Читать книгу "Сочинения русского периода. Стихотворения и переводы. Роман в стихах. Из переписки. Том II"

< № 1>

Протогор, греческий философ, первый стал отвергать многобожие и дал понятие о единстве Божества, за что его литературный труд был присужден к публичному сожжению, а сам Протогор к изгнанию из отечества.

<К № 17>

Муза – олицетворение поэзии, Нимфа – природы, Киприда – красоты.

Дорида – подводная грация

Полубогиня – подразумевается муза

«На ветвях и скалах нежные тела» – Нимфы

Дриада – Нимфа лесов; Ореада – Нимфа гор

<К № 21>

Классические розы – олицетворяют красоту античного духа.

<К № 22>

Трилогия жизни – три века: 1) классические розы – древний век; 2) Лилия (олицетворение чистоты и благородства) – средние века; 3) Нарцисс (соединяющий запах розы и цвет Лилии) – наш век.

ПРИЛОЖЕНИЕ. Печатается по экземпляру книги «Стихотворения Льва Николаевича Гомолицкого. 1916–1918. Книга первая» (Острог: Типография Ц. Шейнерберг, 1918), хранящемуся в Краеведческом музее г. Острога (Краєзнавчий музей. шифр: кн-4007 VI-к-650).

23. Heinrich Heine, «Die Lotosblume ängstigt…» (десятое стихотворение цикла «Lyrisches Intermezzo»).

31. Перевод «Дiвичiї ночi» (1844) (Кобзар).

34. Goethe, «Beherzigung» («Ah, was soll der Mensch verlangen?»).

40. См.: М. Лермонтов, «Гость» («Как пришлец иноплеменный…», 1830).

41. Ludwig Uhland, «Die Rache» («Der Knecht hat erstochen den edeln Herrn…»).

44. Отсылка к кн.: Des Knaben Wunderhorn. Alte deutsche Lieder gesammelt von L.A. v. Arnim and Clemens Brentano (Heidelberg, 1801).

45. О князе Галицком Мстиславе Мстиславовиче Удалом (герое битвы при Калке в 1223 г.), деде Александра Невского, см. поэму «в народном духе» «Мстислав Мстиславич» (1819) П. А. Катенина, также построенную на полиметрической основе.

46. Термин «сарт» в XIX в. употреблялся по отношению к тюркским народам Центральной Азии (современным казахам, узбекам и киргизам).

Переводы

1. Единорог[1]1
  Русский перевод одного из стихотворений, присланных на конкурс «Польского Радио» и одобренных жюри конкурса. Стихотворение это в числе других отдано на суд радиослушателям.


[Закрыть]

Тема – «Поэт», девиз – «Единорог»

 
Однорогий царственный зверь,
Я пробегаю сквозь чащи —
Уснувшие части —
В волшебное царство мое,
Чтобы лечь на груди
Девы, которую вижу
В водоеме кровавом
Видений…
Сквозь века к ней стремленье мое…
Но напрасно —
В безднах глаз моих черных
Не отразился еще никогда
Ее образ живой….
 
 
Я певец, я пастух —
Фракийских диких ущелий,
Обращенный в форму химеры
Заклятьем поэзии бога,
Напрасно бегу сквозь века
В тоски неизведанный рай…
 
 
Знак власти – мой рог…
Когда раздраженным копытом
Гребу я хвойную почву лесов,
Ударяю о выступ скалы, —
Отвечает мне сердце земли,
Глухо в недрах биясь…
Заслышав мой голос, смол —
кают испуганно твари, —
Слушают стоны мои из фан —
тастических рощ,
В изумрудах которых мечты
мои пребывают,
Мечты мои – лица заклятые
в глубях сапфирных озер…
Меня же из смертных не видел
Никто – никогда – нигде…
 
 
Иногда по рощам внезапно
Начинает погоню за мною
Диана,
Нагая, упругая, дерзкая…
И, уськая свору собак,
Угрожает мне луком серебряным…
Я в бешеном бегстве, как в вихре,
Метких стрел избегаю
И, ускользая от своры в глу —
хое молчанье,
В чащах скрываюсь глухих…
 
 
Иногда святой Губерт
Из скита лесного выходит,
Как бы встречая меня,
И костлявой рукой меня манит…
Но тогда – внезапно – является
Демон, на роге моем повисает,
Кривляясь и смехом
Брызжа в лицо его…
И святой, ограждаясь крестом,
Прячется в черном дупле…
 
 
Напрасно гордый рог
Возвышается над моей головою…
Напрасно шерсть золотая
Искрится в солнечных бликах…
Во вражде с сыновьями небесными
И сыновьями земными,
Одинокий блуждая в земных бездорожьях,
Мглу развеваю в зареве лунном,
Ранней зарей подымаюсь с пожарищ лесных
И до поздней зари
Под дугой семицветной
Радуги
Фебовой тайной тропой —
Дорогой невидимой
Я пробегаю страной
Меланхолии вечной.
 

2. Елизавета Шемплинская. Сантиментальное

 
Со скулящим русским романсом пришел бродяга пьяный…
Под окнами плачет на скрипке, кривится спиною рваной.
Захлестнул сердце тоскою, огромною тоскою – недугом,
Через форточку медь в бумажках бросает ему прислуга.
Руки прижали к сердцу, на бледных лицах улыбки.
Воет, хрипит бродяга, визжит, обезумев, скрипка.
О, шумная пьяная песня! жестокое, грозное пенье…
О, пьяный певец! закачался, упал на снег на колени,
Вскинул руки со скрипкой, возносит к форточкам, к небу —
Оборвалась пьяная песня голодным клекотом: хлеба!
Захлопнулись форточки в окнах, снег с карнизов слетает…
Но по черной лестнице сверху одна служанка сбегает.
Несет рукою черствой в награду за пьяную скрипку
Молока и душистого хлеба и простого сердца улыбку.
 

3. Владимир слободник. Гетто

 
Это было давно, далёко,
это часто во сне повторялось:
у двери жестяника бляха
в тупике над козой качалась.
 
 
Над стеною еврей юродивый
исходил песней убогой
и выли собаки на месяц,
всходящий над синагогой.
………………….
Дед мой качался, качался
над зажелкшей от мудрости Мишной,
как страшные бабочки, свечи
пылали зловеще неслышно.
 
 
Не помню бабушки, только
ее руки иссохшие помню,
золотые бряцавшие серьги
и виденье – парик огромный.
 
 
Там никто не знал, что значит
Польша, райской горящая печью,
не знал я тогда, что будет
моя речь польскою речью.
 
 
Не знал я тогда, что Польшу
возлюблю – ее липы и камни
и что все мне будет далеким,
только Польша будет близка мне.
 
 
Горько кричал в колыбели,
испуган ночью и снами —
казались мне тени на стенах
бородатых пророков тенями.
 
 
Казалось мне – за рамой
в венце голубом созвездий
темнеет грозный косматый
Адонай – гневный Бог возмездья.
 
 
И мечтал я, мечтал о чем-то
голубином, чистом, как Висла,
что как неба в июне вишневость
над землей Мазовецкой провисло.
 
 
А в окно врывалось гетто,
врывалось черной луною,
и, подобные темным подвалам,
замыкались сны надо мною.
 

Примечания составителей

1. «Единорог». Тема – “Поэт”, девиз – “Единорог”. Пер. Л.Г. – Молва, 1933, № 91, 21 апреля, стр. 4. «На волнах эфира».

Польское стихотворение было прислано на конкурс радио, победитель которого должен был быть выбран радиослушателями. Решение жюри было объявлено в эфире позже, 3 мая – см: «Zakończenie konkursu poetyckiego», Radio, 1933, nr 20, 14.05, s. 8–9. Первую премию получил Арнольд Вильнер из Ченстохова (друг Соломона Барта, кстати, посещавший «Таверну поэтов» в начале 1920-х годов). Стихотворение «Единорог», облюбованное Гомолицким, было сочтено слишком сложным для восприятия и удостоилось просто почетной награды. Написал его Юзеф Анджей Теслар (1889–1961) – поэт, переводчик с польского на французский, живший с 1922 в Париже, где преподавал польский язык и занимался разбором архивов польской эмиграции XIX века.

2. Молва, 1933, № 172, 30 июля, стр. 3. Приложение к статье: Л. Гомолицкий, «Вещи, звери и люди».

3. Включено в статью: Л. Н. Гомолицкий, «Владимир Слободник», Меч. Еженедельник, 1934, № 6, 10 июня, стр. 8-10.

Адам Мицкевич. Крымские сонеты

В переводе Л. Н. Гомолицкого с предисловием и примечаниями переводчика

Варшава 1942

Предисловие. Крымское путешествие и сонеты

 
Под сенью гор Тавриды отдаленной
Певец Литвы в размер его стесненный
Свои мечты мгновенно заключал.
 

«Сонет». А. Пушкин

В конце октября по старому стилю 1824 года кандидаты философии виленского университета Адам Мицкевич и Ян Соболевский получили подорожную в Петербург. Прогонных денег на две лошади полагалось сто тридцать рублей и восемь копеек. 8 лет спустя эта вынужденная «дорога в Россию» послужила Мицкевичу поводом к знаменитому памфлету в «ретираде» III-й дрезденской части «Дядов». Но в то время Мицкевичем еще владели неопределившиеся настроения. Это был двадцатишестилетний Мицкевич (родившись 24 декабря 1798 г., он был на полгода старше Пушкина), едва выпущенный из университетских стен магистр философии, учитель ковенской школы, начинающий поэт, автор двух томов стихотворений, напечатанных в Вильне. 23 декабря 1823 года он был арестован по делу «филаретов», пять месяцев с лишним просидел в виленской тюрьме, был освобожден и выслан в Петербург.

В Петербург Мицкевич приехал на следующий день после наводнения, описанного Пушкиным в Медном Всаднике. Тут он быстро сошелся с первыми своими русскими друзьями, будущими декабристами, Бестужевым и Рылеевым. Когда «филаретам» было предложено высочайшим повелением выбрать себе место в провинции для определения на государственную службу, Мицкевич объявил о своем желании служить при Ришельевском лицее в Одессе. В Одессу он ехал с рекомендательными письмами Рылеева и Бестужева к Туманскому. Письма эти, впрочем, не сыграли заметной роли в жизни Мицкевича. Личные отношения его в Одессе сложились не так, как он предполагал. Не суждено ему было также и служить в Ришельевском лицее. На всё это были свои особые причины.

Впоследствии, вспоминая в письмах к друзьям об одесском времени (в Одессу Мицкевич приехал 17 января 1825 года, полгода спустя после бурного пребывания там Пушкина), он писал: в Одессе «я жил как паша»; «в Одессе жизнь велась ориентальная, а попросту говоря, бездельная» (письма к Зану и Лелевелю из Москвы 1826–7 гг.). В письме же из Одессы Одыньцу читаем: «…тут в Одессе за апельцин платится сейчас три наши гроша; изюма, фиг, миндаля, фиников без меры и за бесценок. Слышно, что волошскими орехами улицы мостить будут. От варенья запах на милю слышен вокруг города, вода же так здорова, что у меня от нее зубы отрастать начинают. Каково же должно быть купанье».

Были, однако, и оборотные стороны тогдашней одесской идиллии. О них мы знаем по биографии Пушкина и из самих уст его:

 
В году недель пять-шесть Одесса
По воле бурного Зевеса
Потоплена, запружена,
В густой грязи погружена.
Все домы на аршин загрязнут,
Лишь на ходулях пешеход
По улице дерзает вброд и т. д.
 

Одесса тогда была, можно сказать, ровесницей Мицкевича, насчитывая, как и он, едва четверть века. Общество в ней пестрело «разнообразностью живой». «Француз, испанец, армянин», разбогатевший на продаже зерна негоциант, польский магнат из Подолии, помещик с Украины, приехавшие сюда тоже поторговать, аристократ-чиновник – всё это свободно встречалось из выгод и просто со скуки. Сему способствовали свободные нравы далекой от столичного света новорожденной одесской глуши.

Ришельевский французский лицей был основан в 1817 г. Он помещался в новом большом здании с ложноклассическим портиком из коринфских колонн, которым так и не суждено было гостеприимно принять под свою сень Мицкевича. Попечителем лицея был генерал Витт. Этот человек, сыгравший двусмысленную роль в жизни поэта, и дал направление его жизни в Одессе. Не утруждая Мицкевича занятиями (по причинам, которые станут ясны позднее), он принял в нем неожиданно живейшее участие. Витт определил и круг знакомства Мицкевича. Он ввел его в салон одесской красавицы польки графини Каролины Собаньской. В салоне ее появлялся и Пушкин еще во время своих первых наездов в Одессу из Кишинева. Стихотворение «Что в имени тебе моем», говорят, посвящено Собаньской.

Полубогемный салон Собаньской был открыт пестрому одесскому обществу. Собаньская не скрываясь жила с Виттом. Урожденная Ржевуская, она была родною сестрою Эвелины Констанции Ганской, впоследствии (1841) вышедшей за Бальзака, и Паулины Ризнич, второй жены одесского богача, хорошо известного пушкинистам. Каролина Собаньская была на четыре года старше Мицкевича. Воспитывалась Каролина в Вене у своей тетки, урожденной Любомирской. Салон последней слыл в эпоху наполеоновских войн одним из первых в Европе. Брак с Собаньским был заключен по расчету. Графство его было молодое, а сам Собаньский разбогател на торговле зерном в Одессе. Сожительство супругов продолжалось недолго. В 1816 Каролина начала бракоразводное дело, а в 1825 получила формальный развод. Обстоятельство это не помешало графу принять участие в крымском путешествии, вскоре же после развода. Перед молодым Мицкевичем Каролина играла роль жертвы, потерпевшей в угоду семье от грубости богатого мужа. В неоконченном сонете «Ястреб» поэт говорит, обращаясь к кокетке, о «страшилищах», встреченных ею в житейском море. Впоследствии Собаньская перешла на открытое содержание Витта. Вместе с ним она явилась в Варшаву, куда он был назначен военным губернатором за подавление польского восстания. Однако она должна была оставить его по требованию Николая, не доверявшего Собаньской как польке. Тогда Каролина вышла замуж за адъютанта Витта, ген. Чирковича, награжденного золотым оружием и двумя крестами за польскую кампанию. Позднее Чиркович был вице-губернатором Бессарабии. Третьим мужем Каролины был второстепенный французский писатель Лякруа. Он был моложе ее на 15 лет. Умерла Каролина девяностолетней старухой.

Генерал Витт, хотя и не поляк происхождением¹, был причастен польской культуре. Юность его прошла при дворе польского магната графа Щенсного Потоцкого (1752–1805), одного из творцов «тарговицкой конфедерации». Тарговица – местечко близь Умани, в XVII–XVIII вв. принадлежавшее Потоцким. 14 мая 1792 г. тут был заключен с ведома Екатерины союз (тарговицкая конфедерация), направленный против польской конституции 3-го мая и послуживший разделу Польши. Конфедерацию подписали Щенсный Потоцкий, Ксаверий Браницкий и Северин Ржевуский, брат деда Каролины Собаньской. В 1798 году граф Потоцкий влюбился в мать Витта, жену коменданта Каменьца Подольского, голландца на польской службе. Комендант был женат на молоденькой гречанке Софьи Клавоне, о которой говорили как о девице «темного происхождения и с бурным прошлым». Польский магнат откупил от мужа гречанку за два миллиона рублей, женился на ней и поселил в своем именьи Тульчине. Тут для прекрасной Фанариотки им был устроен великолепный парк, стоивший восемь миллионов. Этот парк получил название «Софиювки», по имени новонареченной графини. Он был воспет Трембецким, окончившим свою бурную жизнь в Тульчине. Трембецкий был тоже тарговичанином. Он сопровождал последнего польского короля Станислава Августа в Петербург и был пожалован Павлом званием действительного статского советника. Любопытно, что будучи еще в Вильне, Мицкевич написал объяснения к новому изданию Софиювки Трембецкого, не зная, что вскоре судьба его окажется в руках сына героини поэмы.

В этой тульчинской обстановке прошла ранняя юность Витта: ему было 16 лет, когда мать его стала графиней Потоцкой. Будучи происхождения международного, он и воспитание получил полурусское-полупольское. Внешне Витт умел при желании казаться поляком. По-польски он говорил как поляк и имел связи в польском аристократическом обществе. С Тульчиным он не порывал и вступив в русскую армию, где сделал быструю карьеру. 43-х лет (когда мы застаем Витта в Одессе попечителем Ришельевского лицея) он уже был в чине генерала и занимал пост начальника аракчеевских поселений в Новороссии. От матери он унаследовал любовь к роскоши и веселой жизни. В Одессе он слыл кутилой и донжуаном. Рассказывали о его затейливых приемах на палубе судна с фейерверком и иллюминацией.

К Каролине Собаньской вела нить от Софиювки через ту же Тарговицу. Тарговичанами были и брат ее деда, подписавший конфедерацию 92 года, и отец, каштелянин витебский Адам Вавжинец Ржевуский, выдающийся публицист и противник конституции 3-го мая, и, наконец, брат – Генрих Ржевуский (1791–1866), писатель, журналист, автор бытовых романов из жизни польской шляхты. Позднее Генрих Ржевуский оснует (1850–1) реакционный «Дзенник варшавский» и получит в Варшаве место чиновника особых поручений при Паскевиче. В 1825 он был лишь начинающим молодым писателем, как и Мицкевич. Пройдя кампанию 1809 года, дослужившись до поручика, он объездил Германию, Францию, Италию и Англию, побывал в Турции, слушал в Париже лекции Кузэна и наконец вернулся на свою родину, на Волынь в Славуту. В Одессе у сестры он появился одновременно с Мицкевичем. Веселое общество салона Собаньской замыслило как раз поездку по сильно экзотическому тогда еще Крыму. Поездка эта была далеко не легкой. Ехать нужно было верхом, остановки часто бывали лишены малейшего комфорта. Но Крым привлекал своей романтикой. То был доступный близкий Восток, «воображенью край священный».

Молодой Мицкевич, завоевавший благосклонность Собаньской, был также приглашен принять участие в поездке по Крыму. «Если Каролина Собаньская, – пишет Д. Философов (Пшегл. Вспул. 142), – и впрямь была такой великой грешницей, то все грехи должны быть прощены ей за то, что взяла с собой в Крым Мицкевича. В самом деле, можно ли себе представить собрание его сочинений без Крымских сонетов. Это то же самое, что отрезать поэту руку».

План поездки был поддержан Виттом. На то у него могли быть свои соображения. Он решил соединить приятное с полезным. Присутствие Александра на Юге России требовало от Витта визитации Тавриды. Проф. Аскенази (Вяд. Лит. 1934, 6)² считает даже, что главным организатором крымской экспедиции был сам Витт, а не Собаньская. Обстановка, в которой он замыслил совершить поездку, т. е. веселое общество экскурсантов, помогала ему скрыть главную служебную цель. Кроме того, Витт мог иметь еще и иные поводы.

Дело в том, что, кроме своих официальных постов, генерал Витт нес на Юге России еще и секретную миссию. Как раз в то время он напал на след двух тайных обществ: польского «Патриотического» и «Южного Общества» декабристов. К обязанностям его относилось также и наблюдение за политическими ссыльными. Мицкевич принадлежал к последним. 25 августа 1825 года, за три дня перед крымской экскурсией, он писал в тайном рапорте Александру: «Так как в Одессу привезено из Петербурга двух виленских учителей… я счел своим долгом поручить строгое наблюдение за ними тайным агентам. Поведение учителей оказалось безупречным… Агенты же эти, благодаря счастливому стечению обстоятельств, напали на след далеко более важного и серьезного дела…» Ввиду таких важных открытий ген. Витт был спешно вызван в Таганрог. Оставив на время в Крыму веселое общество, он 1 октября был на тайной аудиенции у императора (см. материалы прф. Аскенази по делу Лукасинского, т. II, стр. 464)³. Совместная поездка по Крыму давала возможность Витту близко рассмотреть Мицкевича. Что Витт не брезговал провокацией в разговорах с поляками, известно из воспоминаний Льва Сапеги. Для таких доверительных бесед он избирал обстановку совместного путешествия. Сапегу Витт взял с собою в инспекционную поездку по Новоросии в 1824. 1824–5 гг. были для Витта годами наиболее горячей работы, давшей вскоре богатую жатву.

Для большего удобства Витт взял с собою в Крым своего чиновника и одновременно агента, Александра Карловича Бошняка. Этот Бошняк знаком также пушкинистам. 19 июля 1826 он был послан в опочецкий уезд для тайного наблюдения за поведением «известного стихотворца Пушкина». В крымской экспедиции он выступал в роли естествоиспытателя-любителя.

Есть достаточно оснований предполагать, что и сама Каролина была послушным орудием в руках Витта. Такое предположение делает проф. Аскенази. Он считает, что о сношениях между декабристами и польским Патриотическим Обществом Витт узнал благодаря «болтливости» Собаньской. «После многих лет, – пишет Аскенази, – он проговорился своему свояку, Ксаверию Браницкому, что раскрыл деятельность Южного Общества и его связь с Патриотическим Обществом благодаря l’indiscretion d’une femme (наверно Собаньской)». К этому Аскенази позднее (Вяд. Лит. 1934, 6) добавляет, что лично Виттом арестованный в Киеве кн. Яблоновский был «добрым приятелем Каролины Собаньской». В мемуарах же Ф. Ф. Вигеля, во время Воронцова занимавшего административные должности в Бессарабии и хорошо знавшего одесское общество, говорится без обиняков, что Витт пользовался услугами Собаньской. Сначала она была секретарем в его секретной канцелярии, а затем из выгоды вступила в ряды жандармских агентов (т. II, стр. 300–1, изд. 1928 г.; см. статью М. Чапской «Еще об Одессе и товарищах крымского путешествия Мицкевича»). Это положение, равно как и положение любовницы влиятельного карьериста, нимало не смущало Каролину. Наоборот, она где можно старалась его использовать. Ряд дам общества, а в том числе и сама Воронцова, поддерживали с ней знакомство домами, из желания сохранить добрые отношения с Виттом.

В таком семейном (разведенный муж и два любовника – Витт и Мицкевич) и детективном (Витт-Собаньская-Бошняк-Мицкевич) квадратах происходила романтическая поездка по Крыму. Шестым ее участником был, как я уже упомянул, брат Собаньской, молодой «угодовец» Генрих Ржевуский. Были и еще участники, как, например, взятый ради великопанской шутки один из арендаторов имений Собаньских Калусовский. Калусовский провожал путешествующих на палубу судна. Его пригласили позавтракать в каюту капитана. А как Калусовский выказал страх перед водной стихией, веселое общество решило подшутить и над ним. Пока его подпаивали и занимали разговором, было велено неожиданно поднять якорь. Калусовский был насильственно вынужден к плаванию. Он «очень сердился», озорники же покатывались со смеху, видя его страх и страдания от морской болезни. История эта была во вкусе нравов владетельной шляхты, которые впоследствии изображал в своих произведениях Генрих Ржевуский.

В дороге Мицкевич сообразил как-то, что Бошняк занят не столько крымскими бабочками, сколько его особой. Об этом свидетельствует его сын, Владислав Мицкевич. Подобное же подозрение могло зародиться в Мицкевиче и насчет самого Витта. Если не во время поездки, то позднее. В году же 1826 в Париже были опубликованы материалы, обличающие Витта, и между прочим – рапорт в Таганрог о раскрытии заговоров. Обстоятельство это приобретает тем больший интерес, что в том же году Мицкевич выпустил свои сонеты с посвящением «товарищам путешествия». Полагают, что таким образом, ссылаясь на влиятельные знакомства, он обеспечивал себя перед цензурой и опасностями последекабрьских событий. Как бы то ни было, крымская поездка имела исключительно счастливые последствия для Мицкевича. С одной стороны, плодом ее явились лучшие лирические страницы поэта, принесшие ему быструю славу, с другой же, пройдя фильтр под зорким наблюдением Витта, Мицкевич невредимо минул катастрофу, когда большая часть его друзей оказалась на виселице или в казематах. Сразу после Крыма Витт дал ход прошению Мицкевича о переводе его в канцелярию московского военного генерал-губернатора. Мицкевич переехал в Москву, совершил две поездки в Петербург, издавал в обеих столицах свои произведения, стяжал лавры, вращался в кругу передовых и талантливейших людей России. Провинности и шум вокруг его имени сравнительно легко сходили ему с рук, он начал хлопоты и добился выезда за границу. Знал ли он при этом, что своим благополучием был обязан первоначальным ручательствам всё того же Витта (см. В. Ледницкий. «Александр Пушкин» 1926, стр. 218–225). Чтобы заслужить это ручательство, Мицкевич должен был либо обладать хорошим конспиративным опытом, либо действительно быть в ту свою пору невиннее агнца. Словом, защищаться мудростью змия или кротостью голубя.

«Счастливое полуденное небо, – писал Пушкин брату Льву из Крыма, который он посетил на пять лет ранее Мицкевича, – прелестный край, природа, удовлетворяющая воображение; горы, сады, море…» Мицкевич был красноречивее. «В Одессе жизнь велась ориентальная, а попросту говоря, бездельная. Но я видел Крым, – пишет он Лелевелю (письмо из Москвы 7/19 янв. 1827). – Выдержал крепкую морскую бурю и был одним из нескольких незаболевших, которые сохранили достаточно силы и сознания, чтобы насмотреться вдосталь на это любопытное явление. Топтал я тучи на Чатырдаге… Спал на софах Гиреев и в лавровой рощице в шахматы играл с ключником покойного Хана. Видел Восток в миниатюре».

Парусное судно с участниками экскурсии плыло из Одессы мимо западного мыса Крыма Тарханкута в Козлов (Евпаторию). Тут был брошен якорь. Общество ступило на сушу Тавриды. Из козловских степей открылся вид на Чатырдаг, счастливо расположенный и видный отовсюду. В Евпатории, по мнению Аэра (Мицкевич в Одессе, Атенеум 1884, III), был разбит лагерь. По-видимому, тут ожидали Витта, который еще из Тарханкута должен был спешить по вызову Александра в Таганрог, если только отплыл из Одессы вместе со всеми. Экскурсия снялась 29 августа, аудиенция же в Таганроге происходила 1 октября. Из Евпатории Мицкевич один либо в обществе Собаньской, Ржевуского и Бошняка производил набеги на Крым, погружаясь в его романтику. Можно себе представить, что сердце этой крымской экзотики, Бахчисарай – «город садов», бывшую резиденцию ханов Гиреев, он осматривал вместе с Каролиной. С нею во время уединенных поездок верхом должно было произойти еще большее сближение. Связь эта была, в духе времени и самого Мицкевича, сильно насыщена романтизмом. Он называл Каролину – Джиованна, реминисцируя Данте. В Бахчисарае Мицкевич видел знаменитый фонтан и гробницу Потоцкой, вдохновившие пять лет до того Пушкина. В Байдарскую долину, этот окруженный тогда непроходимыми скалами парадиз, если верить его сонету, Мицкевич вступил сам. Тут он дает волю своему воображению. Конь мчится, выпущенный по ветру. У ног проносятся камни, долины, леса, воды. Темнеет.

 
Тонут призраки леса, камни и просторы.
Спит земля. Мне сна нету; скачу в моря лоно —
Черный вздутый вал с гулом на берег стремится…
 

Соединившись с Виттом, общество веселой кавалькадой двинулось вдоль южного «благодатного» берега Крыма. «Туда, – говорит Мицкевич в примечаниях к сонетам, – северные ветры никогда уже не достигают, и путешественник в ноябре (это был, впрочем, еще октябрь) ищет не раз прохлады под тенью огромных волошских орехов, еще зеленых». Перед путешественниками прошли: Алушта, расположенная в долине между четырьмя горами; караимская деревушка, прилепленная к горным утесам; руины крепостей, возведенных когда-то генуэзцами, а теперь торчащих на скалах, как гигантские черепа; Балаклава – древнегреческий Символон. Но классические развалины не привлекали романтика Мицкевича. Он впитывал в себя впечатления от крымского «Востока в миниатюре».

Если мыс Тарханкут соединить с Евпаторией и продолжить черту до восточного берега Крыма, то в отсеченной южной части полуострова окажутся все места, упоминаемые в Крымских сонетах: Бахчисарай, Балаклава, Байдары, Аюдаг, Алушта, Чатырдаг, река Салгир. По-видимому, экспедиция не заходила дальше ни на восток, ни на север, ограничиваясь теплым южным побережьем. Следя воображением ее путь, невольно видишь его как на старинной гравюре, резанной на меди неуловимыми штрихами. Вот генерал, соблюдая достоинство, наклоняется с седла к амазонке. Та указывает хлыстом на что-то в долине. Тут же рядом двое юношей в высоких шляпах и с перетянутой талией. Один из них ревниво следит за движениями амазонки. На почтительном расстоянии группа второстепенных персонажей. Среди них коллекционер бабочек. Он свесился с седла и занес руку над невидимым мотыльком, глазами же следит совсем в ином направлении. По дороге влечется отставший обоз. За ними горы, уходящие в облака. Внизу в дымке долины, селения и море.

Может быть, в ревнивую минуту или ловя преследующие его взгляды Бошняка, Мицкевич и здесь, среди «иного очарования» вспоминает Литву. Ему было милее топтать ее трясины, чем тут багряные ковры тутовых деревьев. Там осталась та, к которой он стремился в утре дней своих. Но природа действовала на него оздоровляюще, и покинутый символический «бардон», атрибут романтического поэта, выпадавший в Одессе из рук Мицкевича, теперь был снова поднят. Он уже замышлял про себя экзотическую дорожную поэму и только побаивался схожести ее с Чайльд Гарольдом.