Текст книги "Сталин. Личная жизнь"
![](/books_files/covers/thumbs_240/stalin-lichnaya-zhizn-123077.jpg)
Автор книги: Лилли Маркоу
Жанр: Зарубежная публицистика, Публицистика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Внебрачный сын
В начале 1911 года Сталин снял в Сольвычегодске комнату у Марии Кузаковой – вдовы, воспитывающей пятерых детей. Эта сильная и умная женщина, которая была намного старше своего молодого постояльца, сумела оказать ему моральную и прочую поддержку, необходимую для продолжения его революционной деятельности. Каждая попытка побега, предпринимаемая Кобой, вызывала у нее беспокойство: она боялась, что он когда-нибудь, пытаясь сбежать, утонет при переправе через реку – как, бывало, тонули другие ссыльные. В результате возникших между Иосифом и Марией непродолжительных близких отношений в ее простенькой избе в 1912 году родился мальчик, которого назвали Константином; ему дали отчество по имени уже умершего мужа его матери – Степанович. Уже с самых юных лет его характерная кавказская внешность стала контрастировать с внешностью его сверстников – белобрысых жителей Севера. Этот внебрачный сын, рождение которого семейная легенда увязывала с пребыванием Сталина в ссылке в Туруханске, в действительности был «плодом» предыдущей ссылки Кобы. Среди ссыльных революционеров его вскоре начали узнавать. «Так это ты сын Джугашвили? Похож, похож…» – сказали ему как-то раз, когда он, еще будучи ребенком, играл с другими детьми на пустыре. Он после этого попытался узнать тайну своего рождения. Когда он стал расспрашивать свою мать, та, будучи человеком благоразумным и осторожным, ответила ему: «Ты мой сын. А об остальном ни с кем никогда не говори».
Этот сын, существование которого Сталин замалчивал, но которого он никогда не терял из виду и которому вскоре начал помогать, стал государственной тайной – пусть даже о ней и знали все. До того, как массовые репрессии закрыли всем рты, этого сына Кобы, когда он блестяще сдал экзамены, окликнул его комсомольский секретарь: «Ну, сын Сталина, отец-то теперь будет доволен». Константин Кузаков испугался и, следуя совету своей матери, стал избегать разговоров о том, кто его отец.
Сталин, являясь, пожалуй, самым скрытным среди всех исторических деятелей в отношении своей личной жизни, упомянул, однако, имя матери своего внебрачного сына в одном из своих «Сочинений»: в нем написано, что с марта по июнь «в Сольвычегодске у И. В. Сталина (в доме М. П. Кузаковой) производятся неоднократные обыски»[71]71
См. собрание сочинений И. В. Сталина, том II, 1907–1913 гг. (Париж: Эдисьон сосьяль, 1954. С. 334).
[Закрыть].
Тайно опекаемый, юный Константин добился блестящих успехов в учебе и затем быстро сделал карьеру: поработав преподавателем в одном из институтов, он стал заместителем начальника Управления пропаганды ЦК партии, а затем начальником одного из управлений Министерства культуры. В 1947 году, однако, массовые репрессии коснулись и его: он угодил в сети, расставленные Берией. Поскольку все приближенные Сталина знали, кто такой Константин Кузаков, Берия потребовал от него написать Сталину донос на Жданова. Константин отказался. Тогда его исключили из партии, выгнали с работы и уже даже собирались арестовать. «Для ареста Кузакова не вижу оснований», – так вроде бы сказал Сталин, и Константина оставили в покое. Он, впрочем, был полностью реабилитирован только после ареста Берии.
Константин Кузаков никогда не общался со своим отцом лично, а лишь видел его издалека. У него сохранилось о нем представление как о человеке сильном, скрытном и чуждающемся обычных человеческих чувств. Лишь в 1995 году он нарушил свое молчание и открыто заявил о том, чей он сын[72]72
См. интервью Константина Кузакова «Кузаков – сын И. В. Сталина» («Аргументы и факты», № 37, 1995 г.). Когда Кира Аллилуева встретила Константина Кузакова в первый раз, она была удивлена внешним сходством этого человека с ее дядей. «Он ходит, как Сталин, ест в такой манере, в какой ел Сталин, у него такие же жесты, когда он разговаривает», – сказала мне она (моя беседа с Кирой Аллилуевой состоялась в Москве 12 июня 1995 года).
[Закрыть].
Но давайте вернемся в Сольвычегодск. Там 27 июня 1911 года закончился срок ссылки Кобы – а вместе с ним закончились и его близкие отношения с Марией. Однако, поскольку ему было запрещено жить в больших городах и на Кавказе, он выбрал себе в качестве места жительства город Вологду, расположенный на железной дороге, ведущей в Санкт-Петербург. Шестого сентября он тайно уехал из Вологды в столицу. Там он нанес визит Аллилуеву и с его помощью связался с подпольной штаб-квартирой партии. Еще до отъезда в Петербург он обзавелся паспортом на фамилию Чижиков: точнее говоря, ему отдал в Вологде свой паспорт некто Петр Чижиков – большевик, у которого только что закончился срок ссылки. Этот подлог был очень быстро выявлен городской полицией. Девятнадцатого октября прокурору Санкт-Петербурга сообщили, что Джугашвили проживает по чужому паспорту. Было испрошено разрешение заключить Джугашвили под стражу и провести расследование в соответствии с указом о государственной безопасности[73]73
См. письмо вологодскому губернатору, датированное 27 октября 1911 года (фонд 558, опись 1, дело 4353).
[Закрыть]. Кобу арестовали в конце октября и снова отправили в ссылку в Вологду на три года.
Коба начал привыкать к своей жизни ссыльного. Он жил так же скромно, как и другие ссыльные, и был среди них по-прежнему самым бедным. По полицейской анкете, которую он заполнил в 1911 году и в которой написал, что у него нет никого, кто мог бы поехать вместе с ним в ссылку, что у него нет никаких средств к существованию и что никто из его родственников не может ему помочь[74]74
См. анкету, заполненную Иосифом Джугашвили, находящимся под гласным надзором полиции, в 1911 году (фонд 558, опись 1, досье 4353).
[Закрыть], видно, в каком бедственном положении он находился.
В этот же самый период времени, когда он то сидел в тюрьме, то пребывал в очередной ссылке, успевая в перерывах между тюремным заключением и ссылками участвовать в партийных мероприятиях, у него, тем не менее, сложились близкие отношения с еще одной представительницей прекрасного пола – Пелагеей Георгиевной Онуфриевой, которая тоже жила в Вологодской губернии. Две почтовые открытки, выбор которых был очень символичным (на одной из них были изображены две прильнувшие друг к другу античные фигуры целующихся обнаженного мужчины и полуобнаженной женщины, в надписи под которыми говорилось про «электрическую искру», а на второй на фоне танцующих женщин-богинь или нимф было написано большими буквами слово «Афродита»), свидетельствуют о том, что отношения Сталина с этой женщиной были теплыми и шутливыми. «За мной числится Ваш поцелуй, переданный мне через Петьку. Целую Вас ответно, да не просто целую, а горррррячо (просто целовать не стоит). Иосиф»[75]75
Данное письмо было отправлено в Вологодскую губернию, в город Тотьма (фонд 558, опись 2, дело 75).
[Закрыть]. Двадцать четвертого декабря 1911 года Коба пишет шутливым тоном Пелагее письмо: «Ну-с, “скверная” Поля, я в Вологде и целуюсь с “дорогим”, “хорошим” “Петенькой”. Сидит за столом и пьет за здоровье “умной” Поли. Выпейте же и Вы за здоровье известного вам “чудака”. Иосиф»[76]76
Фонд 558, опись 1, дело 5389.
[Закрыть]. Эти несколько слов открывают неизвестную грань его личности: даже находясь в ссылке и живя в нищете, он не теряет чувства юмора и не отказывает себе в удовольствии поволочиться за прекрасным полом.
С 5 по 17 января 1912 года в Праге состоялась VI Всероссийская конференция РСДРП, на которой Кобу кооптировали в состав Центрального Комитета партии, хотя он все еще находился в ссылке в Вологде. Он стал одним из общенациональных руководителей социал-демократов. Орджоникидзе приехал к Кобе в Вологду, чтобы передать ему эту важную новость. Коба в конце февраля нелегально отправился в Баку и Тифлис, чтобы претворить в жизнь в Закавказье решения Пражской конференции[77]77
Этот новый Центральный Комитет создал в своем составе Русское бюро, которому ставилась задача руководить деятельностью партии на территории России. Оно состояло из четырех членов: Коба, Орджоникидзе, Спандарян и Голощекин (см. вышеупомянутую книгу Исаака Дойчера, с. 128).
[Закрыть]. С Кавказа он приехал в Москву, чтобы встретиться там с Серго Орджоникидзе. Затем – все так же нелегально – Коба прибыл в апреле в Санкт-Петербург и наладил связь с большевиками, являющимися депутатами Государственной Думы[78]78
Вслед за революцией 1905 года и особенно за «Кровавым воскресеньем» (22 января), когда столичная полиция открыла огонь по огромной толпе собравшихся на манифестацию рабочих (что привело к гибели 130 человек), Николай II объявил, что намеревается создать совещательную Государственную Думу. Поскольку летом 1905 года начались новые забастовки, восстания крестьян, мятежи в армии и всевозможные политические акции различных оппозиционных сил, 19 августа был опубликован императорский манифест, объявлявший об учреждении выборной Государственной Думы, которой отводилась совещательная роль. Несмотря на это, в октябре того же года состоялась Всероссийская политическая стачка. Тридцатого октября царь издал так называемый «Октябрьский манифест». В нем жителям России гарантировались гражданские права и объявлялось о выборах новой Государственной Думы, которая уже будет иметь законодательную власть. Первое заседание этой Государственной Думы состоялось 7 мая 1906 года.
[Закрыть], поскольку он теперь контролировал их деятельность от имени Центрального Комитета партии. Он также подготовил издание первого номера газеты «Правда». Однако в конце месяца его снова арестовали и отправили по этапу в маленький городок Нарым, находящийся в Сибири, в Томской губернии. Там ему надлежало пробыть в ссылке в течение трех лет. Однако в сентябре он опять сбежал. Жандармерия Москвы отправила телеграмму своим коллегам в Санкт-Петербург: «Коба Джугашвили бежал из Нарымского края, был в Москве, откуда направился в Питер. Близко связан с избранным в Государственную Думу рабочим Бадаевым, с коим намерен отправиться к Ленину на совещание. В случае обнаружения наблюдением просьба задержать не сразу, лучше перед отъездом за границу»[79]79
См. телеграмму, адресованную начальнику жандармского управления Санкт-Петербурга и отправленную из Москвы 29 октября 1912 года (фонд 558, опись 4, дело 192).
[Закрыть].
Коба же в действительности занялся подготовкой к выборам в IV Государственную Думу, хотя его и выслеживало целое войско полицейских. Их донесения были похожи на отрывки из детективного романа. Двадцать девятого октября 1912 года «в 1 час 30 минут пополудни он прибыл на поезде из Москвы. Покинув вокзал, он пересек Товарный квартал, вышел на улицу… Он пошел по Невскому проспекту, свернул на улицу…, затем на улицу…, зашел в дом № 17 в два часа пополудни. Там он находился в течение четырех часов сорока пяти минут, вышел в 6 часов сорок пять минут… Зашел в ресторан Ф… Пробыл там два часа… Постоял две минуты на углу улицы… “Кавказец” взял извозчика и поехал на Финляндский вокзал. На этом вокзале он в 9 часов вечера пропал из виду».
Чтобы заново его найти, полиция разослала своим сотрудникам описание его внешности: «Интеллигент, 32–35 лет от роду, роста среднего, телосложение – среднее, темноволосый, лицо смуглое, нос прямой, бороду бреет, носит маленькую черную шапку и старое пальто с воротником».
На следующий день слежка за ним возобновилась в половине десятого утра и продолжалась до семи вечера. Было замечено, что он зашел в один из домов и не выходил из него в течение всего дня. Он поступал так ежедневно до 3 ноября, когда стал активно перемещаться по городу. Третьего ноября на Финляндском вокзале полиция потеряла его из виду, так и не выяснив при этом, поехал он куда-нибудь или нет[80]80
Фонд 558, опись 4, дело 157.
[Закрыть]. «Кавказец» же отправился на поезде в Краков, чтобы встретиться там с Лениным. Он затем ненадолго вернулся в Санкт-Петербург – где его все еще искали, – а в конце декабря снова отправился в Краков. В Кракове он пробыл до февраля 1913 года. Это было самое длительное его пребывание за границей. Именно в это время он взял себе псевдоним Сталин.
Глава III. Сталин
Поскольку Коба ездил в Краков без паспорта, пересечь границу ему было не так-то просто, однако – после целого ряда различных приключений – он прибыл в Краков 10 ноября 1912 года, чтобы поучаствовать в заседании Центрального Комитета партии. Он пробыл в этом городе до конца месяца. Вернувшись в Санкт-Петербург, он начал руководить деятельностью маленькой группы большевиков, избранных в IV Государственную Думу. Как и раньше, он скрывался на квартире у депутата Думы Бадаева или же у своего старого друга Сергея Аллилуева. Однако не успел он вернуться в столицу, как Ленин настоятельно потребовал от него снова приехать в Краков для участия в новом заседании Центрального Комитета. Коба, невзирая на подстерегающие его опасности, отправился в путь. Прибыв в маленький приграничный город, он воспользовался помощью одного местного жителя, который подвернулся ему совершенно случайно. Это был поляк, пограничник. Коба – революционер, разыскиваемый полицией и никому не доверяющий, – почему-то согласился воспользоваться гостеприимством незнакомца. Он также согласился разделить его незатейливую пищу. Они стали рассказывать друг другу каждый о своей стране, и Джугашвили заявил поляку, что его, Иосифа, отец тоже был пограничником. Он решил рискнуть и сказал, что ему необходимо нелегально перейти границу. Поляк выразил желание ему помочь: он знал, где именно это можно осуществить. Благополучно прибыв в это место вместе с поляком, Сталин попытался ему заплатить. «Не надо! – сказал тот. – Я сделал это не из-за денег. Мы – сыны угнетенных наций, мы должны помогать друг другу»[81]81
См. книгу А. С. Аллилуевой «Воспоминания» (Москва: Советский писатель, 1946. С. 185–187).
[Закрыть]. Такие слова поляк сказал грузину. Грузин затем пересек линию границы, двигаясь навстречу очень важному событию своей жизни – первому разговору с глазу на глаз с Лениным.
Появление теоретика
В отличие от союза «Бунд» (Всеобщего еврейского рабочего союза в Литве, Польше и России), выступавшего за то, чтобы российская социал-демократическая партия взяла на вооружение австромарксистскую концепцию «национально-культурной автономии», Ленин боролся против любого проявления национального сепаратизма. Партия, которой он руководил, должна была, по его мнению, представлять собой только лишь революционное классовое движение, направленное против царизма. Партийным активистам следовало забыть о своей национальности, чтобы можно было работать всем сообща. Закавказская организация социал-демократов давала ему живой пример того, о чем он мечтал: она представляла собой структуру, в которой сосуществовали революционеры различных национальностей – грузины, русские, армяне и т. д.
В Кобе, мало-помалу трансформирующегося в Сталина[82]82
В русском языке слово «Сталин» является производным от слова «сталь», т. е. «Сталин» – это «стальной человек». Существует также легенда, согласно которой фамилия «Сталин» возникла в результате любовной связи между Кобой и некой Людмилой Сталь, которую он якобы встретил в этот период и которая якобы помогала ему во время пребывания в ссылках.
[Закрыть], Ленин нашел человека, который, занимаясь практической революционной работой в самой России, думал точно так же, как он сам (хотя и был «инородцем»), который, начиная с рубежа веков, выступал против любого проявления национализма и который всегда был ярым приверженцем централизованной общероссийской партии, борясь за объединение пролетариата без учета национальных границ. Данная позиция Кобы легла в основу его борьбы с грузинскими меньшевиками и их лидером Жорданией. Историческая встреча Ленина и Сталина поэтому вполне соответствовала логике развития событий. Несмотря на разницу в их происхождении, они разделяли одни и те же идеи. Кроме того, Коба-Сталин как никто другой подходил для того, чтобы писать статьи по национальному вопросу. Ленин настоятельно порекомендовал Кобе отправиться в Вену, чтобы собрать там необходимые материалы и написать статью, посвященную этой теме.
Во второй половине января 1913 года Иосиф Джугашвили прибыл в австрийскую столицу. Эта поездка стала просто сказочной для него, провинциала, проведшего большую часть своей молодости сначала в стенах семинарии, а затем в царских тюрьмах и ссылках. Он находился в Вене в течение одного месяца: подбирал необходимые материалы и писал на их основе статью. В Вену – колыбель австромарксизма – в те времена приезжало много русских революционеров. Однако прежде всего этот город представлял собой столицу многонациональной империи, в которой сосуществовало множество народов, и это давало Сталину достаточно пищи для размышлений. Там он снова встретился с Троцким и познакомился с Бухариным и Александром Трояновским. Троцкий не понравился ему с самого начала: многими годами позднее Троцкий будет вспоминать об «априорной враждебности», которую он почувствовал в поведении Сталина.
Троцкий в то время поддерживал меньшевиков, хотя сам и не был меньшевиком. В статье, опубликованной в газете «Социал-демократ» 12 января 1913 года, Сталин назвал его «шумливым чемпионом с фальшивыми мускулами». Троцкий с самого начала их общения отнесся к Сталину свысока, дав ему понять, что презирает его. Однако он недооценивал этого грузина, вышедшего из народных низов и являющегося порождением, как выражался сам Троцкий, «отсталости в русском рабочем движении»[83]83
См. вышеупомянутую книгу Исаака Дойчера, с. 139–140.
[Закрыть]. Троцкий даже не подозревал, что, несмотря на свой задиристый вид и сильный кавказский акцент, Сталин представлял собой ловкого тактика и обладал непреклонной волей. Эта встреча положила начало их взаимной антипатии, враждебности и соперничеству, которые со временем трансформируются во взаимную ненависть.
С Бухариным, наоборот, встреча прошла очень даже радушно. Хотя Бухарин был еще совсем молодым, он производил впечатление человека весьма эрудированного, и, по всей видимости, именно он помог Кобе в его исследованиях и в чтении произведений, написанных на немецком языке (находясь в тюрьме и в ссылке, Сталин пытался научиться читать по-немецки, а потому, хотя разговаривать на этом языке он не мог, переводить тексты с немецкого языка на русский у него получалось). Встреча Сталина с Бухариным в Вене стала началом их дружбы, которая впоследствии закончилась трагедией.
Сталин написал бо́льшую часть своей статьи[84]84
Данная статья была напечатана под названием «Национальный вопрос и социал-демократия» в марте – мае 1913 года в номерах 3, 4 и 5 теоретического журнала партии «Просвещение» за подписью «К. Сталин» (это был первый случай, когда Джугашвили использовал этот псевдоним). В 1914 году она была напечатана в Санкт-Петербурге издательством «Прибой» в виде брошюры, озаглавленной «Марксизм и национальный вопрос». В 1920 году по распоряжению Народного комиссариата по делам национальностей она была напечатана государственным издательством в Туле в составе «Сборника статей Сталина по национальному вопросу».
[Закрыть] в Вене. Он теперь обладал довольно глубокими знаниями по национальному вопросу применительно к Швейцарии, Польше, Российской империи и – прежде всего – Кавказу. Основываясь на своей статье, он сформулировал определение понятия «нация», которое впоследствии стало в СССР общепринятым: «Нация есть исторически сложившаяся устойчивая общность людей, возникшая на базе общности языка, территории, экономической жизни и психического склада, проявляющегося в общности культуры». Он затем обрушился на австромарксистскую концепцию[85]85
Австромарксизм – единственная школа марксистского мышления, имеющая коллективное название. Она представляет собой попытку австрийских марксистов найти путь социалистического развития в условиях «организованного капитализма» и охватывает практику социал-демократического движения в Австро-Венгерской империи и затем в Австрии до 1914–1918 гг. Австромарксизм включает в себя три «блока» теоретических положений: 1) о национальном вопросе (Отто Бауэр); 2) о рабочей демократии (самоуправлении); 3) о роли марксизма в общественных науках, эстетике и даже физике и математике. Основными лидерами австромарксизма были Макс Адлер, Рудольф Гильфердинг, Отто Бауэр, Карл Реннер.
[Закрыть] «национально-культурной автономии», которая была сформулирована Карлом Реннером и Отто Бауэром и которую он считал анахронизмом по отношению к идее ликвидации национальных границ в будущем. Он соглашался с установлением региональной культурной автономии для тех национальных меньшинств, которые захотят сохранить свой родной язык и создать собственные школы, журналы, театры и т. д. Однако в области политики должна быть только одна партия, объединяющая рабочих в один монолитный класс с целью построения социализма.
Написанная Сталиным статья была признана Лениным фундаментальной. Он еще раньше выразил свое одобрение позиции Сталина по национальному вопросу в письме, отправленном Горькому во второй половине февраля 1913 года: «У нас один чудесный грузин засел и пишет для “Просвещения” большую статью, собрав все австрийские и пр. материалы». Когда эта статья была напечатана, Ленин заявил, что она заложит «в теоретической марксистской литературе […] основы национальной программы с.-д.»[86]86
См. работу В. И. Ленина «О национальной программе РСДРП» («Социал-демократ», № 32, 28 декабря 1913 г.).
[Закрыть]. Данная статья получила довольно широкую известность, однако возникли споры относительно ее авторства. Троцкий считал, что она была написана Лениным, другие приписывали авторство Бухарину и Трояновскому. Однако письма из Туруханска, которые станут общеизвестными намного позднее, опровергают эти обвинения:[87]87
Исаак Дойчер, Борис Суварин и Бертрам Вольф согласились с мнением Троцкого; Роберт Такер, Ричард Пайпс, Роберт Макнил, Адам Улам и Алан Буллок доказывали, что автором данной статьи был именно Сталин.
[Закрыть] в этой статье, написанной в 1913 году, содержатся идеи, которые Сталин выдвигал еще в 1904 году[88]88
См. вышеупомянутую книгу Роберта Такера, с. 132–133.
[Закрыть]. Благодаря этому своему произведению Сталин утвердился одновременно и как марксист, и как теоретик.
Сибиряк
В середине февраля Сталин вернулся в Санкт-Петербург. Там он вместе с Яковом Свердловым начал реорганизовывать редакцию газеты «Правда» в соответствии с указаниями Ленина. Однако неделю спустя – 23 февраля – полиция арестовала Сталина во время вечеринки, организованной большевиками в зале Калашниковой биржи с целью поддержать газету «Правда». Сталина выдал Роман Малиновский – агент-провокатор царской охранки, которому удалось втереться в доверие к Ленину и проникнуть в иерархию его партии. Сталин, как и многие другие большевики, тоже доверял Малиновскому[89]89
Роман Малиновский был близок к Ленину и являлся депутатом Государственной Думы. Его разоблачили лишь в 1917 году, когда были рассекречены секретные архивы полиции. Малиновского немедленно казнили по распоряжению Советского правительства.
[Закрыть]. Вечер едва только успел начаться, как вдруг нагрянула полиция. Сталина попытались спасти, надев на него женское пальто, однако эта попытка закончилась неудачей. Его сразу же бросили за решетку, а затем суд приговорил его к четырем годам ссылки, которую он должен был отбывать в районе Туруханска.
Арест Сталина привел Ленина в бешенство. Он захотел немедленно организовать его побег. Однако он попросил об этом Малиновского, и тот просаботировал выполнение данной задачи. Кроме того, жандармерии Туруханского края сразу же сообщили о затевающемся побеге. В телеграмме, датированной 25 августа 1913 года и присланной жандармскому управлению Енисейской губернии, содержится настоятельное требование воспрепятствовать побегу Джугашвили и Свердлова из места отбывания ими ссылки, поскольку те намереваются возобновить свою деятельность в партии[90]90
Фонд 558, опись 4, дело 219.
[Закрыть].
Поэтому вплоть до 8 марта 1917 года Сталин находился под неусыпным надзором полиции.
В июле 1913 года его отправили под конвоем на поезде в Красноярск. Затем он добрался на судне вниз по Енисею до села Монастырское. Оттуда его доставили в очень удаленный пункт, назначенный ему в качестве места ссылки, – деревню Костино, находившуюся в огромном малозаселенном районе центральной Сибири. Жизнь там была очень суровой, и убежать оттуда было почти невозможно. В тех нескольких письмах, которые Сталин отправил из этого Богом забытого места, чувствуется охватившее его там отчаяние. Будучи больным и испытывая нужду практически во всем, он буквально взывал о помощи к тем, кто тем или иным способом мог ему помочь. Самый первый из таких призывов содержался в зашифрованном послании, адресованном Григорию Радомысльскому – т. е. Зиновьеву – и переданном при помощи некой Анны Абрамовны Розенкранц, жительницы Киева, которая, в свою очередь, должна была вручить его Эсфири Финкельштейн (эти две женщины, по-видимому, были для него своего рода почтовыми ящиками): «Я, как видите, в Туруханске. Получили ли письмо с дороги? Я болен. Надо поправляться. Пришлите денег. Если моя помощь нужна, напишите, приеду немедля. Пришлите книжки…»[91]91
Фонд 558, опись 1, дело 58.
[Закрыть] В этом в основном и состояли просьбы, с которыми он обращался к своим товарищам в течение четырех лет пребывания в ссылке. Его здоровье в течение этого периода его жизни постоянно ухудшалось. Для него – южанина – жизнь в Сибири стала очень суровым физическим испытанием. Некоторые из тех, кто находился рядом с ним, не выдержали – как, например, Спандарян, который скончался от туберкулеза. Те, кто оказался крепким физически, не выдерживали психической нагрузки: они или впадали в депрессию, или кончали жизнь самоубийством (если только им не удавалось, как Свердлову, вызвать к себе в место отбывания ссылки свою семью – жену и детей). Сталин, являясь узником своего высокомерного и грубого характера, был одиноким и бедным. Все – одежда, дрова, пища – было ему не по карману. Те, кто угодил в ссылку по приговору суда – а это был именно его случай, – были в материальном плане предоставлены самим себе и не получали от властей никакого денежного пособия[92]92
См. вышеупомянутую книгу Адама Улама, с. 143–144.
[Закрыть].
Уже почти достигнув возраста тридцати пяти лет и проведя почти всю свою молодость в тюрьмах и ссылках, Сталин еще больше замкнулся в себе. Поскольку теперь он был изолирован от партии и лишен возможности заниматься революционной деятельностью, ему не оставалось ничего другого, кроме как пытаться адаптироваться к беспросветной нищете и к пребыванию в сибирской глуши. Он испытывал постоянную нужду не только в деньгах – он нуждался в самообразовании, в чтении книг, изучении иностранных языков и в том, чтобы доработать свою статью о национальном вопросе, написанную еще в Вене. Десятого ноября он написал своим товарищам: «Наконец-то получил ваше письмо. Думал было, что совсем забыли раба Божьего, – нет, оказывается, помните еще. Как живу? Чем занимаюсь? Живу неважно. Почти ничем не занимаюсь. Да и чем тут заняться при полном отсутствии или почти полном отсутствии серьезных книг? Что касается национального вопроса, не только “научных трудов” по этому вопросу не имею […], но даже выходящих в Москве паршивых “Национальных проблем” не могу выписать за недостатком денег. Вопросов и тем много в голове, а материала – ни зги». Он, тем не менее, отослал свою рукопись Сергею Аллилуеву, чтобы тот переправил ее Ленину[93]93
См. вышеупомянутую книгу А. С. Аллилуевой, с. 118.
[Закрыть].
Нехватка денег была его главной проблемой, и он постоянно и без какого-либо стеснения заявлял о ней. «Спрашиваете о моих финансовых делах. Могу вам сказать, что ни в одной ссылке не приходилось жить так незавидно, как здесь. А почему вы об этом спрашиваете? Не завелись ли случайно у вас денежки и не думаете ли поделиться ими со мной? Что же, валяйте! Клянусь собакой, это было бы как нельзя более кстати»[94]94
Фонд 558, опись 1, дело 54.
[Закрыть].
Он написал письмо и Малиновскому, даже и не подозревая, что именно благодаря ему угодил в ссылку. Ситуация, в которой он оказался, была, видимо, отчаянной, раз уж он решил обратиться за помощью к человеку, который никак не относился к числу его близких знакомых и которого он знал не очень хорошо. Однако Малиновский был депутатом, а потому имел возможность ему помочь. Сейчас Сталину было уже не до гордости и не до того, чтобы пытаться казаться сильным человеком. «Здравствуй, друг. Неловко как-то писать тебе, но приходится. Кажется, никогда не переживал такого ужасного положения. Деньги все вышли, начался какой-то подозрительный кашель в связи с усилившимися морозами (37 градусов холода), общее состояние болезненное, нет запасов ни хлеба, ни сахару, ни мяса, ни керосина (все деньги ушли на очередные расходы и на одеяние с обувью). А без запасов здесь все дорого: хлеб ржаной 4 коп. фунт, керосин 15 коп., мясо 18 коп., сахар 25 коп. Нужно молоко, нужны дрова, но… деньги, нет денег, друг. Я не знаю, как проведу зиму в таком состоянии… У меня нет богатых родственников или знакомых, мне положительно не к кому обратиться, и я обращаюсь к тебе, да не только к тебе – и к Петровскому, и к Бадаеву. Моя просьба состоит в том, что если у социал-демократической фракции до сих пор остается “Фонд репрессированных”, пусть она, фракция, или лучше бюро фракции выдаст мне единственную помощь хотя бы рублей в 60. Передай мою просьбу Чхеидзе и скажи, что и его также прошу принять близко к сердцу мою просьбу, прошу его не только как земляка, но главным образом как председателя фракции. Если же нет больше такого фонда, то, может быть, вы все сообща выдумаете что-нибудь подходящее. Понимаю, что вам всем, а тебе особенно – некогда, нет времени, но, черт меня подери, не к кому больше обращаться. А околеть здесь, не написав даже одного письма тебе, – не хочется. Дело это надо устроить сегодня же, и деньги переслать по телеграфу. Потому что ждать дальше – значит голодать, а я и так истощен и болен. Мой адрес знаешь: Туруханский край Енисейской губернии, деревня Костино. Иосиф Джугашвили». В постскриптуме Сталин добавил, что, несмотря на отчаянное положение, в котором оказался, он продолжает размышлять и хочет работать над национальным вопросом: «Мне пишет Зиновьев, что статьи мои по “национальному вопросу” выйдут отдельной брошюрой, ты ничего не знаешь об этом? Дело в том, что если это верно, то следовало бы добавить к статьям одну главу (это я мог бы сделать за несколько дней, если только дадите знать), а затем надеюсь (вправе надеяться), что будет гонорар (в этом злосчастном крае, где нет ничего, кроме рыбы, деньги нужны как воздух). Я надеюсь, что ты в случае чего постоишь за меня и выхлопочешь гонорар… Ну-с, жду от тебя просимого и крепко жму руку, целую, черт меня дери… Твой Иосиф»[95]95
Фонд 558, опись 1, дело 5393.
[Закрыть].
Такими были условия, в которых жили политические ссыльные – а особенно те, у которых не имелось родственников, способных оказать им помощь. Десятого ноября 1913 года – то есть в тот же самый день – Сталин отправил письмо Татьяне Александровне Словатинской (большевичке, с которой он познакомился уже давно и которая была на той вечеринке в Санкт-Петербурге, где Сталина арестовали): «Письмо лежит у меня две недели вследствие испортившейся почтовой дороги. Татьяна Александровна! Как-то совестно писать, но что поделаешь – нужда заставляет. У меня нет ни гроша, и все припасы вышли. Были кое-какие деньги, да ушли на теплую одежду, обувь и припасы, которые здесь страшно дороги. Пока еще доверяют в кредит, но что будет потом, ей-богу, не знаю… Нельзя ли будет растормошить знакомых и раздобыть рублей 20–30? А то и больше? Это было бы прямо спасение. И чем скорее, тем лучше, так как зима у нас в разгаре (вчера было 33 градуса холода). А дрова не куплены в достаточном количестве, запас на исходе. Я надеюсь, если захотите, достанете. Итак, за дело, дорогая. А то “кавказец с Калашниковой биржи” того и гляди пропадет». Татьяна приложила все усилия к тому, чтобы ему помочь, о чем свидетельствует письмо от 12 ноября: «Милая, дорогая Татьяна Александровна, получил посылку. Но ведь я не просил у Вас нового белья, я просил только своего, старого, а Вы еще купили новое, израсходовались, между тем жаль, денег у Вас очень мало. Я не знаю, как отплатить Вам, дорогая, милая-милая». Двадцатого ноября, однако, он шлет ей письмо, полное отчаяния. «Милая. Нужда моя растет по часам, я в отчаянном положении, вдобавок еще заболел, какой-то подозрительный кашель начался. Необходимо молоко, но… деньги, денег нет. Милая, если добудете денежки, шлите немедля телеграммой. Нет мочи ждать больше»[96]96
Эти письма были перехвачены жандармерией Енисейской губернии (фонд 558, опись 1, дело 5392). Впоследствии они были переданы в секретный архив КГБ. Однако писателю Юрию Трифонову – внуку Татьяны Словатинской – удастся получить их копии. Отношения между Сталиным и Словатинской, имевшие главным образом дружеский характер, породили, однако, слух о том, что между ними имелась любовная связь, и предположение, что Трифонов, возможно, является внуком Сталина. Как бы там ни было, ближайших родственников Татьяны ждала трагическая судьба. Ее зять, отец Трифонова, был расстрелян в 1938 году, а ее дочь отправлена в ссылку. Избежать «чистки» удалось только бабушке и ее внуку, но и их выгнали из Дома на набережной, который принадлежал правительству и в котором они жили, и им пришлось найти себе пристанище в коммуналке. Получается, что если кто-то помогал Сталину во время его пребывания в ссылке, это отнюдь не гарантировало ему безопасность во время сталинских репрессий. Однако несколько позднее писатель Трифонов получит Сталинскую премию по литературе. Та эпоха была воистину полна противоречий (см. статью Натальи Ивановой «Долгое прощание» («Московские новости», 13–20 августа 1995 г.)).
[Закрыть].
Седьмого декабря 1913 года настроение у Сталина было, похоже, уже получше. В письме, отправленном в Австрию «господину Радомысльскому», он, касаясь вопросов внутрипартийной борьбы, написал: «Рад, что разрыв во фракции произошел теперь, а не полгода назад: теперь никому из мыслящих рабочих не покажется разрыв неожиданным и искусственным». Такое боевое настроение было у Сталина даже в ситуации, когда он сам жил на грани почти полной нищеты[97]97
Фонд 558, опись 1, дело 49.
[Закрыть]. Через два-три дня он написал тому же адресату: «В своем письме от 9/XI пишете, что будете присылать мне мой “долг” по маленьким частям. Я бы хотел, чтобы Вы их прислали возможно скоро, по каким бы маленьким частям ни было. (Если деньги будут, шлите прямо на меня в Костино.) Говорю это потому, что деньги нужны до безобразия. Все бы ничего, если бы не болезнь, но эта проклятая болезнь, требующая ухода (т. е. денег), выводит из равновесия и терпения. Жду. Как только получу немецкие книги, дополню статьи и в переработанном виде пошлю… Ваш Иосиф»[98]98
Фонд 558, опись 2, дело 74 и 89.
[Закрыть].
Положение, в котором оказался Сталин, еще больше ухудшится благодаря стараниям Малиновского: в марте 1914 года Сталина перевезут в Курейку – маленькую рыбацкую деревушку, находящуюся в Заполярье, – и полицейский надзор за ним станет еще более тщательным.
Первое время Сталин жил в одной комнате со Свердловым – будущим председателем Всероссиийского Центрального Исполнительного Комитета. Они друг с другом не ужились. Сталин – грубоватый, замкнутый, неряшливый и неотесанный – был далек от того, чтобы стать для Свердлова любезным соседом. «Парень хороший, но слишком большой индивидуалист в обыденной жизни», – написал Свердлов о Сталине одному из своих друзей[99]99
См. вышеупомянутую книгу Роберта Такера, с. 134.
[Закрыть]. В конце мая они разъехались и стали жить отдельно. Свердлов тогда с огорчением написал: «Со мной товарищ. Но мы слишком хорошо знаем друг друга. Притом же, что печальнее всего, в условиях ссылки, тюрьмы человек перед вами обнажается, проявляется во всех своих мелочах. Хуже всего, что только со стороны “мелочей жизни” и виден. Нет места для проявления крупных черт. С товарищем теперь на разных квартирах, редко и видимся»[100]100
См. вышеупомянутую книгу Роберта Такера, с. 135.
[Закрыть]. Такое отсутствие взаимопонимания оказалось тем более вредоносным, что эти два человека были в Курейке единственными политическими ссыльными. Свердлова затем перевели в другую деревню, и Сталин остался в Курейке один. Несмотря на несходство характеров этих двух революционеров, Сталин поддерживал контакт со Свердловым в интересах их общего дела. Он встречался также и с другими своими товарищами по партии, находящимися в ссылке, – как, например, со Спандаряном, с которым он поддерживал дружеские отношения вплоть до смерти последнего[101]101
См. вышеупомянутую книгу Адама Улама. С. 145.
[Закрыть].
Ссыльные жили в небольших домах и были отделены друг от друга десятками и даже сотнями километров пустынной местности, земля в которой была скована вечной мерзлотой. В течение долгой зимы, которая длилась обычно около девяти месяцев, столбик термометра то и дело опускался до отметки –50 °С. В этих крайне тяжелых условиях Сталин в конце концов адаптировался к новой жизни и сблизился с местными обитателями, принадлежавшими к северной народности, которая называлась «остяки». В условиях очень холодного климата эти люди существовали в основном за счет охоты и рыбной ловли. В течение многих месяцев Сталин жил, как и они, в хижине типа «иглу». Со временем появится легенда, изображающая его как друга бедняков, который помог им построить дом, общался с ними, жил их жизнью, ловил, как и они, рыбу в Енисее[102]102
См. письма, статьи и воспоминания о ссылке в Туруханске (фонд 558, опись 4, дело 667).
[Закрыть]. Впоследствии в Курейке создадут музей, в котором будут находиться экспонаты, относящиеся к пребыванию Сталина в этом Богом забытом месте с 1914 по декабрь 1916 года.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?