Читать книгу "Лондонский матч"

Глава 4

Отвезти детей в гости к крестному отцу Билли было неплохой затеей. Побыть денек за городом, съесть там ленч и заодно поговорить с «Дядюшкой Сайлесом», живой легендой золотой эры департамента. И еще это было мне нужно для того, чтобы соединить кое-какие непроясненные концы в показаниях той женщины. Если Дики не хочет, чтобы этим занимался департамент, я просто удовлетворю собственное любопытство.

Деревня и природа всегда очаровывали меня. Уайтлэндс был непредсказуем, как и сам Сайлес Гонт. После долгой дороги ухоженный сад и каменный фермерский дом показались прямо-таки картинкой из календаря. В течение многих лет все это приспосабливалось к вкусам разных владельцев. Въезжаешь на мощеный двор и видишь прямо перед собой странную готическую башню, этакий старинный замок. Внутри башни витая лестница ведет в большую, причудливо убранную комнату, которая когда-то была спальней, украшенной зеркалами. Но самое замечательное место в этом здании с его каменными цветами и дубовыми балками – бильярдная комната, где все стены уставлены и увешаны призами и трофеями за эту игру. Оба этих архитектурных добавления относятся к одному и тому же времени – девятнадцатому веку, когда владелец пивной, барон, задумал запечатлеть свои счастливые годы.

Сайлес Гонт унаследовал Уайтлэндс от своего отца, но сам Сайлес никогда не был фермером. Даже выйдя в отставку из департамента, он оставил за своим управляющим право принимать все решения. Его дом стоял одиноко посреди шести сотен акров земли на окраине Котсуолдса. Сейчас мягкая летняя зелень уже отошла. Осталась только схема ландшафта – путаница голых сучьев кустарников и деревьев. Первый снежок окрасил в белый цвет края темных полей. Над ними кружились сороки, грачи и скворцы, разыскивая червей и насекомых.

Гости редко посещали Сайлеса. Миссис Портер, его экономка, вела затворническую жизнь, ограниченную рецептами, вышиванием и постоянно поднимающимися ценами в деревенском бакалейном магазине. Жизнь Сайлеса крутилась вокруг библиотеки, записей и винного погреба. Но было у него и еще что-то, кроме Шиллера, Малера и Марго, которых Сайлес называл «мои друзья-пенсионеры». По уик-эндам у него появлялись служащие департамента, прежние и настоящие, а также художники, эксцентрики, предсказатели и разные прочие люди, с кем Сайлес встречался на протяжении своей длинной и удивительной карьеры.

Сайлес был всегда нечесан, клочковатые пряди волос образовывали нимб вокруг его почти лысой головы и не поддавались ни гребешку, ни пятерне, когда надо было откинуть прядь, нависающую на глаза. Он был высокий и широкий и походил фигурой на Фальстафа, любил посмеяться, громко говорил, свободно изъяснялся на полдюжине иностранных языков, часто ввязывался в пари по разным поводам и неизменно провозглашал – с известной долей доказательности, – что перепьет любого, да так, что тот окажется под столом.

Билли и Салли просто благоговели перед ним. Они всегда были рады отправиться в Уайтлэндс к дядюшке Сайлесу, но относились к нему, как к старому хулигану, у которого быстро меняется настроение и с которым надо быть настороже. Таким же я его представлял и сам.

В холле уже стояла полностью украшенная рождественская елка. Под нею для обоих детей лежала небольшая кучка подарков, завернутых в яркую бумагу и перевязанных ленточками. Это была, несомненно, работа миссис Портер.

Как и все старые люди, Сайлес Гонт чувствовал потребность в постоянных церемониях. У всех этих субботних посещений имелся твердо установленный распорядок: длинный деревенский разговор утром (которого я, к счастью, сумел избежать), ленч с ростбифом, бильярд во второй половине дня и обед с переодеванием вечером. Утром в воскресенье гостей всем скопом вели в церковь, а потом в деревенскую пивную, откуда все возвращались к ленчу, где каждый мог получить блюда из птицы. Вот и на этот раз я нашел в меню название маленьких диких птичек и подумал, что в них можно найти добрый заряд свинцовой дроби.

– Не ожидали увидеть здесь Вальтера? – Дядюшка Сайлес повторил свой вопрос, продолжая точить нож для разделки мяса, что было весьма легкомысленно с его стороны, пусть даже и по такой уважительной причине, как отсутствие мясника.

Я уже выразил свою реакцию при первой встрече, но решил твердо выполнять отведенную мне роль.

– Вот это встреча! – закричал я, вкладывая в приветственный крик всю свою энергию. – Я и представить себе не мог…

И я, помаргивая, уставился на фон Мунте. Я знал его даже лучше, чем дядюшку Сайлеса. Когда-то давно он спас мою жизнь, рискуя своей. Доктор Вальтер фон Мунте улыбнулся, и даже величественная фрау докторша подарила мне что-то вроде улыбки. Пребывание под одной крышей с шумным и говорливым Сайлесом – в сравнении с суровыми правилами и вечно сжатыми губами в Германской Демократической Республике – было для них равносильно шоку, тем более что там у них отобрали даже частицу «фон» перед фамилией.

Я знал, что чета фон Мунте остановилась здесь. Это была моя работа – знать такие вещи. Я принимал участие в переправке их с Востока. Их присутствие здесь и было в какой-то степени причиной моего визита, но их местонахождение рассматривалось как секрет департамента, поэтому я должен был разыграть удивление.

Всего несколько коротких недель назад этот печальный пожилой человек был одним из наших наиболее ценных агентов. Известный только как Брамс Четвертый, он регулярно снабжал нас тщательно отобранными фактами и цифрами из «Дойче нотебанк», через который шли банковские расчеты со всей Восточной Германией. Время от времени он передавал нам планы «COMECON», общего рынка Восточного блока, а также материалы из Москов-ского народного банка. В результате Брет Ранселер смог построить на сведениях, которые он получал от фон Мунте, целую систему. И теперь, когда фон Мунте закончил свою работу и попал под опеку дядюшки Сайлеса, Брет безнадежно искал для него достойную замену.

Сайлес стоял во главе стола и разрезал утку на порции, количество которых соответствовало числу гостей. Он любил делать это собственноручно. Это была игра, он обсуждал и доказывал, что и кому должно достаться. Миссис Портер наблюдала за всем этим с каменным лицом. В ее распоряжении была стопка подогретых тарелок, она раскладывала гарнир, поливала соусом и в точно рассчитанный момент подавала вторую жареную утку.

– Следующий! – провозглашал Сайлес, как будто не он сам заказывал обед и не сидела у него в печи третья утка для дополнительных порций.

Прежде чем разлить вино, Сайлес прочитал нам о нем целую лекцию. «Шато пальмер» 1961 года – лучший кларет, который он когда-либо пробовал. Может быть, лучший в этом веке. Он все медлил, посматривая на вино в античном графине, как бы сомневаясь, стоит ли расходовать его для такой компании.

Фон Мунте, кажется, заколебался и сказал:

– Как великодушно с вашей стороны – разделить это вино с нами.

– Я побывал вчера в своем подвале. – Он поднялся во весь рост и загляделся в окно на заснеженные лужайки, как бы позабыв о своих гостях. – Я обнаружил дюжину бутылок портвейна 1878 года. Мой дед купил их, чтобы отметить мой десятый день рождения, и потом совершенно о них забыл. Я никогда не пробовал этого вина. Да, у меня здесь много сокровищ. Я сделал запасы вина, когда мог себе это позволить. Мое сердце просто переворачивается при мысли о том, что будет с этим вином, когда я уйду из этого мира.

Он тщательно разливал вино и выжимал из каждого гостя комплименты – те, на которые рассчитывал. Он был как актер – и в этом и во многих других отношениях – так сильно он желал слышать регулярные и заслуженные изъявления любви.

– Наклейка сверху, всегда наклейка сверху, когда вы храните и когда наливаете.

Он показал, как это делается.

– В противном случае вы его испортите.

Я знал, что будет в основном мужской ленч, что-то вроде собрания департамента, Сайлес предупредил меня заранее. Брет Ранселер и Фрэнк Харрингтон – оба были здесь. Ранселеру уже за пятьдесят, он родился в Америке и строен был до такой степени, которая граничит с истощением. Хотя его волосы стали седеть, у него еще осталось достаточно светлых волос, чтобы не выглядеть стариком. Он часто улыбается, зубы у него великолепные, а лицо настолько худое, что на нем даже не появились морщины.

За ленчем шли обычные сезонные разговоры о том, как быстро наступает Рождество и как было бы хорошо, если бы выпало побольше снега. Брет Ранселер решал, куда ему поехать покататься на лыжах. Фрэнк Харрингтон, наш главный человек в Берлине, сказал, что еще рановато для хорошего снега, а Сайлес рекомендовал Швейцарию.

Фрэнк заспорил насчет снега. Он считал себя авторитетом в таких вопросах. Он любил лыжи, гольф и парус и всегда умел с толком провести отпуск. Фрэнк Харрингтон ждал отставки, ради которой он фактически работал напряженно всю жизнь. Фигурой он походил на военного, на обветренном лице выделялись ухоженные усы. В отличие от Брета, прибывшего на уик-энд все в том же костюме, в котором он ходит на работу, Фрэнк был одет со всей тщательностью, как принято одеваться для уик-энда в высших английских кругах: брюки строгого покроя, свитер цвета хаки и под воротом помятой рубашки – шейный платок.

– Февраль, – говорил Фрэнк, – лучшее время для горных лыж, куда бы вы ни поехали.

Я обратил внимание, как Брет смотрит на фон Мунте, который своим потоком высококлассной информации вывел Брета на самый высокий уровень в департаменте. А теперь стол Брета заперт и его высокое положение под угрозой с того момента, как этот пожилой человек был вынужден бежать. Теперь два человека осматривали друг друга, как боксеры на ринге.

Разговор стал более серьезным, когда он коснулся такого вопроса, как объединение Германии.

– Как глубоко проникла в Восточную Германию философия коммунизма? – обратился Брет к фон Мунте.

– Философия… – резко прервал его Сайлес. – Я воспринимаю коммунизм как извращенную форму религии: непогрешимый Кремль, непогрешимый Ватикан – и никакой философии.

Он был счастлив, что с ним здесь фон Мунте. Я понял это по его голосу.

Фон Мунте не принял этой смысловой сентенции и грустно заметил:

– Способ, при помощи которого Сталин отобрал у Германии Силезию, Померанию и Восточную Пруссию, делает невозможным для многих немцев считать СССР дружественной страной.

– Все это было так давно, – сказал Брет. – О каких немцах мы с вами говорим? Разве мы видим молодых немцев, которые в слезах и с криками боли тоскуют о потерянных территориях?

Он улыбнулся. В этом обдуманном провокационном высказывании был весь Брет. В его мягких манерах сначала всегда было местное «обезболивание», а потом удар от его резких суждений, как от ланцета.

Фон Мунте оставался очень спокойным. Было ли это следствием лет, проведенных в банке, или лет, прожитых при коммунизме?

– Вы, англичане, приравниваете наши восточные земли к имперской Индии. А французы считают, что те из нас, которые выступают за восстановление Германии в границах Восточной Пруссии, похожи на французские ультра, которые снова хотят управлять Алжиром из Парижа.

– Совершенно верно, – сказал Брет. Он улыбнулся каким-то своим мыслям и положил в рот кусочек утки.

Фон Мунте кивнул.

– Но наши восточные земли всегда были германскими и служили важным звеном в связях Европы с Востоком. В культурном, психологическом и коммерческом аспектах восточные земли Германии, именно они, а не Польша, являлись и буфером и связью с Россией. Фридрих Великий, Йорк и Бисмарк – все немцы, которые заключали важные союзы с Востоком, – были сами с Востока и родились на восточном берегу Эльбы.

Он подождал немного и обвел глазами сидящих за столом. Было ясно, что он хочет еще что-то сказать.

– Царь Александр I и его наследник Николай были больше немцами, чем русскими, и оба женились на германских принцессах. А Бисмарк, который постоянно защищал русские интересы, даже в ущерб германо-австрийским отношениям?

– Да, – сардонически заметил Брет. – Вам остается только упомянуть Карла Маркса, который родился в Германии.

На какой-то момент мне показалось, что фон Мунте собирается серьезно ответить на эту шутку и оказаться в глупом положении, но он достаточно долго прожил в атмосфере намеков и полуправды, чтобы распознать шутку. Он улыбнулся.

– А может ли быть продолжительным мир в Европе? – спросил Брет. – И теперь, если я могу доверять своим ушам, вы, кажется, сказали, что Германия все еще имеет территориальные притязания?

Для Брета такой разговор был игрой, но бедный старый фон Мунте не мог в это играть.

– На наши старые земли, – флегматично ответил фон Мунте.

– На Польшу и часть России, – добавил Брет. – Если говорить точно.

Сайлес налил всем своего восхитительного «шато пальмер», стараясь хоть немного утихомирить страсти.

– Ведь вы из Померании, Вальтер?

Это было приглашением перейти от разговора на современные темы к истории семьи фон Мунте, которую Сайлес знал досконально.

– Я родился в Фалькенбурге. У отца там было довольно большое поместье.

– Это недалеко от Балтийского моря, – уточнил Брет, показывая, что готов идти на примирение.

– Померания, – сказал фон Мунте. – Вам она знакома, Бернард? – Он обратился ко мне, потому что я больше всех подходил на роль соотечественника.

– Да, – ответил я. – Много озер и гор. Ее и называют Померанской Швейцарией, не так ли?

– Теперь уже нет.

– Красивые места, – сказал я. – Но, насколько мне помнится, там чертовски холодно, Вальтер.

– Приезжайте туда летом, – сказал фон Мунте. – Это одно из самых очаровательных мест в мире.

Я посмотрел на фрау фон Мунте. Мне показалось, что переезд на Запад стал для нее разочарованием. Ее английский был плох, и она неловко чувствовала себя в роли беженки. Когда разговор зашел о Померании, она оживилась, и ей хотелось его продолжить.

– Вы бывали там потом, Вальтер? – спросил Сайлес.

– Да, мы с женой ездили туда лет десять назад. Это была большая глупость. Никогда нельзя возвращаться на старые места.

– Расскажите нам об этом, – попросил Сайлес.

Сначала нам показалось, что все эти воспоминания доставляют фон Мунте боль, но после паузы он охотно рассказал нам о своей поездке.

– Это был какой-то кошмар, поехать на свою родину и увидеть, что она заселена исключительно иностранцами. Это было самое странное переживание в моей жизни – писать «место рождения – Фалькенбург» и потом «место назначения – Злоценик».

– Тот же город, только теперь с польским названием, – заметил Фрэнк Харрингтон. – Но вы должны были быть готовы к этому.

– Я был подготовлен в своем уме, а не в сердце, – ответил фон Мунте.

Он повернулся к жене и быстро повторил ей все это по-немецки. Она скорбно кивнула.

– Железнодорожная связь с Берлином там никогда не была хорошей, – продолжал фон Мунте. – Даже до войны надо было дважды пересаживаться. И мы поехали автобусом. Мы хотели одолжить где-нибудь автомобиль, но это оказалось невозможным. Автобусом мы поехали сначала в Нейштеттин, родной город жены. Мы с большим трудом отыскали дом, где она провела свои детские годы.

– А вы могли спросить по-польски, куда идти? – поинтересовался Фрэнк.

– Ни я, ни жена – мы не говорим по-польски, даже немного, – ответил фон Мунте. – И кроме того, моя жена жила на улице Германа Геринга. Я же не мог спросить, как туда пройти. – Он улыбнулся. – Но мы все-таки нашли. Более того, на улице, где она жила девочкой, мы даже встретили старую немку, которая помнила их семью. Это была необыкновенная удача, потому что там теперь живет лишь малая горсточка немцев.

– А в Фалькенбурге? – спросил Фрэнк.

– О, в моем любимом Злоценике мы не встретили ни одного человека, который говорил бы по-немецки. Я родился в загородном доме, у озера. Мы пошли в соседнюю деревню, и священник хотел нам помочь. Но там не оказалось никаких записей. Он даже одолжил мне велосипед, чтобы я мог съездить к нашему дому. Но все здания оказались разрушенными, и все поросло лесом. Единственное, что я смог узнать, это остатки двух фермерских строений. Но они находились довольно далеко от места, где стоял наш дом, в котором я родился. Священник обещал написать, если он найдет что-нибудь, но так и не написал.

– И вы больше никогда не ездили туда? – спросил Сайлес.

– Мы планировали съездить еще раз, но тут начались эти события в Польше. Массовые демонстрации в поддержку свободных профсоюзов и создание Солидарности преподносились нашей восточногерманской прессой как происки реакционных элементов, поддерживаемых западными фашистами. У нас очень немногие люди обсуждали эти польские события. И те, кто о них говорил, считали, что это направлено против русского засилья и из-за русских условия жизни ухудшатся не только в Восточной Германии, но и во всем Восточном блоке. Поляки стали непопулярными, и никто к ним не ездил. Вышло так, будто Польша превратилась из соседней страны в далекую страну, совсем на другом конце света.

– Кушайте, – сказал Сайлес. – Мы не даем вам поесть, Вальтер.

Но вскоре фон Мунте снова вернулся к этой теме. Было похоже, что он стремится обратить нас в свою веру. Он хотел устранить наше невежество в этом вопросе.

– Деление Германии на оккупационные зоны предопределило в каждой из стран-союзниц появление своего типа немцев, – говорил он. – Теперь французы думают, что все немцы болтливы, как рейнландцы, американцы думают, что все мы хлещем пиво, как баварцы, британцы считают, что мы все холодны, как вестфальцы, а русские думают, что все мы, как неповоротливые саксонцы.

– Нет, русские, – сказал я, опорожнивший уже пару стаканов знаменитого вина Сайлеса и выпивший перед этим аперитив, – считают, что все немцы – это жестокие пруссаки.

Он с грустью кивнул.

– Да, «прусские свиньи», – произнес он на баварском диалекте. – Возможно, вы правы.

После ленча гости поделились на тех, кто любит бильярд, и тех, кто предпочитает посидеть в гостиной у камина, в котором пылают большие поленья. Мои дети и миссис Портер смотрели телевизор.

Сайлес, чтобы предоставить мне возможность поговорить с фон Мунте с глазу на глаз, проводил нас в оранжерею, где в это время года он держал свои комнатные растения. Это был огромный стеклянный дворец, примыкающий к главному зданию. Перекрытия были сделаны в виде красивых дуг, а пол покрыт старинной декоративной керамической плиткой. В это холодное время года вся оранжерея была заполнена зелеными растениями самых различных видов и размеров. Казалось, что для некоторых растений здесь было слишком прохладно. Но Сайлес сказал, что многие растения больше нуждаются в свете, чем в тепле.

– А вот для меня, – сказал я ему, – все как раз наоборот.

Он усмехнулся, будто уже много раз слышал эту шутку. Но именно так оно и было. Я на самом деле повторял ее каждый раз, когда он приводил меня в оранжерею, которой очень гордился. Сайлес любил свою оранжерею. А если он любит оранжерею, то и каждый должен ее любить. Он был без пиджака, и под незастегнутым пальто виднелись ярко-красные подтяжки. Вальтер фон Мунте был одет в темный костюм, что-то вроде униформы для немецких чиновников времен кайзера. Он был бледен. Его лицо было худым, и седые волосы коротко пострижены. Он уселся под большим растением и напоминал всем своим видом старинный портрет в интерьере.

– У нашего молодого друга Бернарда есть вопросы к вам, Вальтер, – сказал Сайлес. У него была с собой бутылка мадеры и три стакана. Он поставил стаканы на стол и налил в каждый немного янтарного вина, а потом тяжело опустился на металлический садовый стул и оказался как раз между нами – вроде спортивного рефери.

– Это не очень хорошо для меня, – сказал фон Мунте, но все-таки взял стакан и начал рассматривать на свет вино и вдыхать его запах.

– Это не очень хорошо для каждого, – бодро заметил Сайлес, отпивая из стакана. – Так что, может быть, и для вас это нехорошо. В прошлом году мой доктор ограничил меня одной бутылкой в месяц. – Он отпил еще немного. – Он сказал, что в этом году запретит мне вино вообще.

– Тогда вы наверняка нарушите его предписание, – сказал фон Мунте.

– Зачем же? Я найду себе другого доктора, – сказал Сайлес. – Мы живем в капиталистическом обществе, Вальтер. Я могу позволить себе держать врача, который говорит, что пить и курить не вредно. – Сайлес рассмеялся и отпил из стакана уже побольше мадеры. – «Коссарт» 1926 года, разлито по бутылкам спустя пятьдесят лет. Не лучшая мадера из тех, которые мне попадались, но совсем неплохая, а?

Он не стал ожидать нашей реакции и вместо этого начал выбирать сигару из ящика, который принес под мышкой.

– Попробуйте эту, – сказал он, предлагая мне сигару. – Это большая корона «Упманн», одна из лучших сигар, в вашем вкусе, и как раз для этого времени дня.

– Увы, – сказал фон Мунте, воздевая руки. – Я не могу согласиться с вашим доктором. Я должен придерживаться нормы – одна в неделю.

Я закурил сигару, которую мне дал Сайлес. Это было так типично для него – самому выбирать то, что должно подходить нам. Это укладывалось в его представления о том, что каждый должен или не должен иметь. Для каждого, кто называл его фашистом, у него был убедительный ответ: шрамы от гестаповских пуль.

– О чем вы хотите спросить меня, Бернард? – сказал фон Мунте.

Я раскурил сигару и спросил:

– Вы когда-нибудь слышали о «Мартелло», «Гарри», «Джейке», «Си-Coy» или «Железной пяте»? – Я намеренно назвал в целях контроля и другие коды.

– А это что за имена? – спросил фон Мунте. – Это люди?

– Агенты. Кодовые имена. Русские агенты, работающие в Объединенном Королевстве.

– В настоящее время?

– Да, и, похоже, одно из них было использовано моей женой.

– Уже теперь?

Фон Мунте отпил немного вина. Он был достаточно старомоден, чтобы встревожиться при упоминании о моей жене и ее шпионской работе. Он немного подвинулся на стуле, в результате чего раздался громкий скрип.

– Вы когда-нибудь слышали эти имена? – спросил я.

– Политика была такова, что моих людей не допускали до особо важных секретов. И до кодовых имен агентов тоже.

– Даже до имен людей, которые служили источником информации? – настаивал я. – Это могли быть даже не имена агентов, а просто имена людей, используемые при деловой переписке. Никакого реального риска, и каждое сообщение имеет автора, имя которого потом идентифицируется. Такая система применялась КГБ, да и нами тоже.

Я оглянулся на Сайлеса. Он осматривал одно из своих растений, его голова была повернута, как будто он не слушал нас. Но он прекрасно все слышал, и не только слышал. Он прекрасно запоминал каждый последний слог из сказанного. Я-то знал его давно.

– Имена источников. Да, Мартелло звучит знакомо, – сказал фон Мунте. – Может быть, и другие тоже. Но я не могу вспомнить.

– Два имени могли быть использованы агентом в одно и то же время? – спросил я.

– Это не имело прецедентов, – ответил фон Мунте. Теперь он немного расслабился. – Два имени? Нет. Как бы он тогда прослеживал свой материал?

– Вот и я об этом думаю, – сказал я.

– Вы узнали об этом от женщины, арестованной в Берлине? – неожиданно спросил Сайлес.

Он перестал притворяться, что рассматривает растение.

– Я слышал об этом.

Сайлес всегда знал обо всем, что случалось. В прежние времена, когда ГД только сел на свое место, он просил Сайлеса курировать некоторые операции. Впрочем, и теперь Сайлес и ГД поддерживали связь. И я поступил глупо, полагая, что этот разговор не дойдет до департамента.

– Да, от той женщины из Берлина, – сказал я.

Вальтер фон Мунте потрогал свой жесткий воротничок.

– У меня не было доступа к секретам. Они давали мне только то, что считали необходимым.

Я сказал:

– Так же, как Сайлес распределяет вино и сигары. Вы это имеете в виду?

Я все еще надеялся, что Сайлес оставит нас вдвоем и даст мне возможность поговорить с фон Мунте так, как я намеревался. Но это вовсе не было в его правилах. Он всю жизнь занимался информацией и прекрасно знал, как ее можно использовать в собственных интересах. Поэтому он и выжил так долго в департаменте.

– Не так щедро, как Сайлес, – сказал фон Мунте.

Он улыбнулся, выпил еще мадеры, обдумывая, как все это объяснить.

– «Мозговой центр» банка ездил в офис на Варшауерштрассе один раз в неделю. Они могли получить там весь новый материал, имеющий к нам отношение. Там распоряжался пожилой человек по имени Хейне. Он передавал для нас то, что каждому требовалось в соответствии с его интересами.

– В сыром виде?

– В сыром виде? – переспросил фон Мунте. – А что это значит?

– Они вам сообщали то, что передавал агент, или просто пересказывали содержание сообщения?

– О, сообщения были, конечно, отредактированы и были совсем не такими, какими приходили к нам. Иначе было нельзя. Персонал, получающий этот материал, не был силен в экономике и просто бы не понял, о чем там говорилось.

– Но вы как-то различали источники, от которых поступала информация? – настаивал я.

– Иногда мы различали, когда это было совсем нетрудно. Ну, а порой это был просто хлам.

– От разных агентов? – продолжал настаивать я.

Боже, какая все-таки мука иметь дело со стариками.

Неужели и я когда-нибудь стану таким?

– Некоторые из агентов сообщали только слухи. Был один, который так ни разу и не передал нормальной информации. Они называли его «Крок». Это не было его кодовым именем или названием источника, это была просто наша шутка. Мы назвали его «Крок» по имени знаменитого клоуна.

– Да, – сказал я.

Я был доволен, что фон Мунте сказал хоть что-то в шутку. Был повод посмеяться.

– Ну, а как насчет нормальных источников? – спросил я.

– Их можно было распознать по уровню сообщений, которые они представляли. – Он оперся на спинку стула. – Я, наверное, должен пояснить, что там делалось, в офисе на Варшауерштрассе. Это был не наш офис. Предполагалось, что он принадлежал «Аэрофлоту», но там всегда у дверей стояла полиция и служба безопасности и наши документы очень тщательно проверялись, независимо от того, как часто мы туда приходили. Я не знаю, кто еще использовал это здание, но люди из экономических сфер встречались там регулярно, как я уже говорил.

– Вы себя причисляете к этим «людям из экономических сфер»?

– Конечно нет. Это были люди из КГБ и службы безопасности. Мой шеф и то лишь однажды был туда приглашен, когда дело касалось нашей организации. Другие банковские руководители и представители министерства приглашались в зависимости от того, какой вопрос обсуждался.

– А почему совещания не проводились в офисах КГБ? – спросил я. Сайлес прямо сидел на садовом стуле, глаза его были закрыты, будто он дремал или вовсе заснул.

– Офис на Варшауерштрассе был отделением КГБ – так мне казалось. Если партийные руководители или важные представители согласно своим должностям должны были посещать КГБ, их всегда принимали на Варшауерштрассе, а не в Карлсхорсте.

– Его использовали как прикрытие? – спросил Сайлес, внезапно пробудившись ото сна.

– Они не любили посетителей, которые слоняются по офису, когда там делается настоящая работа. А на Варшауерштрассе была хорошая кухня и столовая. Там был и небольшой лекционный зал, где можно было посмотреть слайды или фильм и все такое. Мы любили туда ходить. Даже сандвичи и кофе были там лучше, чем где-нибудь в другом месте.

– Вы упомянули, что могли различать источники по качеству и стилю. Могли бы вы рассказать об этом подробнее?

– Многие сообщения начинались словами: «Я слышал, что Английский банк…» или «На той неделе министерство финансов выпустило негласное заявление…». Другие могли содержать такие слова: «Опасения, что американский банковский процент снизится, возможно, принесут…» Эти разные стили существенны для идентификации, но решающим является подтверждаемое качество сообщения, и мы скоро научились распознавать агентов. Мы говорили о них, как о реальных людях, и шутили по поводу того, что они иногда пишут в своих сообщениях.

– Тогда вы должны были узнавать тот высококлассный материал, который посылала вам моя жена.

Фон Мунте посмотрел сначала на меня, а потом на Сайлеса. Тот спросил:

– Это официально, Бернард?

В его голосе прозвучали нотки предостережения.

– Пока нет, – ответил я.

– Мы немного отклонились от простого разговора, – сказал Сайлес.

Мягкий тон, которым это было сказано, не мог прикрыть властности этих слов. Именно таким тоном некоторые представители высших кругов Англии отдают приказания своим подчиненным. Я промолчал, а фон Мунте внимательно смотрел на Сайлеса. А Сайлес достал сигару и, выдержав некоторое время, сказал:

– Скажите ему все, что знаете, Вальтер.

– Как я уже вам говорил, мне давали только экономические материалы. Я не могу судить о том, какую часть донесений нам показывали. – Он взглянул на меня. – Если взять материалы, присылаемые нам агентом, которого мы называли «Крок», это был хлам, как я уже сказал. Но, насколько я знаю, этот же самый «Крок» посылал отличную информацию о подводном оружии с конференции НАТО.

– Имея в виду все это, можете ли вы предположить, какую информацию посылала моя жена?

– Это только догадка, – сказал фон Мунте, – но была серия материалов, прекрасно написанных и организованных, их можно было бы назвать академическими.

– Хорошие материалы?

– Очень правдоподобные, но скорее предупреждающие. Ничего тревожащего или возбуждающего, в большинстве – подтверждение тенденций, которые мы сами отмечали. Полезные, конечно, но, с нашей точки зрения, не блестящие. – Он посмотрел сквозь прозрачную крышу оранжереи наверх, на небо.

– Eisenguss, – сказал он внезапно и рассмеялся. – Не «Eisenfuss», a «Eisenguss», то есть не «Железная пята», а просто «Чугун». Вот какое было у источника кодовое имя. Я тогда думал, что это какое-то правительственное официальное лицо.

– Это означает чугунное литье, – сказал Сайлес, который говорил на прекрасном немецком языке и едва переносил мой берлинский акцент.

– Я знаю это слово, – холодно ответил я. – Оператор просто был невнимательным, вот и все. Никто из них не знает языка в совершенстве.

Это было слабое объяснение, и притом неверное. Я изобрел его сам. Мне надо было слушать более внимательно, когда я говорил с этой дамой, Миллер, или быть более аккуратным при перепечатке материала с магнитофонной записи.

– Ну вот, теперь у нас есть кодовое имя, связывающее Фиону с материалами, которые она им посылала, – сказал Сайлес. – Это и есть то, чего вы хотели?

Я смотрел на фон Мунте.

– Только одно кодовое имя на все материалы, которые она посылала?

– Они все приходили под одним кодовым именем, – сказал фон Мунте. – А зачем им было их разделять? Это же лишено всякого смысла, верно?

Я слышал, как наверху все громче шумели дети. Слишком долго они сидят перед телевизором.