Текст книги "Алмаз темной крови. Книга 2. Песни Драконов"

Глава шестая. Пьющий Песок

Ар-Раби разбудил своих спутников двумя часами раньше обычного.

– По темноте в здешних местах расхаживать станет только сумасшедший. Особенно на полной луне, когда кровяные черви на охоту выходят. Понимаю, что времени у нас мало, но все же поначалу придется попридержать коней.

Помимо воли Арколь фыркнул – трое из выживших коняшек выглядели смурными, заморенными и уж никак не производили впечатления резвых скакунов, коих следовало попридержать.

– И не фыркай, мэтр, а лучше скажи этим безропотным созданиям спасибо… – ар-Раби огладил лошадку по шее. – Так что идем до темноты, потом пережидаем до рассвета – и вряд ли скучать придется. Ну, а там поглядим, может, когда и ночью идти получится. Надевайте накидки, для вас еще слишком солнечно.

Действительно, даже давно перевалившее за полдень солнце совсем не ласково обжигало кожу; пришлось всем четверым накинуть поверх голов тонкие покрывала белого полотна, закрепив их витыми полотняными же жгутами. Со сборами и едой задерживаться не стали, проводник торопил в дорогу. Наскоро прожевав сухие фрукты и запив их водой, они начали путь – впервые за месяц при свете дня.

Идти засветло было непривычно и, несмотря на жару, от которой хотелось снять с себя собственную плоть, путники смотрели на пустыню во все глаза – и не могли насмотреться. И хотя окружающий пейзаж у всех, кроме ар-Раби, вызывал неприятие, а у эльфа почти отвращение, они не могли оторвать от него глаз. Было что-то странное, отталкивающе-привлекательное в открывшихся им землях; мертвые, но являющие миру отвратительное подобие жизни, они казались издевательским вызовом живым существам, пришедшим в это царство смерти раньше времени и по собственной воле. Прежде путники видели только темные силуэты барханов, невыразительные каменистые пустоши и монотонные всхолмья; весь прошлый месяц они пробирались по затаившейся пустыне как тени, незаметно и безучастно. А здесь… сразу за выщербленными скалами начинался обрыв – в незапамятные времена здесь протекала река и теперь еще на дне русла белели пережженные солнцем раковинки речных моллюсков. За высохшим руслом простиралась равнина, усеянная высокими каменными столпами, расчертившими песок строгим узором теней; за ней путники с удивлением углядели обширные заросли не то кустарников, не то низкорослых деревьев, похожих на свернувшихся в клубки ежей, и даже издалека было заметно, как подергиваются колючие плети, стелющиеся по земле.

– И как через них продираться? – мрачно спросил Сыч.

– Ишь, разбежался. Вот дойдем, там и решим. – Усмехнулся в ответ ар-Раби. – а теперь повторяю последний раз – я иду первым, вы за мной, и никто – даже ты, эльф! – не геройствует. До сих пор вы прислушивались ко мне – и как, видите, пока живы. Что ж… для начала переберемся на тот берег. И вот еще… – ар-Раби оглянулся и неожиданно улыбнулся своим друзьям, – я никогда не бывал в этих краях. В Арр-Мурра я всегда заходил с востока, все привычные мне тропы там. Так что глядите в оба.

И он, не спеша, принялся спускаться по осыпающемуся мелкими камешками склону. Переглянувшись, остальные последовали за ним, скользя на мелком щебне и кашляя от поднявшейся душной пыли. Оказавшись на дне русла, ар-Раби остановился, огляделся, прислушался…

– Слышите?

Действительно, то, что во время спуска показалось им грохотом катящегося камня, потревоженного впервые за сотни, а то и тысячи лет, повторилось вновь – на этот раз ближе и явственнее. Глухие гулкие раскаты прокатились по белесому небу.

– Не может быть! – вытаращил глаза Арколь. – Гроза?! Здесь?!

– Похоже на то. На равнину сейчас выбираться не стоит, не нравятся мне эти столбы – не ровен час, молния ударит, а то и вьюнцы повылезут. Отсидимся здесь, только поднимемся повыше.

Ар-Раби указал спутникам на небольшой выступ, на котором мог разместиться их караван. Пока они поднимались – подъем оказался намного тяжелее, чем они ожидали, склоны осыпались, рушились в прах у них под ногами, заставляя падать, в кровь царапая руки и лица острыми камешками, – гром несколько раз принимался гудеть в барабан, то громче, то тише. Кое-как устроившись на относительно прочном выступе, путники отдышались, протерли запорошенные пылью глаза. Теперь к затихающим раскатам грома прибавился еще какой-то неясный звук, похожий на гул рассерженного пчелиного роя.

– Сухая гроза… впору пустыне, – откашлявшись, сказал Сыч. – Ффуу… проклятая пыль, все горло забила! – он снова закашлял.

– Тихо. – Ар-Раби прислушивался, беспокойно глядя на небо – по-прежнему совершенно безоблачное, уже темнеющее. – Это…

Договорить он не успел. Из-за крутой излучины прямо на них шла стена воды. Пенящаяся, мутная, она мгновенно заполнила минуту назад сухое русло, подхватила ошеломленных людей и понесла их, крутя и швыряя. Ар-Раби, мертвой хваткой вцепившись в поводья лошади, пытался и удержаться на плаву, и править к берегу. Черноволосая голова Арколя то пропадала, то вновь показывалась над ревущей водой; Сыч что-то выкрикивал, но грохот внезапно ожившей реки перекрывал его голос. Все они были застигнуты врасплох; здесь, в пустыне, они ждали песчаных бурь и удушающей жары – а попали в самое настоящее наводнение. Только что мечтавшие о глотке воды, чтобы прополоскать саднящее от пыли горло, они захлебывались холодной, темной влагой, тщетно пытались совладать с разъяренной рекой, так не вовремя воскресшей. Она тащила их, не разбирая дороги и не особо церемонясь, не давая возможности перевести дух. И все же эльф успел заметить, что они были не единственными игрушками реки – невесть откуда взявшиеся, мимо проплывали стволы деревьев, какие-то не поддающиеся определению обломки, один раз сквозь пену мелькнула оскаленная пасть песчаного волка.

Закончилось это так же внезапно, как и началось. Вода в русле стала стремительно убывать, и через несколько минут пловцы оказались распластаны на дне. Отплевываясь, кашляя, они поднимались, все еще не веря случившемуся. Однако насквозь мокрая одежда, оборванные поводья в руках ар-Раби и Хэлдара, и слой жидкой бурой грязи, перемешанной с белыми мелкими раковинками, на дне опустевшего русла убеждали их, что наводнение им не пригрезилось.

– Если бы не мокрое исподнее, я решил бы, что сошел с ума! – Сыч подошел к Арколю, ошалело сидевшему в грязи, и помог магу подняться.

– Ух ты… – маг с трудом переводил дыхание, он наглотался воды и выглядел почти испуганным. – Хэлдар… она неуправляема, так?

– Так. – Отозвался эльф через несколько минут; он стоял на коленях, опираясь руками о землю – за минуту до окончания наводнения его крепко задело массивным деревянным обломком, и теперь ему было все еще не по себе. – Я слышал тебя и пытался сам, а потом меня славно съездили по загривку, не то креслом, не то столом… И впрямь – Проклятые земли…

– А где же вода? – спросил орк. – Пролилась где-то там грозой, точнехонько в прежнее русло, и что?

– А кто знает? – пожал плечами проводник. – Откуда пришла, туда и ушла. Лошадей унесло… жаль. Я вам говорил, бесполезно искать здесь привычного смысла, здесь и время, и пространство, и причинность – все как с ума посходило. И все ваши заклинания вряд ли помогут. Хэлдар, ты не потерял карту?

– Нет. – Поднявшийся на ноги, слегка пошатывающийся эльф вытянул из-за пазухи мокро поблескивающий сверток.

– Уже везенье. Ну что, выбираемся наверх? Пока опять не загремело. Посмотрим, что оставила нам река, и поднимаемся.

Оказалось, что река оставила не так уж много: большую часть припасов унесло вместе с лошадьми, чудом уцелели два кожаных мешка с водой, мешок с провизией, сверток с полотном, мечи орка и эльфа, еще несколько мелочей.

Выудив свои пожитки, оскальзываясь на быстро высыхавшей грязи, они поднялись по склону и увидели, что унесло их довольно далеко от того места, где они спустились; столпы-колонны еле виднелись где-то по правую руку, а сама равнина казалась до самого горизонта устланной белоснежными овечьими шкурами, курчавыми, плотными, чуть розоватыми. Идти по таким легко и приятно, как по рассветному облаку; бело-розовые, упругие на вид завитки так и манили сделать первый шаг, пробежаться, прилечь отдохнуть…

– Невозможно. Это соль.

И ар-Раби скривился.

– Придется вернуться. Здесь нам не пройти. Это застывшая соль, она проест подошвы за час, и примется за ноги. Даже если успеем выйти из солончака, идти босиком пока не хочется. Так что возвращаемся.

Еще до темноты они пришли к месту, где заканчивалась нежно-розовая соль, уступая темному, почти черному песку. Шли по самому краю обрыва, не решаясь спускаться вниз, избегая наступать на соляные наплывы. Дошли до первой колонны и опустились у ее подножия, почти без сил, голодные и злые.

– Все, ни шагу больше сегодня. – Ар-Раби оглядел своих спутников. – Нас встретили с таким вниманием, что не стыдно и отдохнуть.

– Надо же, – усмехнулся Арколь, передавая Сычу воду, – я так наглотался воды, пока она меня туда-сюда швыряла, что только сейчас вспомнил, что здесь пустыня и все время хочется пить. Ар-Раби, а мы с такими запасами сколько протянем?

– Не бойся, мэтр. Здесь часто встречаются оазисы, один на три дня пути уж точно.

– Предусмотрительно. Иначе ни один гость долго не протянет, а так, хоть какая-то надежда… – Хэлдар разложил карту на песке и пытался определить, куда их занесло. – Бьюсь об заклад, ар-Раби, этот узор изменился. Я эту вышивку не первый день изучаю, так вот этих спиралей я не припоминаю, – палец эльфа указывал на завихрения черно-оранжевых полосок в центре, – потому что их не было…

– Все может быть, – невозмутимо отозвался проводник, подавая эльфу горсть подмокших фиников, – изменились земли – изменилась и карта. А теперь советую поспать, хоть немного. Здесь всему свое время: пока пропускают – идем, нет такого доверия – отдыхаем. Чем больше уважения к Арр-Мурра, тем дольше продлится твой день.

И ар-Раби уселся, прислонившись спиной к теплой на ощупь колонне, и мгновенно задремал. Спутники последовали его примеру и вскоре все четверо спали, впервые за последний месяц обычным усталым сном.

Проснулись они незадолго до рассвета, почти одновременно, как по команде. Оказалось, что все четверо здорово замерзли, возможно, именно это почти позабытое ощущение и заставило их прервать сон.

– Скоро рассвет, – Арколь указал на светло-карминную полоску вдоль края небес. – Что прикажешь, ар-Раби? Яму копать или еще что?

– Неужто не выспался? – язвительно поинтересовался Сыч. – Эдак мы тут надолго задержимся.

– Не задержимся. Чем выше солнце, тем холоднее в тени, – проводник указал на начинающие расти тени колонн. – Я думаю, если не выходить из тени, можно идти хоть весь день.

– А куда идти-то? – Арколь озирался по сторонам.– К тем колючкам?

– Не стоит, слишком уж они… – ар-Раби не закончил, словно боясь обидеть кого-то неосторожным словом. – Идем лабиринтом теней, а заросли попытаемся обойти.

Действительно, идти в тени каменных столпов оказалось возможным даже днем; но именно и только идти, поскольку там было настолько холодно, что дыхание стыло на губах и стоило остановиться, как начинала колотить ознобная дрожь. Греться же на полуденном солнце Арр-Мурра никто не осмелился. Только Сыч сообразил насыпать в куски полотна раскаленный песок, свернуть их, засунуть за пазуху и хоть так согреваться. Они шли и шли, стараясь не слишком забирать влево, в сторону солончака; передвигаться по лабиринту теней оказалось не так просто – зачастую четкий узор теневых дорожек терялся из виду, иногда его заслоняли каменные столпы, сказывался и неестественный холод. У всех четверых путников, успевших привыкнуть к жаре, после полудня заметно утяжелился шаг; Арколь, никогда не живший в холодном климате, однажды даже сделал попытку прилечь и подремать у подножия каменного исполина, и друзья с трудом смогли растолковать ему, только сонно хлопавшему глазами, что со сном придется подождать. После этого он решил выйти отогреться на солнце и ар-Раби с трудом удержал его от этого: «Вот как хватит тебя удар и что нам с тобой делать? Этому солнцу половины минуты хватит, чтобы тебя свалить, ты и так ошалел и обессилел. И я не поручусь, что даже твое молодое сердце выдержит такое…».

У всех четверых путались мысли, слова замерзали на губах, волосы эльфа заиндевели и стали похожи на седые мхи одайнских лесов.

– Что за злая ирония, – слова вылетали хрусткими льдинками, ломались, трескались, в кровь раня сизые губы Хэлдара. – Замерзать насмерть в пустыне…

– Ага… если бы я не боялся, что мои легкие разлетятся на сотню ледяных осколков, то славно посмеялся бы, – через силу ответил ар-Раби.

– Вы только посмотрите на себя! – Сыч подул на ладони и потер свои побелевшие уши. – В двух шагах песок в стекло плавится, а они трясутся, как февральские птички на ветке.

И, спрятав руки подмышками, он негромко пропел:

 
– Мне суждено от жажды умирать
У родника,
Дурачить время, строя замки
В облаках,
Мне греться лютой стужей,
Стылым льдом…
 

 
– И на чужбине обрести родню и дом…
 

– подхватил эльф.

 
– Лишь для меня горчит полынью
Мед,
Мне ведомо, как пламя переходят
Вброд,
Как лапка кроличья свершает
Чудеса…
 

– И как верны твои невинные глаза! – они допели вместе, не обращая внимания ни на обжигавший горло ледяной воздух, ни на то и дело пересекавшееся дыхание. У этой давней песни Сыча, одновременно и горестной, и насмешливой, выпущенной в сумасшедший воздух Арр-Мурра, был странный смешанный вкус – эльфьей и орочьей крови, сочившейся из потрескавшихся губ поющих.

– Словно альв прикусил язык ненароком… Давненько я такого не слышал…

Даже такой мороз не выстудил в них способности удивляться; обернувшись, они не сразу разглядели говорившего – и не мудрено, поскольку он сидел на верхушке одного из столпов, скрестив ноги и опираясь локтями на колени. Рядом с ним лежал деревянный посох и стояла деревянная же чаша, отполированная до теплого золотистого блеска. Одет незваный гость был незамысловато и просто, на голове его было такое же, как и у четверых путников, белое покрывало, прихваченное свернутым из пестро расшитого платка жгутом. Но на нем оно казалось только проявлением вежливости к пустыне, данью традиции, которую нарушать слишком хлопотно – объяснений не оберешься. Он сидел и смотрел вниз, щуря спокойные серые глаза и едва заметно улыбаясь.

– Любопытная у тебя привычка, сударь орк, – чуть помирать собрался, или еще какое небольшое затруднение – сразу петь. Это ты себя подбадриваешь или беде зубы заговариваешь?

Задав вопрос, Пьющий Песок легко поднялся, расправил плечи, подхватил посох, допил воду из чаши и убрал ее в видавший многие виды дорожный мешок. Потом он слегка кивнул головой стоявшим внизу в тени – мол, нам пока по пути, – и шагнул прямо в воздух. Замерев, путники во все глаза смотрели, как он медленно, растянув шаг до невозможных пределов, перемещается к стоящему на расстоянии двух десятков шагов каменному столпу. Потом так же невозмутимо перешагивает на следующий; и именно, что не перелетает, не перепрыгивает – знай себе шагает, неспешно и спокойно.

– Ущипните меня, – не отрывая глаз от Пьющего Песок, попросил ар-Раби. – Или мы уже умерли и он провожает нас к месту упокоения, или нам неслыханно повезло…

– И он отведет нас туда же, – мрачно пошутил эльф. – Смотрите, он идет именно к тем милейшим колючкам. И я так понимаю, мы последуем за ним?

– Именно так, недоверчивый мой друг, – ар-Раби даже как будто отогрелся, заметно повеселел и приободрился. – За ним да побыстрее и прими мою благодарность, Сыч, – если бы не твоя песня, были бы здесь к вечеру еще четыре застывших столпа.

Торопясь, борясь из последних сил с омертвляющим холодом, спотыкаясь на застывших, онемелых ногах, они следовали за неспешно идущим в вышине проводником. Как ни странно, эта дорога оказалась легче и быстрее уже пройденной – то ли потому, что день уже перевалил за половину и тени немного потеплели, то ли потому, что присутствие Пьющего Песок ощутимо согрело их. Во всяком случае, меньше чем через час они оказались у границы зарослей.

– Советую поторопиться, – бросив через плечо эти слова, Пьющий Песок, уже стоявший на земле, спокойно ступил под сень колючих, неприятно подергивающихся ветвей и через минуту скрылся; заросли расступались перед ним, да и он сам скользил меж ужасающих растений как змея…

– И что теперь?! – Арколь задал этот вопрос с непередаваемым возмущением. – Ничего себе проводник! Лучше бы он нам сразу по камню на шею повесил, пока мы в речке бултыхались!

Он стоял, все еще дрожа, шмыгая носом, и оглядывал своих спутников, таких же замерзших и недоумевающих. Даже ар-Раби казался озадаченным. Они всеми силами старались держаться подальше от колючек, и вот на поди…

– Еще и поторопиться велел! – кипел Арколь. – Помирать, что ли, побыстрее?!

– Это ты всегда успеешь, – неслышно вышедший из зарослей Пьющий Песок стоял, опираясь на палку. – Хэлдар, твое промедление становится непростительным.

– Неужели?… И что же я должен сделать? – судя по интонации, эльф был изрядно зол и растерян. – Летать – увы! – не умею. Ветер здесь звать в помощь? – опасно, еще песчаную бурю накличу. Пойти напролом и напороться на шипы? – тут он осекся, ибо память чересчур услужливо вернула его к тому давнему дню, когда в непроходимых лесах Нильгау погиб его отец, пронзенный острым ростком нутана.

– А еще ты можешь остаться здесь и перебирать все свои потери, вспоминать неудачи, заодно можешь пожалеть и пожаловаться. Когда надоест, можешь поискать дорогу.

Бросив этот совет, Пьющий Песок шагнул в заросли и исчез. Несколько секунд эльф с трудом удерживал себя, чтобы не броситься за ним, презрев все препятствия, и не вцепиться ему в горло. С огромным трудом, подавив это желание, Хэлдар повернулся к друзьям.

– Ну что, так и будем стоять? Ар-Раби, я думаю, нам стоит развести костер и отогреться; солнце заходит.

К счастью, рядом с колючими кустарниками росли и вполне обычные, не пытающиеся самостоятельно двигаться, пустынные колючки; из них путники и соорудили небольшой костерок и вскоре с наслаждением прихлебывали сладкий кипяток. Солнце торопливо покинуло небо Арр-Мурра, окрестности заполнила тихая темнота.

– Ну что ж… – эльф поставил на песок кружку, придвинулся к костру, – за два дня эти земли неплохо позабавились на наш счет. Едва не утопили как котят, обобрали до нитки, потом попытались заморозить – посреди пустыни!. А в результате мы с радостью позволили загнать себя в самое гиблое место. Отсюда нам идти некуда.

– А придется. – Арколь привстал и напряженно вслушивался в спокойную тишину. – Тихо. Слышите?

– Нет… – Сыч, настороженно огляделся. – Тебе, часом, не померещилось?

– Хотелось бы. Хэлдар, да проснись ты, неужели не чувствуешь? Сыч?..

– Слышу. – Отозвался медленно поднимающийся эльф. – Слева в десятке шагов… и справа… А у нас из оружия…

– Пара мечей. – Сыч вытянул из-за голенища длинный узкий нож и перебросил его ар-Раби, сам же поднял лежавший под правой рукой клинок. – Твой и мой. Бывшему пирату с ножом сподручнее, так что ли?

– Бывших пиратов не бывает, – ар-Раби привычно ухватил нож, – как и бывших шлюх.

– Посветишь нам, мэтр Арколь? – хохотнул в ответ Сыч. – А то от этого посверкивания только темнее становится…

И действительно – к замершим у костра путниками медленно приближалась неровная цепочка огоньков, мерцающих бледно-синим пламенем.

– Рад помочь. – Негромко откликнулся Арколь. – А то они нас всяко разглядеть успели, а мы и не знаем, кто на ночь глядя припожаловал.

Маг вытянул руки, соединил кончики пальцев на уровне груди, негромко произнес нужные слова – и меж его ладоней зародился оранжевый огонек, с каждой секундой разгоравшийся все ярче и ярче, когда же он превратился в пылающий шар величиной с крупный померанец, Арколь выпустил его на волю. Шар завис на высоте велигорова роста и выхватил из темноты непрошеных гостей – и сразу стало понятно, почему они так упорно прятались от света и не спешили подойти поближе. Ни красотой, ни статью пришедшие не отличались; ростом они были не выше гнома, а обличием походили на оживший кошмар больной фантазии. Передвигавшиеся на двух конечностях, неприятно вывернутых в коленных суставах назад, существа имели еще по две пары длинных суставчатых отростков по бокам, ближе к голове, и непрестанно складывали и разворачивали эти отвратительные подобия рук. На головы их и вовсе смотреть не стоило – вытянутые и изогнутые, рассеченные узкой щелью пасти, усеянной похожими на крючья зубами; при всем этом пасть располагалась вертикально. Гости переминались с ноги на ногу, не решаясь начать знакомство, молча распахивали и закрывали пасти, изредка высовывая длинные синие языки, посверкивая мелкими, собранными в грозди глазками. Было их около десятка – более чем достаточно.

– Хороши… – с непонятным удовлетворением протянул Арколь. – Ар-Раби, что скажешь?

– Лично вижу впервые. – С заметным сожалением ответил шаммахит. – Но наслышан. Очень прочный панцирь, уязвим в местах сгибов. Хорошо прыгают. Огня не боятся.

– Это что же, стражи здешние? – осведомился Сыч.

– Да нет, обычные трупоеды, – отозвался ар-Раби. – Наверно, следили за нами еще днем, надеялись, что к ночи мы как раз доспеем.

– Мда… Придется разочаровать ребяток… – Арколь выпрямился, опустил руки, замер в обманчиво расслабленной позе.

– Не геройствуй, мэтр, – ар-Раби предостерегающе поднял руку, – нам к себе внимание привлекать не стоит. Эти красавчики здесь не единственные живут, и, надо тебе сказать, они не из первых лиц будут. Так что постараемся…

Закончить он не успел. Сразу трое из ночных гостей нарушили мирную дистанцию и перешли в наступление – все так же бесшумно. Подпрыгивая над землей почти на весь свой рост, они набросились на путников. Не дожидаясь смерти самых любопытных – или нахальных, их сородичи поспешили присоединиться. Так что Арколю пришлось пренебречь предупреждениями проводника и вступить в бой. Длился он недолго и когда последний непрошеный гость замер на песке, судорожно подергивая суставчатыми конечностями, друзья перевели дух и переглянулись – и оказалось, что все что все четверо почти что рады… наконец-то произошло хоть что-то, в чем они смогли принять посильное участие.

– А ты уходить собирался, – укоризненно сказал магу орк, вытирая меч, избавляя его от густой серо-красной сукровицы. – Такое развлечение бы пропустили…

И тут темную прохладную тишину прорезал до содрогания неприятный звук – нечто среднее между истошным воплем и безумным хохотом. Звук этот пульсировал, усиливаясь, наполняя ночь тошнотворным страхом.

– А я предупреждал, не стоит здесь шуметь… Хотя теперь уже не важно. Это приветствие кровяного червя – все слышали, я полагаю? – ар-Раби стер пот и кровь со лба.

– Что, все так плохо? – спросил орк.

– Как сказать… рассказывают только слышавшие его. Видевших нет. Кто услышал и смог сбежать – те выжили. Остальные…

– Ясно. А почему кровяной?

Внезапно все четверо почувствовали резкий запах полыни. В круге света показалось плавно льющееся по песку тулово, не отмеченное ни подобием головы, ни конечностями, все ровно багрового цвета, сочащееся мутной кроваво-красной жидкостью. Размеры даже этого видимого куска внушали нешуточное почтение.

– Хэлдар, тебе стоит поторопиться. – Сыч кивнул в сторону зарослей. – Какое-то время его удержим мы, потом колючки. Как с ними будешь справляться ты – уж не знаю, спой им, что ли… Да не стой ты столбом. Уходи.

– Нет. – Эльф покачал головой, облизнул пересохшие губы, поудобнее перехватил рукоять меча. – Нет. Моя кровь не краснее твоей, брат.

– Знаю. Но тебя, возможно, еще ждут.

Коротко вскрикнул ар-Раби – протянувшиеся по песку струйки крови червя добежали до его ног и мгновенно вытянулись тонкими жгучими струнами, оплели голени, стискивая, прожигая кожу, стреноживая. Отсеченные ножом, кровяные сгустки падали на песок и спешили вернуться в выпустившее их тело, и вновь потечь, извиваясь и шипя, к желанной добыче. Через несколько минут стало ясно, что не случайно среди видевших кровяного червя не было ни одного выжившего. Струйки крови все прибывали и прибывали, они взвивались в воздух нитями жгуче-липкой паутины, падали на плечи и захлестывали шеи… Воздух вокруг обороняющихся сгустился, наполнился тяжелым гнилостным запахом мертвой плоти, возомнившей себя живой. Мало-помалу путники стали отступать в сторону зарослей. Кровяной червь давил на них, не давая ни малейшей возможности пробиться к тяжелому тулову, порождавшему ядовитые нити.

– Хэлдар! – рявкнул орк. – Ты что же, оцарапаться боишься?

– Правее. – Со свистом выдохнул эльф, оглянувшись назад. – Нам правее.

– Что? – Арколь из последних сил удерживал чистым пространство над головами, рассыпая режущие искры; он был бледен, обильный пот наступающего бессилия стекал по вискам – пустыня оставила ему совсем немного сил для подобных упражнений.

– Я вижу тропу. Она прямо за нами… – и эльф спокойно шагнул в неимоверное переплетение колючих подергивающихся ветвей. – Быстрее.

Последнее было излишним – задерживаться не собирался никто. Стараясь идти за эльфом след в след, путники один за другим шагали в заросли, на ходу стряхивая, срезая с себя кровавые нити. Червь тоже поспешил за ними, но, не имея ни глаз, ни их подобия, тут же напоролся на шипы длиной с добрую саблю и столь же острые. И остановился.

Они шли, как могли быстро, насколько позволяли иссеченные ноги и боль от тонких, длинных ожогов; впереди неслышно шел Хэлдар – почти не веря собственным глазам, он видел то, чего не замечали остальные – едва заметную, слабо светящуюся тропу под ногами. Она вела их сквозь заросли, позволяя оставаться целыми и невредимыми. Вела хитро, сглаживая повороты и минуя развилки, мало того, что безопасная – она была еще и быстрой.

– Ну, вот и пришли.

Все четверо, один за другим, вышли на открытый воздух. Впереди совсем близко неясно темнели очертания деревьев, слышался шум воды, ветерок донес не с чем не сравнимый запах свежей зелени. На усталых, измученных путников повеяло неясной, беспечальной благодатью, вроде той, которую дарят ранние осенние сумерки – все неотложные и важные дела закончены, отдыхай, живущий, набирайся сил… Тихо, умиротворяюще шелестела листва, шелково перешептывались мягкие травы у них под ногами, звезды заглядывали в зеркало маленького озера, а по берегам его уже начинали раскрываться бутоны ночных лилий, выпуская облачка серебристой пыльцы, пахнущей молодым льдом.

– Оазис… – еле слышно прошептал ар-Раби, хватаясь за орка, чтобы не упасть. – Хэлдар, во имя всех богов, почему ты не вел нас с самого начала?!..

 
Песнь Мастера
 
 
Я хочу быть.
Львом, мотыльком,
Светом и тенью,
Птицей и рыбой,
Стрелой и мишенью,
Старцем, юнцом,
Мудрецом, дураком,
Бурной рекой
И надежным мостом.
Я хочу жить.
Видеть, терпеть, ненавидеть и драться,
Ждать, вспоминать, засыпать, просыпаться,
Верить, любить, отдавать, принимать
Хлеб преломлять и девиц целовать…
 

…В мире, дитя мое, нет ничего более постоянного, чем то, что все изменчиво. Я так думаю, что ты уже поняла это – на горьком личном опыте; беда только в том, что люди быстро забывают такие уроки или вовсе не осознают их… и тебе придется постигать эти вечные истины снова и снова. И хотя Адхара всегда говорил, что повторение суть мать учения, мне жаль тебя… ибо уж очень болезненны ваши уроки.

Так вот, если случалось такое, что, несмотря на все старания Драконов разогнать пустой воздух Междумирья, Мироздание вдруг застывало в опасном равновесии, – именно тогда в одном из Драконов просыпалась жажда перемен. Он понимал, что исчерпал себя как перводвигатель и строитель врат, и осознавал готовность принять девятую ипостась – стать Мастером, уйти в жизнь. Это решение не было вынужденным, хотя само Мироздание, не терпящее пустоты и постоянства, инициировало его; нет, любой истинный Дракон был счастлив, услышав в себе голос девятой ипостаси.

И он уходил, покидал восьмерку, оставляя преемника. И открывал глаза уже в каком-то из бесчисленных миров, оглядывался с любопытством, брал в руки посох, или меч, или перо, или погремушку – это зависело от воли случая – и отправлялся в путь познания жизни. И как только новый Мастер делал первый шаг, все остальные Мастера, застывшие в нетерпеливом и беспокойном ожидании в самых дальних краях Мироздания, выдыхали с облегчением и возвращались к своим делам. Они терпеть не могли равновесия, оно действовало на них как зудение комара. А первые шаги Мастера были именно тем едва заметным колебанием, вслед за которым обычно следуют великие перемены.

…Еще не спишь? Давай, я поправлю плащ, тебе нельзя мерзнуть. К утру вода спадет, мы спустимся с крыши и я отнесу тебя к воротам монастыря, там найдется, кому о тебе позаботиться. Ну, слушай дальше.

Если Мастер умирал – а это случалось даже с ними – то вся полнота памяти оставалась с ним, когда он просыпался уже в другом мире. Впрочем, ему было совершенно необязательно умирать, чтобы переменить место обитания, он был волен войти в любой из миров, закрытых или открытых, неся с собой то, что кратко живущие называют волей судьбы. Мастер узнавал эту самую судьбу, какие бы обличья она не принимала – короля, мага, воителя… или беспомощной девчонки, барахтающейся в ледяной воде наводнения. Его делом было… ну, например, вытащить уже захлебнувшуюся девчонку, растереть шерстяной рукавицей, закутать в плащ и переждать рядом до утра, чтобы ей не было страшно и одиноко; а чтобы она не так скучала, рассказывать ей сказки…

Странствия Мастера длились целые эоны времени, но бесконечными все же не были. Наступал момент, когда он, познавший все в мире, становился готов стать самим миром. Он принимал последнюю смерть в одном из обличий, и вместо нового пробуждения возвращался к своей прежней драконьей ипостаси – становился Темным Драконом. Не Черным, не Бесцветным – именно Темным, чья темнота поглощает все цвета, как поглощает мать-земля тела умерших. Размерами он превосходил своих Истинных собратьев так же, как они превосходят обычную виверну. Темный Дракон удалялся подальше от обитаемых миров, и обретал покой. Он спал и грезил о всех чудесах жизни, которым был сам свидетель, и о тех, время которых еще не пришло. И он исчезал, истаивал, рассыпался во прах, и мельчайшие частички этого праха великий Ветер нес и рассеивал в легком воздухе Междумирья, наполняя его и избавляя от пустоты. Все, что только было в Мироздании, все было создано из праха Темных Драконов. Ну вот, ты и уснула наконец…

– Не-а… – она разлепила пересохшие губы, облизнула их. – Какая интересная сказка. Только очень сложная. Спасибо тебе…