – сказала Зена, наливая сок в три стакана. – Мужчины действительно меняются.

Она наклонилась, чтобы лучше видеть в стаканах, сколько кому налито, и быть уверенной, что всем досталось точно поровну. Это было ее прусской семейной традицией, которой она очень гордилась, хотя никогда не видела свою родную землю. Потому что пруссаки считали себя не только совестью мира, но и его абсолютными судьями.

– Не поддерживай его, Зена, дорогая, – сказал Вернер. – Бернард использует это утверждение Оскара Уайльда, чтобы досаждать женам своих друзей.

Зена не последовала этому совету. Она любила спорить со мной.

– Мужчины меняются. Именно они уходят из дома и разрушают семью. И все потому, что меняются.

– А сок хорош, – сказал я, отпивая из стакана.

– Мужчины должны работать. Они стремятся сделать карьеру в своем бизнесе и надеются выйти на более высокий социальный уровень. Но тогда они начинают чувствовать, что жена им уже не пара, и искать другую, которой известны манеры и способы общения того класса, куда они хотят попасть.

– Ты права, – заметил я. – Мне тоже кажется, что мужчины никогда не меняются именно так, как хотели бы этого женщины.

Зена улыбнулась. Она-то знала, что я имею в виду, когда так говорю, потому что сама сумела превратить Вернера из беспечного и даже богемного человека в преданного и послушного мужа. Это Зена заставила его бросить курить и соблюдать диету, в результате которой существенно сократился объем его талии. Это она решала, какую одежду он должен покупать – от плавок до смокинга. В этом отношении Зена рассматривала меня как своего оппонента. Я оказывал дурное влияние и мог разрушить ее хорошую работу, что она и стремилась всегда предотвратить.

Зена забралась на высокий стул. Она была так хорошо сложена, что только тогда, когда делала подобные вещи, то есть оказывалась выше других, можно было заметить, какая она маленькая. У нее были длинные темные волосы, и в это утро она собрала их сбоку в конский хвост, достававший до плеча. Она была одета в красное хлопчатобумажное кимоно с широким черным поясом. Зена не преминула хорошо выспаться этой ночью, и ее глаза были яркими и ясными, она даже нашла время для легкого макияжа. Но она и не нуждалась в косметике, ей было всего двадцать два года, и красота ее была бесспорна, а макияж, как у всех, служил просто средством, которое упрощало общение с миром.

Кофе был очень темным и крепким. Она любила именно такой, а мне он показался чересчур крепким, и я добавил добрую порцию молока. Зажужжал зуммер печи, и Зена поднялась, чтобы достать теплые булочки. Она положила их в корзиночку с красной салфеткой.

– Хлебцы, – сказала она. Зена родилась и выросла в Берлине, но никогда не называла эти хлебцы иначе, как это делают берлинцы. Она не хотела походить на них и всегда держалась особняком.

– Можно немного масла? – сказал я, беря булочку.

– Мы не едим масла, – сказала Зена. – Да и тебе оно вредно.

– Дай Берни немного этого нового маргарина, – попросил Вернер.

– Ты должен сбросить вес, – посоветовала Зена. – На твоем месте я не ела бы даже хлеба.

– Есть много вещей, которые ты бы не делала, оказавшись на моем месте, – сказал я. Оса уселась на мои волосы, и я ее согнал.

Зена решила выгнать осу и сделала несколько бесполезных хлопков свернутой в трубку газетой. Затем подошла к холодильнику и с нескрываемой иронией передала мне пластиковую упаковку с маргарином.

– Благодарю, – сказал я. – Мне надо успеть на утренний рейс. Вот только побреюсь и сразу же уберусь отсюда.

– Не спеши, – сказал Вернер, стараясь смягчить наш разговор. Он-то, конечно, побрился, Зена не пустила бы его за стол, если бы он заявился в «комнату для завтрака» небритым. – Тебе пришлось всю ночь печатать на машинке. Мне следовало бы встать и помочь тебе.

– В этом не было необходимости. Перевод я сделаю в Лондоне. Я благодарен тебе и Зене за приют и вчерашний кофе, а особенно за сегодняшний роскошный завтрак.

Кажется, я немного перегнул с благодарностью. У меня всегда так получается, когда я нервничаю, а Зена была большим мастером портить мне нервы.

– Я чертовски устал, – сказал Вернер.

Зена стрельнула в меня глазами, но обратилась к Вернеру:

– Ты пришел пьяный, а мне-то казалось, что вы намеревались работать прошлой ночью.

– Мы и работали, – сказал Вернер.

– Мы не так уж много выпили, Зена. – Я попытался его защитить.

– Вернер пьянеет от одного запаха фартука барменши, – заявила Зена.

Вернер открыл было рот, чтобы отразить удар. Но вовремя понял, что сможет это сделать, только признав, что крепко выпил. Поэтому он отпил кофе и сказал мне:

– Я видел ее раньше.

– Эту женщину?

– Как она назвалась? – спросил Вернер.

– Она назвалась Миллер, но одно время она была замужем за человеком по фамилии Джонсон. Ты видел ее здесь? Она сказала, что живет в Англии.

– Она побывала в школе в Потсдаме, – сказал Вернер. Он усмехнулся, увидев мое удивление. – Я прочел твой доклад, когда встал утром. Ты ведь не возражаешь, верно?

– Конечно нет. Я даже хотел, чтобы ты его прочитал. Возможно, нам еще придется этим заниматься.

– Это как-то связано с Эрихом Штиннесом? – спросила Зена, отгоняя осу.

– Да, это его информация, – ответил я.

Она кивнула и налила себе еще кофе. Было трудно поверить, что совсем недавно у них с Эрихом Штиннесом была любовь. Было трудно поверить, что она рисковала своей жизнью, защищая его, и поэтому до сих пор ходит к физиотерапевту, залечивая последствия травм, которые получила в той схватке.

Но Зена молода и романтична. По этим двум причинам ее привязанности непродолжительны. И по этим же двум причинам она была влюблена не в него, а в свою мечту о любви.

Вернер, казалось, не заметил упоминания имени Эриха Штиннеса. Он любил говорить «homi soit qui mal у pence» – плохо тому, кто плохо думает, – и был слишком великодушным и воспитанным, чтобы думать о ком-нибудь плохо. Так, что даже если зло очевидно, Вернер всегда готов простить. Из-за скандальных любовных дел Зены с Фрэнком Харрингтоном, резидентом берлинского отдела, я больше злился на нее, чем Вернер.

Кое-кто говорил, что Вернер просто мазохист, которому доставляет извращенное удовольствие быть в курсе, что его жена отправилась к Фрэнку. Но я-то знал Вернера слишком хорошо, чтобы углубляться в дебри психологии. Вернер был твердый парень, и он играл по своим собственным правилам. Может быть, некоторые из них были слишком гибкими, но в Божьей помощи нуждался бы каждый, кто переступал черту, проведенную Вернером. Вернер был человеком Ветхого Завета, и его гнев и месть были бы ужасны. Я это знал, и Вернер догадывался, что я знаю. И это так нас сближало, что даже маленькая хорошенькая Зена не могла встать между нами.

– Я видел где-то эту Миллер, – сказал Вернер. – Я никогда не забываю лиц.

Он посмотрел на осу. Она сонно и медленно ползла вверх по стене. Вернер потянулся за газетой Зены, но оса, почуяв опасность, улетела.

Зена все еще думала об Эрихе Штиннесе.

– Мы сделали всю эту работу, – сказала она с горечью. – Вернеру досталась вся честь, а Эрих Штиннес получил все деньги.

Зена имела в виду Штиннеса, майора КГБ, которого они завербовали, и Штиннес получил при этом солидную сумму наличными. Она потянулась к кувшинчику и пролила немножко кофе на горячую подставку кофеварки. При этом раздался шипящий звук. Она налила себе кофе и поставила горячий кувшинчик на кафель, которым была сверху облицована стойка. Из-за смены температуры кувшинчик лопнул, раздался звук, похожий на пистолетный выстрел, и горячий кофе потек по стойке. Мы проворно вскочили, чтобы не обвариться.

Зена схватила несколько бумажных полотенец, встала за стойку и уложила полотенца так, чтобы кофе не стекал на покрытый плиткой пол.

– Я стукнула им о кафель слишком сильно, – сказала она, когда все было приведено в порядок.

– Я так и подумал, Зена, – ответил я.

– Кувшинчик уже был с трещиной, – добавил Вернер.

Потом он взял свернутую газету и убил осу.

Глава 2

В восемь часов вечера того же дня я представил отчет своему непосредственному начальнику, управляющему германским отделом Дики Крайеру. К отчету я приложил полный перевод, так как знал, что Дики хорошо знает лишь свой родной язык.

– Примите мои поздравления, – сказал он. – И по поводу товарища Штиннеса тоже. – Он потряс листками моего наспех написанного отчета, словно что-то могло из них выпасть. Он уже прослушал мою пленку и устный отчет о поездке в Берлин, поэтому было маловероятно, что он изучил эти листки достаточно тщательно, тем более что по времени это совпало с его обедом.

– Никто в Бонне нас не поблагодарит, – предупредил я его.

– Они получат все доказательства, которые им понадобятся, – ответил он, фыркнув при этом.

– Час назад я говорил с Берлином по телефону, – сказал я. – Он нажал на все кнопки, на какие только мог.

– А что сказал его босс?

– Он проводит рожденственские каникулы в Египте. Его не могут отыскать.

– Какой чувствительный человек! – проговорил Дики с восхищением, одновременно и искренним и наигранным. – А он сам был информирован о назревающем аресте его секретаря?

– Информирован, но не нами. В Федеральном ведомстве защиты конституции это нормальная процедура.

– Вы звонили в Бонн этим вечером? Как они оценивают шансы получить от него сведения?

– Нам лучше оставаться в стороне, Дики.

Дики посмотрел на меня, обдумывая мой ответ, а потом решил, что я прав, и попробовал подойти к этой проблеме с другой стороны.

– А вы видели Штиннеса после того, как его передали в лондонский Центр расследований?

– Я придерживаюсь такой линии поведения, чтобы держаться от него как можно дальше.

– Ну хорошо, – сказал Дики, улыбаясь, чтобы подбодрить меня, впавшего в паранойю. – Вам никто не говорил, что вас в чем-то подозревают?

Он встал из-за стола розового дерева, который заменил ему письменный стол, и предложил мне раскладной пластиковый прозрачный стул.

– Ведь это моя жена изменила нашему делу.

Я сел. Дики располагал стулья для посетителей на некотором расстоянии – якобы для того, чтобы всем было попросторней. На самом деле это делалось, чтобы показать, насколько ему необходимо использовать комнату для совещаний в конце коридора. Он любил проводить совещания в этой комнате. Здесь он чувствовал себя важным человеком, и это также означало, что его имя будет указано маленькими пластиковыми буквами на доске напротив лифта.

Его складные стулья были самыми неудобными во всем здании, но Дики это не беспокоило, так как он сам никогда на них не садился. Впрочем, мне вообще не хотелось сидеть и болтать с ним. Мне еще надо было кое-что выяснить, прежде чем я смогу уйти домой.

– Это старая история, – сказал Дики, проведя худой рукой по кудрявым волосам и успев бросить незаметно взгляд на ручные часы с черным циферблатом – из тех, которые могут работать глубоко под водой.

Мне всегда казалось, что сам Дики чувствовал бы себя куда удобнее, если бы он был коротко пострижен и аккуратно причесан и носил бы темные костюмы, белые сорочки и традиционные школьные галстуки, как и подобает лицам из старшего руководства. Но он упорствовал и единственный среди всех нас носил одежду из выцветших хлопчатобумажных тканей, ковбойские сапоги, цветные шейные платки и куртки из черной кожи, потому что считал, что это помогает ему выглядеть вундеркиндом. Но, может быть, я все это неправильно понимаю. Может быть, Дики смог бы, нося такую одежду, стать видной фигурой в каком-нибудь рекламном агентстве.

Он застегнул и снова расстегнул застежку «молнию» куртки и сказал:

– Вы у нас просто герой. Вы единственный смогли добыть для нас этого Штиннеса, когда все здесь говорили, что это невозможно.

– Значит, они так говорили? Я хотел бы побольше знать об этом. Я слышал, что многие говорили, будто я делал все, чтобы не доставить его сюда. Будто я боялся, что сведения, которыми он располагает, бросят на меня тень.

– Ну, теперь каждый, кто распространял такие слухи, выглядит круглым дураком.

– Но я еще не совсем чист по этому делу. Вы знаете это, и я знаю это, поэтому давайте прекратим всю эту трепотню.

Он воздел руки, как бы защищаясь от удара.

– Вы не совсем чисты на бумаге, – сказал Дики. – На бумаге… И знаете почему?

– Нет, я не знаю почему. Скажите мне.

Дики вздохнул.

– По простой, но вполне понятной причине. Департамент хочет иметь повод для того, чтобы задержать его в Центре допросов и как следует выпотрошить. Если мы не будем проверять свой штат, нам придется передать Штиннеса в военную разведку, в Пятый отдел. Поэтому департамент еще не почистил вас. Это необходимость департамента, Бернард, не думайте ничего плохого.

– А кто занимается допросом Штиннеса? – спросил я.

– Не смотрите на меня так, старый дружище. Штиннес – крепкий орешек. Я бы не хотел принимать в этом участие. Брет тоже… Никто из нас, с верхнего этажа, не хочет связываться с этим.

– Но все может измениться, – сказал я. – Если Штиннес сдаст нам парочку ценных людей, некоторые увидят в процессе работы с ним дорогу к славе и удаче.

– Я так не думаю, – ответил Дики. – Те первые шаги, которые вы сделали в Берлине, только начало… Несколько быстрых налетов, пока Москва не всполошилась по поводу своей сети. Когда пыль уляжется, следователи пропустят Штиннеса через наши дела… ведь так?

– Через все дела? Вы имеете в виду, что они будут копаться во всех наших прошлых операциях?

– Не во всех. Я не думаю, что они вернутся к вопросу о том, как Кристофер Марлоу узнал о выходе в море испанской армады. – Дики позволил себе улыбнуться собственной шутке. – Но, очевидно, департамент захочет выяснить, насколько хороши наши предположения. Они сыграют все игры снова, но на этот раз будут знать, какие из них имели счастливый конец.

– И вы будете тоже этим заниматься?

– Они не станут советоваться со мной. Я – только руководитель германского отдела. Я – не начальник департамента. Я даже не политический комитет.

– Разрешить Штиннесу доступ к архивам департамента означало бы большое доверие к нему.

– Вы же знаете, чего хочет наш начальник. Тут приходил позавчера его заместитель, это был один из его редких визитов к нам. Так он в восхищении от прогресса в работе со Штиннесом.

– Но если Штиннес резидент…

– Ага, если Штиннес резидент… – Дики совсем утонул в своем кресле и положил ноги на стол. За окнами была темная ночь, и оконные стекла, как черное дерево, отражали превосходную обстановку комнаты. Была включена только антикварная лампа на столе, и она отбрасывала свет туда, где рядом лежали отчет и перевод. Дики почти скрылся в темноте, только луч света блестел на медной пряжке его ремня и на золотом медальоне в расстегнутом вороте его рубашки.

– Идея, что Штиннес – резидент, не находит поддержки. Ведь он только что выдал нам трех хорошо законспирированных агентов КГБ.

Прежде чем громко крикнуть «Кофе!», Дики посмотрел на часы. Крик был достаточно громким, чтобы секретарша могла услышать его в соседней комнате. Когда Дики задерживался допоздна, его секретарша тоже задерживалась. У него не вызывал доверия кофе, который варил дежурный в буфете.

– А будет ли говорить тот, кого вы арестовали в Берлине? Он целый год крутился около боннского министра обороны, как я понял из дела.

– Я его не арестовывал, мы оставили это немцам. Конечно, он заговорит, если его хорошенько прижмут. У них есть доказательства, и благодаря Фолькману они задержали женщину, которая пришла, чтобы забрать документы из машины.

– Я надеюсь, что вы внесли все это в свой доклад. А вы теперь официальный секретарь клуба болельщиков Вернера Фолькмана? Или вы делаете то же самое для всех своих старых школьных товарищей?

– Он очень хорошо знает свое дело.

– Мы согласны с этим, только не говорите мне, что никто, кроме Фолькмана, не смог бы арестовать эту женщину. Слежка за машиной – стандартная процедура. Бог мой, Бернард, любой стажер-полицейский сделает то же самое как само собой разумеющееся.

– Эта похвала была бы для него очень полезной.

– Ну нет, от меня он не получит никаких похвал. Вы думаете, что если он ваш ближайший друг, то вы можете требовать от меня для него похвал и привилегий.

– Но вам же это ничего не будет стоить!

– Как это «ничего не будет стоить», – с сарказмом повторил он мои слова. – Что-то я скажу о нем, но не раньше, чем он сделает еще что-нибудь выдающееся. Если кто-то спросит меня, за что я его похвалил, это может мне кое-чего стоить. Это будет стоить мне потери авторитета, а может быть, и карьеры.

– Ну ладно, Дики, – согласился я.

Карьеры? Дики на два года моложе меня, однако он продвигался по службе уже несколько раз и вполне превысил свою компетенцию. Какое продвижение он имеет в виду на этот раз? Ведь он только что отбил попытку Брета Ранселера занять место руководителя германского отдела. Мне казалось, он должен быть доволен своей судьбой.

– А что вы думаете предпринять с этой англичанкой? – Он постучал пальцами по наспех сделанному переводу ее заявления. – Похоже на то, что вы заставили ее заговорить.

– Я не мог ее остановить, – сказал я.

– Даже так? Я не хотел бы сегодня ночью снова просматривать эти бумаги. Есть что-нибудь важное?

– Есть некоторые непоследовательности, с которыми надо бы повозиться.

– Например?

– Она работала в Лондоне и подбирала материал для срочных коротковолновых передач на Москву.

– Это может оказаться чертовски важным, – сказал Дики.

Он сразу это понял, но не захотел просмотреть материалы, которые я был готов ему принести, и сказал:

– Это все очень важно. Верно? Я думаю, что они поддерживали связь не только через радиостанцию в посольстве. Значит, у них был источник, который они держали в очень-очень большом секрете.

– Возможно, материалы Фионы, – сказал я.

– Я удивлен, что это подметили вы, – сказал Дики. – Может быть, ваша жена имела отношение к утечке информации из наших оперативных дел.

Он любил повернуть нож в ране, возлагая на меня личную ответственность за все, что сделала Фиона, и говорил, что это не был единичный случай.

– Но данные продолжают уходить.

Дики нахмурился.

– Откуда вам это известно?

– Данные продолжают поступать. Материал высшей степени важности. И уже после того, как Фиона лишилась к нему доступа.

– Материал, который передавала эта женщина, не весь был из того же источника, – заметил Дики. – Я запомнил, что она об этом сказала, когда вы прогоняли для меня запись.

Он взял перевод и попытался найти нужное место среди множества междометий и неопределенных высказываний, которых всегда так много в подобного рода материалах. Потом положил листки обратно на стол.

– Ну, хорошо, я помню, что мы установили два кодовых имени: «Джейк» и «Железная пята». Какое из них вас больше беспокоит?

– Мы должны разобраться во всем! – сказал я. – Мне не нравятся такие незавершенные дела. Если судить по некоторым датам, то Фиона и есть «Железная пята». Кто же тогда, черт побери, этот «Джейк»?

– Материалы Фионы – наша головная боль. Кто там еще есть у Москвы – задача Пятого отдела. И вы это прекрасно знаете, Бернард. Не наша работа – перерывать все сверху донизу в поисках русского шпиона.

– Я думаю, мы должны сопоставить заявление этой женщины с тем, что знает Штиннес.

– Штиннес мне не нужен, я вам уже сказал.

– А мне кажется, он может нам пригодиться. Просто сумасшествие, что мы не можем начать работать с ним без разрешения Центра донесений.

– Я хочу вам кое-что сообщить, Бернард, – сказал Дики, откинувшись удобно на кожаную спинку и принимая вид оксфордского профессора, разъясняющего прилежному мальчику закон всемирного тяготения. – Когда в лондонском Центре донесений кончат работать с этим Штиннесом, здесь, на верхнем этаже, полетят многие головы. Ведь вам известны фундаментальные принципы работы департамента за последние пять лет. Теперь мы должны тщательно проверить каждое решение, принятое в то время, когда этот Штиннес проворачивал свои дела в Берлине. Каждое решение, принятое высшим руководством, будет рассматриваться под микроскопом. Это может плохо кончиться, и люди, принимавшие плохие решения, могут поплатиться головой.

Дики улыбнулся. Он мог позволить себе улыбаться, потому что ни разу не принял ни одного решения. Когда наступала необходимость принять решение, у Дики начинается головная боль и он уезжает домой.

– И вы полагаете, что тот, кто будет заниматься делом Штиннеса, рискнет стать непопулярным?

– Охота за ведьмами не приносит политического капитала, – ответил Дики.

Я считал, что «охота за ведьмами» – просто неудачный термин, означающий освобождение от некомпетентных людей, но оказалось, что многие поддерживают такую терминологию Дики.

– И это не только мое мнение, – добавил он. – Никто не хочет брать Штиннеса. И я не хотел бы, чтобы вы говорили, будто ответственность за него должны нести мы.

Секретарша Дики принесла кофе.

Это была тихая маленькая вдова, она так печатала на машинке, что каждый лист был испещрен белыми пятнами корректировок. Одно время у Дики была в секретаршах двадцатипятилетняя разведенная стройная женщина, но Дафни, жена Дики, заставила его с ней расстаться. Сейчас Дики распускал слух, будто он уволил эту секретаршу по своей инициативе – за то, что она недостаточно хорошо кипятила воду для кофе.

– Звонила ваша жена. Она хотела узнать, когда вас ждать к обеду.

– И что вы ответили? – спросил Дики.

Бедная женщина забеспокоилась, правильно ли она передала информацию.

– Я сказала, что у вас совещание и сама позвоню ей потом.

– Скажите моей жене, чтобы не ожидала меня к обеду. Я где-нибудь перекушу.

– Если вам надо уйти, Дики… – проговорил я, поднимаясь со стула.

– Садитесь, Бернард. Мы не можем позволить себе не выпить такой приличный кофе. Я скоро буду дома. Дафни знает, какая у меня работа – восемнадцать часов в день.

Это была не тихая жалоба, а возвещение всему миру или по меньшей мере мне и секретарше, которая отправилась передать это сообщение Дафни.

Я кивнул, но не мог отделаться от впечатления, что Дики намерен нанести визит совсем другой леди. Я подметил блеск в его глазах, подпрыгивающую походку и вовсе непривычное желание остаться подольше в своем офисе.

Дики вскочил с кресла и засуетился вокруг антикварного подноса, который его секретарша осторожно поставила на боковой столик. Он ополоснул чашечки работы Споуда кипятком, чтобы их согреть, и налил в каждую до половины черного кофе. Кофе был предметом особой заботы Дики. Дважды в неделю он посылал одного из водителей к Хиггинсу на Саутмолтон-стрит за пакетом свежеподжаренных зерен и позволял молоть их только перед самой заваркой.

– Отлично, – сказал он, отхлебнув кофе с видом знатока, который выносит окончательное суждение. И продолжал: – Не лучше ли было бы держаться подальше от Штиннеса, Бернард? Он теперь не принадлежит нам, не так ли? – Дики улыбнулся.

Это был прямой приказ, я отлично знал стиль Дики.

– Можно мне немного молока или сливок или чего-нибудь в этом роде? – спросил я. – Такой крепкий кофе, какой делаете вы, не даст мне заснуть всю ночь.

Ему всегда приносили на подносе вместе с кофе варенье и сахар, хотя он никогда их не употреблял. Он как-то вспомнил, что у него в полку, на офицерском столе, всегда стояли сливки, но пользоваться ими считалось дурным тоном. Я все-таки сомневался, что в армии много таких людей, как Дики. Это было бы ужасно.

Он передал мне сливки.

– Стареете, Бернард. Вы когда-нибудь бегали трусцой? А я пробегаю три мили каждое утро – летом, зимой, в Рождество… Каждое утро без всяких пропусков.

– И это приносит вам пользу? – спросил я, наблюдая, как он наливает мне сливки из серебряного молочника в виде коровы.

– Еще какую, Бернард. Я сейчас в лучшей форме, чем когда мне было двадцать пять. Клянусь вам.

– А в какой форме вы были, когда вам было двадцать пять?

– В чертовски отличной. – Он поставил молочник и провел пальцами по украшенному медными бляхами кожаному поясу, который поддерживал джинсы. Он втянул живот, чтобы продемонстрировать свою стройную фигуру, и ударил себя по животу ладонью. Но и без того отсутствие жира было уже впечатляющим. Особенно если учесть бесчисленные и продолжительные ленчи, которые он давал, превышая подотчетные суммы.

– Но не в такой, как сейчас, – настаивал я.

– Я никогда не был таким жирным и дряблым, как вы, Бернард. Я не задыхался, поднявшись на один лестничный марш.

– Я думал, что Брет Ранселер возьмет на себя допросы Штиннеса.

– Допросы, – неожиданно поддержал тему Дики. – Как я ненавижу это слово. Можно сколько угодно раз кратко отвечать на вопросы, но быть допрошенным – это совсем другое.

– Я думал, что Брет вцепится в это дело. Ведь он сидит без работы с тех пор, как появился Штиннес.

Дики сдавленно хихикнул и потер руки.

– Без работы с того момента, когда попытался занять мое место и у него ничего не вышло. Вы это имеете в виду?

– Он хотел заполучить ваше место? – невинно спросил я, хотя Дики шаг за шагом рассказывал мне о действиях своего соперника и своих контрмерах.

– Боже мой, Бернард, вы же знаете, как он добивался этого. Я говорил вам обо всем этом.

– А чего же он теперь хочет?

– Занять место Фрэнка в Берлине, когда тот уйдет.

Должность Фрэнка Харрингтона в берлинском отделении давно меня привлекала, но это означало иметь тесные контакты с Дики и, может быть, время от времени получать от него приказы, хотя они всегда излагаются в мягкой форме и подписываются в управлении в Лондоне. Это совсем не та должность, о которой мог бы мечтать властолюбивый Брет Ранселер.

– Берлин? Брет? А ему понравится эта работа?

– Ходят слухи, что Фрэнк в Берлине будет работать, пока не получит почетное звание, а потом уйдет.

– Неужели и Брет рассчитывает просидеть в Берлине до такого же звания, а потом уйти?

Это казалось невозможным. Брет вращался в шикарном обществе – в престижном Первом районе лондонского Саут-Веста. Трудно было представить его потеющим в Берлине.

– А почему бы нет? – сказал Дики, который приходил в возбужденное состояние каждый раз, когда разговор заходил о благородстве.

– Почему бы нет? – повторил я. – Во-первых, он не знает языка.

– Ну ладно, Бернард! – вскипел Дики, чье знание немецкого было таким же, как и у Брета. – Он будет руководить спектаклем, и ему не потребуется выдавать себя за каменщика из Пренцлауер-Берг.

Дики прозрачно намекнул на меня. Это я, Бернард Сэмсон, провел свою юность, выдавая себя за скромного труженика, чтобы изучить восточногерманские диалекты.

– Но задача совсем не в том, чтобы закатывать шикарные приемы в этом большом доме в Грюневальде, – сказал я. – Тот, кто будет работать в Берлине, должен знать там каждую улицу и аллею. Он также должен знать всех мошенников и жуликов, которые приходят с предложением купить информацию.

– Вот вы как заговорили, – сказал Дики, наливая себе еще кофе. Он поднял кофейник. – Хотите еще? – И когда я отрицательно покачал головой, продолжил: – А все потому, что вы мечтаете об этом месте… Не возражайте, вы же знаете, что это правда. Вы всегда стремились в Берлин. Но времена изменились, Бернард. Время неразберихи кончилось. Все это было приемлемо во времена вашего отца, когда мы там были де-факто оккупационной властью. Но теперь немцы должны рассматриваться как равноправные партнеры. Поэтому для работы в Берлине требуется такой обтекаемый человек, как Брет. Такой, чтобы очаровывать людей и терпеливо их убеждать.