Электронная библиотека » Лидия Милле » » онлайн чтение - страница 1

Текст книги "Последнее лето"


  • Текст добавлен: 8 ноября 2023, 13:51


Автор книги: Лидия Милле


Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза


Возрастные ограничения: +18

сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 1 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 3 страниц]

Шрифт:
- 100% +

Лидия Милле
Последнее лето

A Children’s Bible – Copyright © Lydia Millet, 2020

Published in the Russian language by arrangement with Massie & McQuilkin Literary Agents and Synopsis Literary Agency

Russian Edition Copyright © Sindbad Publishers Ltd., 2023

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. Издательство «Синдбад», 2023

1

Однажды мы провели на природе целое лето. В лесу устраивали себе дома на деревьях, плавали на лодках по озеру. На маленьком каноэ запросто можно было догрести до океана. Мы пересекали озеро, минуя болото, потом спускались до самого устья речки – туда, где вода встречается с небом. Оставив лодки на песке, мы носились по пляжу, овеваемые соленым бризом.

Как-то раз мы нашли череп динозавра – хотя, может, это были останки морской свиньи. Попадались нам и яйца ската, и ракушки «акулий глаз», и морское стекло.

Еще до рассвета мы брались за весла, плыли к озеру, провожаемые криками неуемных гагар, и возвращались в особняк к ужину. Чтобы смыть песок с ног, перед причалом спрыгивали в воду. Вопили от восторга. Ныряли и кувыркались под вечерним лиловым небом.

На холме за причалом бродили по лугу олени. Однако мы не обольщались насчет их изящества: оленья шкура кишела клещами, а они, как известно, – разносчики инфекции, от которой можно лишиться рассудка, потерять память или заполучить отек ног. Или обвисшие, как у бассет-хаунда, щеки.

Именно поэтому, когда олени, грациозно опустив головы, щипали траву, кто-нибудь из нас обязательно принимался их дразнить. Подбегал к ним, улюлюкал и размахивал руками. И нам доставляло удовольствие наблюдать их смятение. Высоко поднимая колени, животные в испуге пускались прочь. При виде оленьего бегства их преследователи шумно радовались.

Но не я. Я молчала. Мне было их жалко. Не их вина, что они стали разносчиками заразы.

Наверное, люди в глазах оленей – чудовища. Не все, конечно. Как правило, при виде человека олень настораживает уши и замирает в ожидании. Ждет подвоха. Но сам не таит в себе зла.

«Ты кто такой? – как бы спрашивает его взгляд. – И что тебе от меня нужно?»

И в ответ слышит: «Ты – труп».

После чего олень падает на колени.

* * *

На летний отдых они захватили с собой домашних питомцев – трех собак и кошку, злобную сиамку с проблемной кожей. Точнее, страдающую себореей. Собак мы наряжали в одежду, которую тайком вытаскивали из плетеной корзины для грязного белья, а вот кошка нам не давалась. Царапалась.

Одну собаку мы как-то раз размалевали помадой и голубыми тенями, что на белой морде было отлично видно. Нам вообще нравилось оставлять яркие следы. После этой выходки мы вернули косметику обратно в сумку, принадлежавшую одной из наших матерей, и позже с удовольствием наблюдали, как владелица сумочки (не абы какой, а от Fendi), ни о чем не подозревая, красится этой помадой. Отрада глаз.

Однажды мы решили устроить представление с участием собак и за неимением других зрителей пригласили родителей. Но животные, исполнявшие роли двух солдат и барышни в пышном кружевном бюстгальтере, не желали слушаться и отказывались выполнять команды. Солдаты оказались трусами, по правде говоря дезертирами. Сделали ноги, стоило зазвучать призыву к бою (оглушительный клаксон, би-бип!).

А барышня обмочилась.

– Бедняжка, она от испуга писается, – воскликнула чья-то пухлая мамаша. – Случайно, не на персидский ковер?

Чья это была мать? Трудно сказать. Никто не сознался бы, конечно. А представление пришлось отменить.

– Ну признайся, это же твоя мать! – один из нас вытягивал признание из другой (парень по имени Рейф из девочки по имени Саки).

Комната к тому времени опустела: взрослые ушли, оставив бокалы, фужеры и пивные бутылки. Не теряли время зря – осушили все до дна.

– А вот и нет, – твердо заявила Саки, помотав головой.

– Тогда которая? Та, что с большой задницей? Или косолапая?

– Ни та и ни другая. Отвали.

* * *

Особняк построили в XIX веке стремительно обогатившиеся промышленные магнаты, чтобы в теплое время года устраивать себе отдых с королевским размахом. Наши родители – достойный пример для подражания – бесцельно слонялись по просторным апартаментам. Чем были заняты их мысли, неизвестно. Да нас это и не интересовало.

Они не прочь были выпить: такое избрали себе увлечение, а возможно, как заметил один из нас, – религию. Пили родители вино и пиво, виски и джин, а еще текилу, ром и водку. В полуденный час они уже спешили пропустить по маленькой. Кажется, лишь алкоголь приносил им удовольствие. Или, во всяком случае, придавал сил. По вечерам они собирались вместе, поесть и еще выпить.

Единственной трапезой, на которой от нас требовали присутствия, был ужин, и он вызывал у нас отвращение. Родители сажали нас за стол и заводили беседу ни о чем. Унылый разговор тянулся бесконечно. Давил и вызывал оцепенение. Родительские речи были настолько скучны, что приводили нас в отчаяние, а спустя минуты – и в ярость.

Разве не знали они, что существуют по-настоящему важные темы? Вопросы, которыми стоит задаваться человеку?

Если кто-то из нас заговаривал о чем-то серьезном, они отмахивались.

«Извинитеможномнеуйти…»

После нашего ухода тон их разговора повышался. Не сдерживаемые нашим присутствием, родители расслаблялись, и мы слышали какой-то резкий хриплый лай. Очевидно, то был смех. Он разносился во все стороны с веранды, увешанной бамбуковыми факелами, к которой подступали заросли папоротников и где стояли садовые качели, траченные молью кресла и голубые ловушки для насекомых. Его было слышно из наших домиков на деревьях, и с теннисных кортов, и с поля с ульями, за которыми днем, бормоча из-под сетки защитной шляпы, ухаживала медлительная женщина-пчеловод, жившая по соседству, и из заброшенной теплицы с потрескавшимися рамами, и от озера с прохладной черной водой, где мы устраивали полуночные купания в одном белье.

Мне нравилось бродить по залитому лунным светом участку с фонариком: его луч натыкался на стены и белые оконные ставни, на брошенные в траве велосипеды и автомобили, застывшие у полукружия широкой подъездной дороги. Когда до меня доносился хохот, я недоумевала: неужели один из них действительно смешно пошутил?

Наступил очередной вечер, и родителям взбрело в голову устроить танцы. По их обрюзгшим безвольным телам пробегала искра жизни, заставляя их дергаться. Жалкое зрелище. Они неуклюже дрыгались, включив на полную катушку какое-то старье: «Бей, бей, бей бандита бейсбольной битой».

Те, в ком совсем не осталось жизненной энергии, наблюдали за танцующими, не поднимаясь со своих кресел, – дряблые, ничего не выражающие, в сущности, мертвые лица.

Но за них хотя бы не было так стыдно.

Некоторые парочками нетвердым шагом пробирались на второй этаж, в спальни. Мальчишки подглядывали за ними в дверные щели. Смотрели, что они там вытворяют.

Временами это возбуждало. Я знаю. Хотя мальчишки в этом не сознавались. Но чаще вызывало отвращение.

Большинство из нас осенью должны были пойти в старшие или выпускной классы; другие еще не достигли полового созревания – мы все были разного возраста. В общем, одни все еще были целомудренны, другие вытворяли то же, что и родители. Но собственные шалости не казались нам отвратительными.

* * *

Мы скрывали друг от друга, кто чьи родители, и относились к этому со всей серьезностью. Порой отец или мать подходили слишком близко, что грозило нам разоблачением и раскрытием тайны семейных уз. Мы старались поскорее от них сбежать.

Но, чтобы себя не выдать, приходилось соблюдать осторожность. Поэтому вернее будет сказать, что мы делали все, чтобы улизнуть незаметно. У меня имелся свой способ. Я притворялась, что вижу кого-то в соседней комнате, и с заинтересованным видом как можно естественнее направлялась к этому воображаемому персонажу. Выходила за дверь. И исчезала.

В начале июня, в первую неделю отдыха, несколько взрослых поднялись по лестнице на скрипучий чердак, служивший нам спальней: немногие из нас спали на кроватях, но большинство на полу. Мы услышали голоса, обращенные к младшим: «Мы пришли укладывать вас спа-атеньки».

Мы попытались спрятаться, то есть с головой укрылись одеялами, кто-то даже нагрубил. Родители удалились, вероятно оскорбленные в своих лучших чувствах. Мы повесили на дверь табличку «Родителям вход воспрещен», а утром вызвали их на серьезный разговор.

– В вашем распоряжении весь дом, – начал Терри спокойно, но с напором. – У вас есть свои спальни, собственные ванные комнаты.

Он носил очки, был приземист и держался весьма надменно. Он стоял во главе стола, сложив руки на груди, и говорил взвешенно и авторитетно.

Родители пили кофе. Слышалось хлюпанье.

– А у нас одна комната. На всех. Одна-единственная комната! – с нажимом сказал Терри. – Ради всего святого. Оставьте нам это благословенное пространство, крохотный его клочок. Представьте, что чердак – это резервация. Вы – белые завоеватели, жестоко вырезавшие наш народ. А мы – индейцы.

– Коренные американцы, – поправила чья-то мать.

– Бестактная метафора, – сказала другая. – В культурном плане.

* * *

– Что, чья-то мать косолапит? – спросила Джен. – Ха, не замечала.

– А что такое косолапить? – спросил Лоу.

На самом деле его звали Лоренцо, но это чересчур длинно; к тому же он был выше всех нас, поэтому мы прозвали его Коротышкой Лоу. Собственно, кличку придумал Рейф, а Лоу не спорил.

– Когда как будто подвернул ногу, – пояснил Рейф. – И приходится носить ботинок на толстой подошве, знаешь? Наверняка та толстуха – мать Саки.

– Ну да, конечно… Не угадал, – сказала Саки. – Моя мать гораздо круче. Сто очков вперед даст этой тетке.

– Но не может же она быть ничьей матерью, – возразил Лоу.

– Ну почему, может, – сказала Саки.

– Есть же одинокие взрослые, – высказался Джуси. Это прозвище он получил потому, что у него изо рта постоянно сочилась слюна. Он обожал плеваться.

– И бездетные пары, – сказала Джен. – Бесплодные. Какая печаль.

– Которым суждено умереть без потомства, – подхватил Терри, мнивший себя остряком. На самом деле его настоящее имя сопровождал порядковый номер третий. На латыни – «Терций». «Терция» затем сократили до «Терри». Само собой, родители так его и называли.

Он вел дневник, в который, по всей вероятности, записывал свои переживания, что служило объектом всеобщих насмешек.

– Да, но я видел, как толстуха обжималась на кухне с отцом Саки, – сообщил Рейф.

– Неправда, – сказала Саки. – Мой отец умер.

– Да. Давным-давно, – кивнула Джен.

– И бесповоротно, – отметил Дэвид.

– Значит, отчим. Велика разница, – сказал Рейф.

– Они не женаты.

– Формальность.

– Я тоже их видел, – сказал Лоу. – Она положила руку ему на штаны. На ширинку, прямо туда. У мужика сразу встал.

– Гадость, – сказал Джуси. И сплюнул.

– Черт возьми, Джус, мне чуть на ногу не попало, – возмутился Лоу. – Минус один тебе.

– Нечего в сандалетах рассекать, – сказал Джуси. – Сандалеты – отстой. Тебе минус.

Мы разработали систему очков, даже нарисовали на стене таблицу. За успешную проделку ты получал плюс, за поведение, считавшееся позорным, – минус. К примеру, Джуси зарабатывал плюсы на том, что незаметно плевал в коктейли, а Лоу минусы – на том, что заискивал перед отцом. Вероятно, даже не перед своим – кто его родители, он держал в тайне. Но его засекли рядом с одним плешивым мужиком – Лоу советовался с ним, во что ему одеться.

Лоу, этого верзилу монгольских кровей с лицом младенца, усыновили из Казахстана. Он одевался хуже всех, по моде семидесятых, – в вареные майки-алкоголички и короткие шорты с белым кантом. Иногда даже махровые.

* * *

Нам бы не удалось так успешно вести игру, скрывая, кто чьи родители, не будь с их стороны полного отсутствия интереса к нам, детям. Они придерживались политики невмешательства.

– А где Алисия? – раздался женский голос.

Алисия была старшей из нас, ей исполнилось семнадцать, и она училась на первом курсе колледжа.

– С приезда ее не видела, – продолжал голос. – А сколько уже прошло? Две недели?

Разговор доносился из столовой, где мы завтракали. Мне очень нравилась эта комната с длинным дубовым столом и тремя сплошь стеклянными стенами. Через них можно было любоваться, как поблескивает озерная гладь или меж колышущихся ветвей древней ивы, в тени которой стоял особняк, пробиваются солнечные лучи.

Но путь туда нам был заказан: каждое утро ее занимали родители.

Я попыталась опознать интересующуюся Алисией мать, но, когда протиснулась в дверь, разговор уже свернул на другие темы: новости о войне, трагический аборт знакомой.

Алисия ушла в самоволку в соседний город, до которого ее подвез садовник. В городке смотреть было нечего: заправка, аптека, почти всегда закрытая, и дешевая забегаловка – вот и все достопримечательности. Но в этом захолустье ее ждал бойфренд. На пару десятков лет старше самой Алисии.

Мы прикрывали ее как могли.

– Алисия принимает душ, – в вечер побега объявила за столом Джен.

Мы внимательно следили за выражениями лиц родителей, но те демонстрировали идеальный покерфейс.

На следующий вечер Дэвид заявил:

– Алисия в постели, у нее болит живот.

На третий Саки сказала:

– Извините, но Алисия не спустится к ужину. Не в настроении.

– Девочке надо лучше питаться, – натыкая на вилку жареную картофелину, высказалась одна дама. Была ли это ее мать?

– Худа как щепка, – сказала другая.

– А она, случайно, не увлекается этим… ну, два пальца в рот? – спросил чей-то отец. – Чтобы не толстеть?

Обе женщины покачали головами. Личность матери так и осталась загадкой.

– Может, у Алисии сразу две матери? – спросил позже Дэвид.

– Две матери, а что, все может быть, – сказала Вэл, неразговорчивая девчонка, похожая на мальчишку, которая если и открывала рот, то только чтобы повторить сказанное другими.

Вэл была такой маленькой и худой, что невозможно было точно сказать, сколько ей лет. В отличие от остальных она приехала откуда-то из глубинки и больше всего любила лазать, по крышам, по деревьям – неважно, лишь бы повыше, и делала это виртуозно.

– Не ребенок, а чертова обезьянка, – однажды отозвался о ней один из мужчин, наблюдая за тем, как она карабкается вверх по иве.

Компания родителей выпивала на веранде.

– Гиббон, – сказал другой. – Или берберская обезьяна.

– Белоплечий капуцин, – предложил третий.

– Карликовая игрунка.

– Детеныш черного ринопитека.

Женщине это надоело.

– Заткните хлебала, – огрызнулась она.

С родителями мы вели себя строго и чуть что применяли карательные меры: воровство, насмешки, порчу еды и питья.

Они этого не замечали. А мы считали, что наказания соответствуют совершенным преступлениям.

Хотя самое страшное их преступление не поддавалось определению, а следовательно, и справедливому наказанию, и этим преступлением было само их существование. Их внутренняя сущность.

* * *

Зато к вещам мы относились с глубоким почтением. К примеру, мы уважали дом – величественную старую крепость, наш замок, нашу цитадель. Хотя того, что находилось внутри дома, это не касалось. Кое-что мы взялись уничтожить.

Тот, кто к концу недели накопил больше всего плюсов, мог выбрать себе мишень. Какой безделушке не повезет. Набиралось несколько вариантов.

Вариант первый: фарфоровая статуэтка розовощекого улыбающегося мальчика в штанишках до колена, с корзиной яблок в руках.

Вариант второй: розово-зеленая вышивка – одуванчик с надписью по кругу: «Сделай медленный вдох. Выдохни. Выпусти свои мечты – пусть растут на воле».

Вариант третий: толстая утка с выпяченной грудью, жутко пустым взглядом и криво намалеванным смокингом.

– Жирный гомик. Попсовый педрила. Вылитый Фрэнк Синатра, – разошелся Джуси.

И заржал как ненормальный.

Рейф, гордившийся своей нетрадиционной ориентацией, назвал его придурком и приказал захлопнуть пасть.

В ту неделю победа досталась Терри, и он избрал жертвой мальчика с яблоками. Взял из сарая молоток и размозжил ему голову.

Но дому мы никогда не причиняли вреда. Рейфу нравилось заниматься поджогами, но он ограничивался теплицей: дровами служили хоккейные клюшки и молотки для крокета. Как-то раз он запалил костер на опушке леса и расплавил садового гнома. Фигурка задымилась, и поднялась страшная вонь. Один папаша, сидевший на веранде, заметил над верхушками сосен черную струйку дыма и, встревожившись, даже поднялся на ноги с бокалом сухого мартини в руке.

Но дым вскоре рассеялся.

Мы уважали озеро и реку, а больше всего океан. Облака и землю, покрытую жесткой травой, из-под которой то вылетал рой ос, то проглядывала колония муравьев, то мелькал кустик черники.

Мы уважали домики на деревьях – замысловатую сеть ладно сколоченных конструкций, устроенных в вышине среди крон. Между домиками с крепкими крышами и лестницами были перекинуты веревочные мостики, так что над землей висела целая небольшая деревенька.

Предыдущие обитатели домиков оставили после себя выцарапанные на деревянных досках рисунки, имена и инициалы. По мне, эти старые надписи напрочь разрушали все очарование места. Может, их вырезали отпрыски тех самых промышленных магнатов, королей древесины, стали или шпал, дочери которых давным-давно превратились в матерей семейств, отрастили тройные подбородки и обосновались где-нибудь в фешенебельном районе Манхэттена.

Я любила иногда отдыхать наверху, усевшись на краю одной из платформ рядом с остальными. Ребята болтали ногами, потягивали газировку из жестяных банок или пиво из бутылок. Лениво кидались галькой в бурундуков (позже малыши положили этой забаве конец, объявив ее жестоким обращением с животными). Мы причесывали друг другу волосы, писали что-то друг другу на джинсах, красили ногти. Пробовали нюхать клей, найденный в так называемой комнате для досуга. Кайфа от него не было.

Я смотрела на инициалы и чувствовала себя одинокой, хотя была не одна. Будущее приближалось стремительно и неумолимо. Часики тикали, и мне их тиканье совсем не нравилось.

Разумеется, нельзя вечно оставаться молодым. Но отчего-то верилось в это с трудом. Что ни говори, ноги и руки у нас были крепкими и ловкими. Теперь мне это ясно. Животы – упругими и без складок, лбы – без морщин. Если мы хотели бежать, то бежали быстрее ветра. Энергии нам было не занимать – будто мы вчера родились и не успели ее растратить.

Относительно, конечно.

Очевидно, навсегда таким не останешься. Умом мы это понимали. Но мысль о том, что родители, эти живые груды человеческого мусора, тенями бродящие по огромному дому, – это мы в будущем, вселяла ужас: боже упаси!

Они вообще когда-нибудь к чему-нибудь стремились? Или хотя бы имели чувство самоуважения?

Они нас позорили. Служили нам назиданием.

* * *

Наши родители сдружились в колледже, но потом потеряли друг друга из виду, пока не выбрали для воссоединения это лето, долгое до бесконечности. Один из них выразился: «Гуляем, как в последний раз». Звучало, как плохо сыгранная реплика в глупой пьесе. Другой со всей серьезностью заявил: «В следующий раз увидимся только на чьих-нибудь похоронах».

Никто даже не улыбнулся.

Сохраняя анонимность, мы написали, кто из них кем работает, и сложили записки в шляпу. Это был складной цилиндр, который мы выудили из шкафа с игрушками, где хранилось множество древних раритетов (мы нашли там клаксон, духовые ружья и затертую до дыр «Монополию»). Названия профессий мы написали заглавными буквами, чтобы нас нельзя было опознать по почерку, а потом вытягивали из шляпы бумажки и зачитывали их вслух.

Некоторые преподавали и имели право на три месяца летнего отпуска. Другим приходилось бывать в особняке наездами и мотаться на работу. Один психолог, один гинеколог (хриплый хохот Джуси, после чего Саки заехала ему по колену: «Что, какие-то проблемы с вагиной? Так произнеси: вагина. Ва-ги-на»). Один работал архитектором, еще один занимался кинорежиссурой (на бумажке было написано, что он снимает фильмы про педиков. «Минус за гомофобию, – сказал Рейф. – Когда узнаю кто, тому латенту, который это написал, будет большой минус. А потом взбучка в довесок. Молись, чтоб это оказался не ты, Джуси»).

Само собой разумеется, наши родители были образованными людьми, не чуждыми искусству, при этом далеко не нищими, иначе аренда такого дома оказалась бы им не по карману. Особняки задешево не сдают. Уж во всяком случае, не на все лето. Мы прикинули, что, вероятно, подвернулись один-два спонсора или же владельцы скостили цену за большой срок. Дэвид, технарь, который страшно скучал по своему оставшемуся дома навороченному компьютеру, проболтался, что его родители снимают жилье. Получил за это минус. Не за отсутствие собственного дома – финансового снобизма мы не выносили, – а за то, что распутил нюни и ударился в откровенность за бутылкой «Егермейстера», которую умыкнул у родителей.

Пить их пиво? А почему бы и нет, при любой возможности. Вести себя, как они, когда налакаются? Вот это уже минус один балл.

Ведь именно под хмельком, напившись, родители сбрасывали с себя защитные панцири. Без них они превращались в слизняков. Оставляли за собой липкий след.

Мать-ученый, отец-художник – такие родители были у меня. Мать читала лекции по теории феминизма, а отец лепил пышногрудых женщин и ярко раскрашивал им губы, грудь и интимные места. Иногда он добавлял изображения поселений, разрушенных войной или разоренных голодом. Половые губы могли являть собой развалины Могадишо, к примеру.

Он пользовался несомненным успехом.

* * *

Младшие братья и сестры были помехой в нашей игре и держали нас в постоянном страхе: мы боялись, что они проболтаются, кто чей ребенок. Младшие имелись у Джен, Дэвида и у меня.

Одиннадцатилетний брат Джен, послушный глухой паренек по имени Шел, мечтал, когда вырастет, стать ветеринаром. Спустя неделю после заезда он съел что-то не то и отравился. Родителям пришлось его выхаживать, так что опознание состоялось. Его мать сутулилась и носила брекеты, а отец забирал волосы в хвост. Разговаривая, он ковырял в носу. Говорил и ковырял, ковырял и продолжал говорить.

Мы считали, что от привычки совать палец в нос избавляются в начальной школе, но в случае отца Джен это правило явно не работало. С ума сойти.

Мы сочувствовали Джен.

Дэвид тоже слился почти сразу. Его сестры Кей и Эми, двойняшки из пробирки, ей-богу, те еще засранки, нашей игрой не интересовались. Они выдали Дэвида через пару дней, когда начали подлизываться к матери. Забрались к ней на колени, обняли за шею. Прижимались и шептали на ушко всякие милые глупости.

Мой младший брат, Джек, на фоне другой малышни казался особой королевских кровей среди плебеев. Когда он обжегся плющом, то пришел ко мне, не желая просить помощи у родителей. Я им гордилась. Джек понимал, что такое чувство долга.

Я приготовила ему ванну и прикладывала к зудящим от плюща ногам холодные компрессы. Растирала кожу розовой мазью и читала вслух любимые книжки. Он почти не жаловался, только повторял: «А все-таки чешется, Ева».

Конечно, я в Джеке души не чаяла. Я всегда любила его больше всех на свете.

Однако он все же был маленький, и я тревожилась, что он проболтается. Требовалась бдительность.

На определенном этапе мы приняли общее решение: рассказать родителям о нашей игре. Избегать их посредством тактических маневров становилось все труднее.

Разумеется, мы представили все в лучшем свете. Стоило ли рассказывать, почему мы начали эту игру? Говорить вслух о том, что родственная связь с ними казалась унизительной и била по нашему достоинству? Тем более упоминать, что, когда от факта родства было уже не отвертеться, мы чувствовали себя так паршиво, словно заболели.

Мы хотели чем-то себя занять. Так мы сказали. Разве это не они на все лето лишили нас самого дорогого и ценного? Разве не они конфисковали наши мобильники, планшеты и прочие гаджеты, отрезав нам цифровой доступ к внешнему миру?

Они заключили нас в аналоговую тюрьму, как выразился Дэвид.

* * *

Высшие инстанции проявляли к нам наибольшую благосклонность в волшебный час перед ужином – в неге легкого опьянения. В остальное время они обычно вели себя сварливо и на наши просьбы отвечали отказом, а после ужина надирались так, что на следующее утро уже ничего не помнили.

Время для выпивки и разговоров – так называли они этот час до ужина.

Тогда-то мы и подняли свою тему.

– Это игра такая, – сказала Саки.

– Социальный эксперимент, если хотите, – пояснил Терри.

По ходу наших объяснений кое-кто из родителей снисходительно улыбался, другие досадливо морщились. Но в итоге сказали, что все нормально. Они ничего не обещают, но постараются нас не наказывать.

– Еще мы планируем пойти в поход и пару дней пожить на пляже, – сообщил Рейф.

– Пожить с опорой исключительно на собственные силы, – добавил Терри.

– Погодите-ка, это уже другой разговор, – запротестовал чей-то отец.

Один из преподавателей. Историк, который специализировался на эпохе охоты на ведьм.

– Все вместе? – спросила чья-то мать.

Младшие кивнули, кроме Кей и Эми, двойняшек из пробирки, – те покачали головами.

– Нам же легче, – проворчал Дэвид.

– Но мы не взяли с собой палатки, – возразила еще одна мать.

Эта женщина занимала достаточно низкое положение в иерархии родителей. Носила длинные легкие платья в цветочек или с восточным орнаментом. Однажды танцевала пьяной и упала на горшок с растением. Расквасила себе нос.

Чувствовалось, что остальные родители смотрят на нее свысока. Если на стадо начнется охота, первой на погибель обрекут именно ее. Принесут в жертву напавшей львице, и та своей мощной челюстью порвет несчастную на куски. А затем стервятники равнодушно обглодают косточки.

Печально, ничего не скажешь.

Но все равно никто не хотел бы иметь такую мать. Нам было заранее жалко разиню, которого уличат в родстве с ней.

– Мы что-нибудь придумаем, – ответил Терри.

– Что придумаете? – спросила третья мамаша. – Закажете на Amazon Prime?

– Что-нибудь да придумаем, – повторил Терри. – Возьмем брезент из сарая. Не пропадем.

* * *

Под впечатлением от мастерского выступления Терри перед родителями Джен согласилась посидеть с ним тем вечером в теплице (в углу мы для комфорта свалили груду одеял). Сильная личность, Джен в некоторых вещах придерживалась чрезвычайно низких стандартов.

Чтобы не отставать, две другие девочки и я решили поиграть в «бутылочку» с Дэвидом и Лоу. В экстремальной версии, то есть вплоть до орального секса. Джуси было всего четырнадцать – он до нас не дорос, да еще и был слюнявый до ужаса, – а Рейф был геем, а не бисексуалом.

– Жаль, – огорчилась Саки. – Рейф очуметь какой красивый.

Потом Ди заявила, что играть не будет, так что остались мы с Саки. Ди боялась вертеть бутылку; как предположила Саки, эта тихоня, вероятно, никогда не брала в рот.

При всей своей застенчивости скромняга Ди выделялась пассивно-агрессивным поведением, была неврастеничкой и панически, на грани паранойи, боялась бактерий.

Со слов Саки, опять же.

– Подбери сопли, мышка, – сказала Саки. – Этому вполне можно научиться.

– Научиться? – переспросила Ди.

Саки заявила, что если надо кого за минуту довести рукой до оргазма, то она в этом деле виртуоз. Ди могла бы перенять у нее пару-тройку приемчиков.

На этих словах Саки парни выпрямились. Сосредоточились, прислушались.

Но Ди сказала, что она не такая.

К тому же после пришлось бы мыться.

Вэл тоже отказалась участвовать. Ушла залезть в темноте куда-нибудь повыше.

Родители играли в покер и препирались из-за того, что кто-то якобы считал карты: все знали, что одного из папаш в Лас-Вегасе как-то вышвырнули за шулерство из казино.

Младшие крепко спали.

Конечно, игра в «бутылочку» была так себе забава, но не сказать чтобы мы располагали особенно богатым выбором. Все наши телефоны родители убрали в сейф в библиотеке, а взломать шифр у нас не получалось.

Я была не в восторге, но, поскольку Ди выбыла, пришлось отдуваться. Мне еще повезло: выпал только поцелуй взасос с Лоу.

То еще удовольствие. На вкус его язык напоминал лежалый банан.

* * *

На следующий день мы отправились в путь. Потребовалось несколько часов, чтобы собраться и погрузить все вещи в лодки.

– Спасательные жилеты! – крикнула мать Джен. Она стояла на лужайке, в одной руке держа за горлышко бутылку вина, в другой – бокал. На ней был белый купальник в красный горошек. Со спины над трусами виднелась ложбинка между ягодицами, но еще смешнее выглядел верх: сквозь белые чашки просвечивали, как два темных глаза, соски.

– Да сколько можно, – поморщилась Джен.

– Наденьте спасательные жилеты!

– Обязательно. Боже правый, – сказала Саки.

Сами мы и не подумали бы заморачиваться из-за жилетов. Разве что для малышей. Но за нами наблюдали, поэтому я принесла их из лодочного сарая, целую груду. Ярко-оранжевые, в черных крапинках плесени, они царапали кожу, и в них было не повернуться. Ничего, скроемся из виду – снимем. Не вопрос.

Мы отдали швартовы. Одни родители махали нам с веранды, другие столпились на причале. Опасаясь, как бы они в последний момент не передумали, мы налегли на весла. Ясное дело, нашелся полудурок, который заорал: «Ты не забыл ингалятор?» (в нашей компании было два астматика).

– Да заткнись ты! – взмолились мы, руками зажимая уши.

Никто из нас не желал другому бесславного окончания еще не начавшегося путешествия.

– А шприцы с эпинефрином взяли? – прокричала «непрестижная» мать.

Помнится, в библиотеке особняка мне попался фолиант по истории Средних веков. От страниц исходил приятный запах старой бумаги. В книге упоминались крестьяне, вроде бы крепостные. После знакомства с книгой эта мамаша в ее длинных одеяниях стала казаться мне крестьянкой.

Мы игнорировали крики родителей и гребли что было сил. Достали, блин.

– Ну не дебилы, а? – возмутился Лоу.

Я задумчиво посмотрела на него. Вспомнился банановый привкус.

– Зато мои – сама невозмутимость, – сказал Терри.

– А моим вообще глубоко наплевать, – похвастался Джуси.

Пока лодки удалялись от берега, родители не оставляли попыток до нас докричаться. Подавали какие-то знаки, несуразно всплескивая руками. Отец Джен что-то изображал на языке глухонемых, но Шел отвернулся, не желая видеть его жалких шевелящихся пальцев. Мать-крестьянка сиганула с причала. Хотела нас догнать? Решила искупаться? Нам было все равно.

Мы добрались до бухты и подняли весла. Поплыли вдоль берега к океану, по узкой полоске воды; весла то и дело наталкивались на препятствия, увязали в трясине на мелководье, и их приходилось вытаскивать.

Вода несла нас. Мы двигались вперед.

Мы поднимали лица к солнцу, закрывали глаза и нежились в тепле его лучей. Мы чувствовали, как с наших плеч спадает тяжесть, чувствовали блаженную свободу.

Летали, касаясь крылышками воды, стрекозы, сверкающие зелено-голубые вертолетики.


Страницы книги >> 1 2 3 | Следующая
  • 0 Оценок: 0

Правообладателям!

Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?


Популярные книги за неделю


Рекомендации