Читать книгу "Стормберги"

1961 год

 
Птичек бодрых и весёлых слышно трель-трель-трель,
И подснежниками луг белил апрель-прель-прель,
И девчонки шляпки новые надели…
 

Карин подпевала мелодии, доносившейся из радио. Постоянный водоворот звуков и огней, гул голосов и урчание машин, фонари на улице и неоновые вывески: «Тюло» – освещенные окна, разливавшие тепло и яркие краски по тротуару и парковкам. Бензозаправка «Нюнэс» с четырьмя колонками и мастерской. Универсам Вайно и Юханссона с привозными товарами на любой вкус. Карин покупала карамельки в киоске Калле Бумана, рядом с которым стоял большой пластмассовый рожок мороженого. В магазине тканей она проводила ладонью по отрезам, бродила по спортивному магазину и скобяной лавке, где продавали инструменты, гвозди, санки, червей для рыбалки, посуду и бытовую химию. С интересом заглядывала через большие окна в парикмахерскую, обувную мастерскую и телеграф. Полиция, почта, банк, библиотека! Кафе, церковь, а еще Народный дом – больше, чем церковь в Калтисе. Целый дом для народа, почти что дворец, все для развлечений и созидания. Кинотеатр, театр, танц-

площадка. Карин старалась ходить туда как можно чаще.

В последний год она часто бывала в Мессауре, о чем не знали ни тетя Агнес, ни другие Стормберги. У Карла появилась собственная комната в бараке для служащих, Карин помогала ему вешать занавески и раскладывать коврики, привинчивать вешалку для полотенец и перекрашивать буфет. Но самой перебраться сюда по-настоящему – совсем другое дело. Не прятаться, не красться, а смело идти по улице среди бела дня.

Ее собственная комната находилась в рабочем бараке номер 30 и не имела окон. Карин это не волновало. Зимой все равно всегда темно, а летом солнце светит день и ночь, приходится закрывать окна плотными занавесками, чтобы заснуть. Кухонные плиты за стеной согревали комнату, делая ее теплой и уютной. Вешалки у Карин не было, вместо этого она прибила на стене в ряд несколько гвоздей, куда вешала платья, пальто и юбки на плечиках. А о занавесках ей, стало быть, и беспокоиться не пришлось.

Наступила весна, дни становились все длиннее. У подножия горы Стормбергет по-прежнему лежал слой снега в метр толщиной, но солнце выпускало свои острые лучи и каждый день превращало наст в серую кашу. Как пела Сив Мальмквист:

 
Апрель, апрель, что нам теперь ушедшая зима,
Апрель, апрель, ведь ты пришёл и сводишь нас с ума! [5]5
  Перевод А. Алешина.


[Закрыть]
 

Карин работала под началом поварихи по имени Свеа. То была рослая и грузная женщина, вдова лесосплавщика из Эльвбю. Все ее четверо взрослых детей перебрались южнее, о них она упоминала исключительно редко. Она вообще нечасто говорила о чем-то еще, кроме работы.

«Почисть картошку, два ведра».

«Помой чугунную сковородку, мне она нужна для эскалопа».

«Экономь мыло, оно не бесплатное».

В таком духе.

Каждое воскресенье она ходила в церковь и рыдала в вышитый платок. Карин никогда не спрашивала, почему она плачет, хотя они часто сидели рядом. Братья Стормберги в церковь ходили только в виде исключения. Всячески избегали Большого Нильса, который был церковным старостой. Когда он проходил мимо, собирая пожертвования, Карин казалось, что он улыбается ей как-то по-особенному в знак того, что они в прошлом соседи. Когда пели псалмы, от его звучного тенора дрожали стекла.

Он точно не мог быть самим дьяволом, ведь дьявол не служит Господу.

Уже на второй день работы Карин заметила на площади необычную девушку. Саму ее послали в магазин за солью, когда девушка вышла из магазина, ступая по снежной жиже в туфлях, словно сошедших со страниц модного журнала. На ней была юбка ниже колен, такая узкая, что ей приходилось пробираться между сугробов и куч льда малюсенькими шажками. Казалось, ноги у нее голые, но сзади виднелся идеально прямой шов. Нейлоновые чулки! Карин никогда не видела их вживую. На девушке была узкая кофточка, под ней джемпер такого же цвета, волосы уложены в прическу «французский твист». Она была чуть старше Карин и, похоже, направлялась к киоску – немалое расстояние при таких условиях.

– Тебе помочь? – крикнула Карин, опасаясь, что девушка упадет и разобьется насмерть. Она казалась такой хрупкой.

Девушка рассмеялась.

– Спасибо, не надо. У меня большой опыт хождения на каблуках.

Карин невольно провожала ее глазами, пока та шла через всю площадь. Действительно, ни разу не упала!

В субботу они встретились снова, на танцах в Народном доме. Карин пришла туда с Карлом, а девушка – под руку со своим женихом по имени Гуннар. На этот раз на ней были туфли на еще более высоких каблуках и юбка-колокол, лак на ногтях, помада на губах.

– У тебя нейлоновые чулки, – сказал Карин, глядя на ее ноги.

– «Мисс Нивелла», – ответила девушка и протянула руку. – Меня зовут Сив.

Никогда раньше никто не здоровался с Карин за руку. Заколебавшись лишь на секунду, она пожала протянутую ладонь.

– Ты красивая, – сказала Карин.

– Да ладно, – засмеялась Сив. – Я притворяюсь. Это все могут. И ты тоже, если захочешь. Как тебя зовут и где ты работаешь?

– Карин, – ответила Карин. – Помощницей повара в бараке номер 30.

Сив причмокнула накрашенными губами.

– На работе это будет трудновато, но на танцах ты сможешь быть красивой. Приходи ко мне в следующую субботу, я уложу тебе волосы.

С этого все началось, да так и пошло.

Сив была из Стентрэска, училась в муниципальном профессиональном училище в Эльвбю, где изучала экономику, освоила стенографию и машинопись, а также профессию продавщицы, – это был годичный курс в здании неподалеку от железной дороги. В том же здании обучались и мальчики, там Карл выучился на сварщика. Вот уже два года Сив работала секретарем в церковной канцелярии. Она очень интересовалась фасонами и модой, а ее мама держала магазин одежды в Стентрэске. Но она готова была обсуждать и те вопросы, которые волновали Карин после посещения библиотеки: в антологии «Молодые либералы» Карин нашла эссе под названием «Условное освобождение женщин». Она начала читать его, потому что оно было написано Эвой Муберг, дочерью Вильхельма Муберга, написавшего серию романов «Эмигранты», но речь там шла совсем о другом. Эва Муберг выступала против представлений о «двух ролях женщины», настаивая, что у женщины есть только одна – «человеческая роль». Автор писала о том, как женщине приходится постоянно балансировать на канате: работать, производить на свет детей, следить за домом и к тому же быть привлекательной для мужчин.

– Не понимаю, что плохого в том, чтобы быть привлекательной, – сказала Сив. – Что, уже и ноги побрить нельзя?

– Мне кажется, она хотела сказать, что мужчина должен помогать по дому, если женщина работает, – ответила Карин.

– Да неужели так трудно помыть несколько тарелок и вытереть пол? – удивилась Сив.

Карин подумала, что Сив за свою жизнь вымыла не так много тарелок, ведь у ее родителей была прислуга.

А Сив поправила шпильку в своем твисте и вытащила новый экземпляр журнала «Дамский мир». Весь номер посвящен французской моде: все такое красивое, мягкое, женственное. С обложки на читателя загадочно смотрела женщина в светлой шляпке и белых перчатках. Однако внимание Карин привлекла надпись мелким шрифтом над головой у женщины: «НАДЕЖДА – НАША ПОДРУГА – новый шведский роман с продолжением о проблемах современной молодежи».

Они были такие разные – и все же многое их объединяло. В Мессауре жили в основном мужчины, некоторые привезли с собой семьи. Дети были маленькие и сопливые, а девочек-подростков – по пальцам пересчитать.

И Карл с Гуннаром тоже подружились.

Каждый день, после того как первая смена пообедает, у Карин выпадало полчаса свободного времени, чтобы присесть и поесть. Она взяла за правило брать газеты, отложенные рабочими, и читать во время еды – «Норрботтенс-Кюрирен» и «Норлендска сосиалдемократен». Некоторые наиболее радикально настроенные рабочие читали «Норшенс фламман», но эти газеты Свеа тщательно собирала и сжигала в железной печке, так что Карин не успевала до них добраться. Поначалу она читала в основном комиксы на предпоследней странице: про Карла-Альфреда и медвежонка Расмуса, а также про Вильмера Тринадцатого в одной газете, в другой – про Дракона и Петера Фалька и «Лил Эбнер». Там была и программа передач радио, и даже программка телевидения. Ближайшая телевышка находилась в Шеллефтео, до Стентрэска сигнал не долетал. Но ходили слухи, что в Эльвбю тоже поставят вышку – тогда и в Мессауре можно будет смотреть телевизор. Вокруг было столько объявлений о продаже антенн и телевизоров: в Центральном универмаге Стентрэска можно было купить 23-дюймовый аппарат «Грандиоз» за 1465 крон, включая ножки. Головокружительна сумма! Но зато можно будет выбрать из двух эксклюзивных отделок: тик или красное дерево.

А над лесами и горами у Северного полярного круга вовсю светило солнце, слепило людям глаза даже в полночь. На Троицу Сив с Гуннаром объявили, что назначена дата свадьбы.

О, это прекрасное головокружительное время!

Мать Сив была против, что создавало некоторые проблемы.

Сив не достигла совершеннолетия, для вступления в брак ей надо было получить официальное разрешение, но его выдавали только с согласия родителей или опекунов. Отец Сив не имел по этому поводу никакого мнения, а вот мать упиралась.

Гуннар Юханссон, правда, служащий, но с очень средней зарплатой и уровнем притязаний. К тому же молодые настаивали на том, чтобы венчаться в церкви в Мессауре – подслеповатой деревянной лачуге посреди леса. Матери виделась церковь в Стентрэске, вмещавшая до четырехсот человек.

– Но ведь все наши друзья здесь! – плакала Сив, и в конце концов все получилось, как она хотела. Так чаще всего и выходило. Оба родителя согласились подписать заявление, и разрешение на заключение брака было получено. К тому же Сив заявила, что намерена продолжать работать, хотя она и выходит замуж. Правда, после венчания на мужчину возлагалась обязанность содержать жену, но жена вдохновилась новыми временами и разговорами о независимости женщин. Она хотела сама зарабатывать себе на жизнь, охранять свою свободу.

– Любовь побеждает все, – говорила Сив, и Карин знала, что так и есть.

Свадьба получилась роскошная. На невесте было платье цвета слоновой кости из натурального шелка, на женихе фрак: такие наряды в Мессауре встречались нечасто.

Карин была свидетельницей со стороны невесты, Карл – свидетелем со стороны жениха. Отмечали в Народном доме – бурное веселье продолжалось далеко за полночь, но внезапно прервалось, когда явился Большой Нильс Лонгстрём, ночной сторож, и отключил свет во всем здании.

На болоте Кальмюрен созревала морошка.

Однажды в выходные они поехали собирать ягоды – с ведрами, палаткой и спальными мешками. Уже к вечеру субботы они наполнили несколько ведер, которые поставили в ряд между палатками.

Ночью пришел медведь и перевернул все ведра.

Свободными вечерами парни обсуждали железный занавес, холодную войну и гонку вооружений. Для Карин в этом не было ничего нового, ей прекрасно помнилось грибовидные облако над Стентрэском, но такие разговоры заставили ее внимательнее читать газеты во время перерыва. Тревога по поводу советской угрозы. Дискуссии о том, стоит ли Швеции и Финляндии вместе вступать в оборонительный союз – НАТО. Президент Кекконен отправился обсуждать этот вопрос в США, а вернувшись, заявил: «Цель моей жизни заключается в том, чтобы реализовать политику нейтралитета Финляндии. Если я потерплю неудачу в выполнении этой задачи, то добровольно уступлю этот пост тому, кто справится с этим лучше меня».

Вечера становились темнее, воздух холоднее. Карин чистила картошку и мыла тарелки. Иногда они вместе с Карлом пели на танцах в Народном доме: «Hit the road, Jack, and don’t you come back any more». После школы Карин продолжила учиться заочно, закончила курсы английского и умела правильно произносить все слова. «I’m gonna knock on your door, ring on your bell. Who put the bomp in the bomp, bomp, bomp…»

Обсерватория в Кируне зарегистрировала еще один ядерный взрыв в атмосфере, произведенный Советским Союзом: сейсмограф начертил кривую, перекрывающую весь спектр. Это означало, что взрыв произошел на высоте в двадцать миль. Куда делось пылевое облако, никто не знал – вероятно, оно настолько распылилось в атмосфере, что радиоактивные частицы не грозили выпасть именно на Швецию. По крайней мере, союз гражданской обороны анонсировал лекцию «Испытания ядерного оружия и их последствия». Выступали полковник Гуннар Хенриксон и главный врач уезда Юхан Хенрикссон. Судя по всему, они не были родственниками – фамилии у них писались по-разному. Приглашались широкие слои общественности, вход бесплатный.

Карин продолжала листать газеты.

Новый «Форд Консул» с дисковыми тормозами стоил 8990 крон, однако это без налога с оборота и стоимости доставки.

Гуниллу Брунстрём, девушку из Будена, выбрали «Мисс Фестис 1961», о ней говорили, что она «жуть как хороша». Она гордо смотрела в объектив фотоаппарата – ведь участницы конкурса приехали со всего Норрботтена. А вот в борьбе за звание Люсии [6]6
  Девушку, возглавляющую шествие Св. Люсии 13 декабря, обычно выбирают всеобщим голосованием.


[Закрыть] Норрботтена победила кандидатка номер 8, Ингегерд Крук из Каликса. Рядом располагалась заметка о вдове, которая поскользнулась, попала под автобус и погибла.

А потом солнце ушло за горизонт, наступила полярная ночь. Синий час казался таким невероятно синим. В самый короткий день года, когда и дня как такового не было, Карл и Карин шли в темноте по улице в сторону рабочих бараков. Они были в толстых варежках и крепко держались за руки, с каждым выдохом вокруг лица танцевали белые эльфы. Внезапно Карл остановился посреди дороги, Карин удивленно повернулась к нему.

– Давай поженимся, – сказал Карл. – Прямо сейчас.

Она рассмеялась, он крепко обнял ее, положив ладони ей на поясницу. Между ног у нее запульсировало. Она уткнулась носом ему в шею, от него пахло одеколоном и шерстяным шарфом.

– Давай, если хочешь, – ответила она. – Пойдем к пастору прямо сейчас?

Он поцеловал ее, глубоко и страстно, его язык скользнул по ее зубам.

– Прямо сейчас.

Летом ей должно было исполниться пятнадцать.

– А колечко? – спросила она. – Где же оно?

Он стянул с нее варежку, взял прядь ее волос и накрутил ей на безымянный палец левой руки.

– Золото и бриллианты, – сказал он.

– Нам придется сперва получить разрешение, – ответила она и посмотрела на звезды. С Северного Ледовитого океана прилетело северное сияние и разлилось по всему небу. Взгляд Карин упал на табличку с названием улицы, где они остановились. Баквеген.

– Отец может заупрямиться, – проговорил Карл. – А мне до совершеннолетия еще три года.

– Он у тебя такой добрый, – сказала Карин. – Наверняка согласится.

«Вот с тетушкой Агнес все будет похуже», – подумала она, но вслух ничего не сказала.

– Я хочу быть с тобой навсегда, – сказал Карл.

Звучали рождественские песни. Вся семья Стормбергов отмечала Рождество в квартире Агнес на Кварндаммсвеген в Стентрэске – помимо Карин собрались все три брата, Густав, Турд и Эрлинг, а также коллега Густава Ларс-Ивар Пеккари, который происходил из Тэрендё, и родни у него в этих местах не было.

Для Карин канун Рождества прошел как во сне. Она помолвлена, скоро выйдет замуж. Пока Густав читал отрывок из Евангелия, она крутила прядь волос вокруг пальца, так что волосы в конце концов спутались и их пришлось перегрызть. Закрыв глаза, представляла себе суженого – его светлые волосы, прекрасные глаза, горячие сильные руки. Что может быть естественнее, чем быть вместе? Они с Карлом как зеркальное отражение друг друга, родственные души, выросшие по разные стороны Лонгвикена.

«Я хочу быть с тобой навсегда».

Карин плохо представляла себе, что такое «получать разрешение». Знала, что надо куда-то обратиться, если хочешь жениться до наступления совершеннолетия. Надо, чтобы тетушка Агнес одобрила ее брак, но это чистая формальность. Нужно только найти подходящий повод поговорить с тетушкой Агнес, рассказать, как обстоит дело. Опекунша все поймет. Настоящая любовь всегда побеждает.

Они ели лютфиск [7]7
  Лютфиск – скандинавское рождественское блюдо из сушеной трески.


[Закрыть] и макали хлеб в бульон от ветчины. Карин получила в подарок новые варежки и книгу «Лотта с Горластой улицы». Как будто она ребенок, а не невеста, которую скоро поведут к алтарю.

Все заснули на матрасах, набитых конским волосом, под ватными одеялами.

Рождественское утро выдалось морозным, все небо было усыпано звездами. В переполненной церкви пахло мокрой шерстью. Предвкушение.

 
Благословен будь, утра час,
Что нам святых пророков глас
Провозвестил – мы внемлем!
И дню сиять, вовек сиять,
Когда господня благодать
Вновь посещает землю!
Стар и млад хвалу поют,
Собираются, идут…
 

Звуки рождественского псалма отдавались эхом от темных окон, заставляя дрожать пламя свечей.

Здесь она будет идти по проходу с букетом, рука об руку с любимым.

В проповеди говорилось о новорожденном Иисусе – и как ангелы сообщили пастухам в полях о чуде.

 
В конюшню я явился
Наутро в Рождество
Господь уже родился —
Там вижу я Его.
 

Из церкви Стормберги возвращались домой все вместе – сплоченной группой посреди людского потока, это давало чувство защищенности.

Но едва Карин повесила пальто на вешалке в прихожей, как тетушка Агнес крепко схватила ее за руку выше локтя и потянула обратно к входной двери. Карин покачнулась и наступила на чью-то галошу.

– Ты знаешь, какие у нас правила в отношении Лонгстрёмов, – тихо, но твердо проговорила тетушка Агнес. – От них ничего хорошего не жди. Держись от них подальше.

Карин пыталась высвободиться.

– Это неправда, – попыталась она возразить. – Все совсем не…

– Ходят слухи, – отрезала тетушка Агнес. – О тебе и мальчишке Лонгстрёмов. Это должно прекратиться.

Карин сделала вдох, собралась с духом. Она не планировала рассказывать прямо сейчас – ей хотелось, чтобы все было по-другому, но…

– Если ты свяжешься с этим Лонгстрёмом, то ты больше не наша.

Слова Карин застряли в горле, не смогли сорваться с языка.

– Будешь ходить с ним, мы перестанем тебя поддерживать, – продолжала тетушка Агнес. – Ты поняла, что я сказала? Разом вылетишь отсюда, как миленькая.

«Ну так давай! – хотелось Карин крикнуть ей. – Выгони меня из дома! Мы и без вас не пропадем!»

Но тетушка Агнес уже развернулась и ушла обратно в квартиру. Карин слышала, как та, пощелкивая языком, выкладывает в тарелку хрустящие хлебцы.

От входной двери тянуло холодом, но Карин осталась стоять в прихожей. Обернула вокруг пальца локон.

Стормберги им не нужны. Карин знала, что существует «стокгольмский брак». Поначалу не требуется никакого венчания. Карл устроится сварщиком где угодно. И она может чистить картошку в любом другом месте. Жилье, учеба, будущее. Все разрешится, если только они будут вместе.

Она погладила пальцами свой локон.

Золото и бриллианты.

В промежутке между Рождеством и Новым годом Сив и Гуннар переехали в маленький домик на улице Нюбюггарвеген. В последний день старого года они созвали гостей, чтобы отметить новоселье и Новый год. Там были фаршированные огурцы и алкогольный пунш, из граммофона доносилась музыка. Мебель была современная, только что распакованная, закупленная в недавно открывшемся магазине Блума в Питео: книжная полка, кресло «летучая мышь», тиковый журнальный столик.

Посреди всех этих новых вещей Карин засмущалась, боясь что-то запачкать или испортить (они казались ей такими хрупкими и неустойчивыми). Но Карл смеялся и пил с друзьями, положив руку ей на плечи. Она почувствовала, что ей нехорошо.

– Знаешь, я, пожалуй, пойду домой, – шепнула

она.

Он бросил на нее встревоженный взгляд.

– Что с тобой? Ты заболела?

Она улыбнулась ему, чмокнула в щеку.

– Да нет, просто немного устала.

– Я провожу тебя.

– Нет-нет, оставайся с ребятами. Увидимся после Епифании [8]8
  Епифания (Богоявление) – 6 января.


[Закрыть].

Между тем на улице стало еще холоднее. Трескучий мороз, градусов тридцать. На небе сияли звезды, но от луны остался лишь узенький серпик. Улица была длинная, а дом Сив и Гуннара находился в самом дальнем конце. По случаю праздника Карин надела нейлоновые чулки, которые дала ей поносить Сив. Из желания казаться красивой она отказалась от брюк и теплых подштанников и теперь замерзла так, что зубы стучали.

Позади нее зазвучал нарастающий рев двигателя. Пропуская машину, она в своих лучших туфлях отошла к самому краю, где горой лежал счищенный снег. Пикап «Вольво» ночного сторожа притормозил и остановился рядом с ней. Опустилось стекло.

– Что случилось, дружочек? Ты, кажется, совсем замерзла?

Тепло из салона машины окутало ее, словно шарф.

Ей было так плохо, что она даже не смогла ответить.

Большой Нильс перегнулся через пассажирское сиденье и открыл дверь машины.

– Садись скорее, девчонка, пока не замерзла насмерть. Что за глупости такие – разгуливать по морозу с голыми ногами?

Теперь и на ее ноги и руки подуло теплом.

Она заколебалась лишь на секунду. «Лонгстрёмы – сам дьявол».

– Давай отвезу тебя домой. Ты живешь где-то в рабочих бараках?

Она кивнула, взялась за ручку и залезла в салон машины.

– В тридцатом, – сказала она.

Большой Нильс переключил передачу и рванул с места. Поток теплого воздуха из вентилятора овеял ее замерзшие посиневшие ноги, она перевела дух.

– Так лучше? – спросил Большой Нильс.

Она кивнула, улыбнулась. Ее будущий свекор, дедушка ее детей.

Он ответил на ее улыбку.

– Отлично. Мне надо только проверить здание администрации в Калтисе. Это займет не больше минуты. Потом отвезу тебя домой.

Закрыв глаза, она облегченно вздохнула, подавив тошноту.

Большой Нильс свернул влево на Калтисвеген, понесся прочь от поселка. Карин почувствовала, как от легких покачиваний машины расслабляются спина и ноги. Через несколько минут машина подъехала к длинному зданию, темный силуэт которого четко выделялся на фоне леса.

– Подожди здесь, я сейчас вернусь.

Он отключил двигатель, перегнулся через нее, чтобы добраться до бардачка, коснулся рукой ее бедра. Карин вздрогнула.

– Я случайно, – произнес он, открыл бардачок и достал большую связку ключей. Затем вышел, захлопнув за собой дверцы машины, отпер входную дверь длинного здания и скрылся из виду.

В салон тут же проник мороз. Ледяные ветра завывали в щелях дверей. Карин откинулась назад, начала засыпать.

Но Большой Нильс все не возвращался. А ведь он сказал, что будет отсутствовать всего минуту. Там что-то случилось?

У Карин снова застучали зубы. Она так жалела, что у нее нет часов.

Вскоре в машине стало холоднее, чем снаружи. Карин принялась топотать ногами по полу, чтобы восстановить кровообращение. Дыхание висело у лица белым облачком, превращаясь в лед на лобовом стекле.

После долгого ожидания – кажется, прошло целых полчаса, или же всего пятнадцать минут, – она открыла дверцу и подошла к зданию. Дверь была не заперта. Она вошла в темный теплый холл, закрыла за собой дверь, перевела дух.

– Нильс! – осторожно окликнула она.

Заметила, что из-за двери далеко вправо по коридору сочится электрический свет, шагнула туда.

В следующую секунду откуда-то сзади протянулась большая рука, зажав ей нос и рот, другая обвила ее за талию. Она хотела закричать, но звук получился тихий и придушенный – не хватало воздуха.

– Тссс! – прошептал ей на ухо Большой Нильс. – Я знаю, что ты хочешь.

Ей удалось приоткрыть рот, его палец попал ей между зубов. Она укусила его изо всех сил, почувствовала во рту вкус крови. Большой Нильс взревел, ударил ее кулаком по голове. У Карин подогнулись ноги. Он поймал ее за подмышки, положил прямо на пол в коридоре. Запустил руку ей под юбку, сорвал с нее трусики и нейлоновые чулки. Она кричала, пытаясь подняться на ноги, но он снова повалил ее, положил руку ей на горло, крепко прижал, так что она не могла вздохнуть. Сознание ускользало, перед глазами все покраснело, потом посерело.

Он убрал руку, Карин стала хватать ртом воздух.

– Ну что, будешь еще орать?

Она почувствовала, как слезы льются ручьем, стекают по вискам, затекая в уши. Он навалился на нее, разжал ее ноги. Когда он проник в нее, боль была адская, но Карин не могла кричать. От его тяжести у нее снова перехватило дыхание. Она отвернула голову набок, чтобы не чувствовать смрада у него изо рта, и тут ее вырвало. Он все дергался и дергался на ней, потом тихо взвыл и замер. Увидел ее рвоту, ударил Карин ладонью по лицу.

– Ну-ка вытирай!

Поднялся на ноги, брюки свисали на лодыжках. Рывком поднял ее за руку и толкнул к двери, за которой виднелся свет.

– Возьми тряпку.

Едва стоя на ногах, она поплелась к двери. Там оказалась небольшая кухня. На кране висела тряпка для мытья посуды. Карин взяла ее, но руки так тряслись, что тряпка упала.

Ей пришлось сходить два раза, чтобы убрать всю рвоту. Она смыла все в раковину. Большой Нильс ждал ее, стоя у входной двери.

– Ну что ж, давай отвезу тебя домой, – сказал он, открывая дверь машины. – Садись.

– Дьявол бы тебя побрал, – сказала Карин и попятилась.

Большой Нильс сел в машину.

– Разве ты не замерзла? Поехали, я тебя отвезу.

Она продолжала пятиться, пока не уперлась в сугроб.

– Ну, как хочешь, выбирай сама, я никого не заставляю, – сказал Большой Нильс и уехал.

Вокруг стояла безмолвная непроглядная ночь. Одну туфлю Карин потеряла, ногой в рваном нейлоновом чулке стояла на заледеневшем гравии. Если она останется здесь, то замерзнет насмерть.

Она закрыла глаза, сделала глубокий вдох. Увидела перед собой его насмешливое лицо. «Ну что ж, давай отвезу тебя домой».

Широко распахнула глаза.

Он сразу сел в машину.

Не запер дом.

Она снова поковыляла к двери, ощущая голой ногой обжигающее дыхание мороза. Дернула за ручку – так и есть. Дверь открылась. Карин шагнула в тепло, закрыла за собой дверь. Расплакалась от облегчения. Провела рукой по стене, нащупала выключатель. Под потолком замигала лампа дневного света. Оглядевшись по сторонам, Карин увидела длинный ряд закрытых дверей. Она двинулась вправо. Комнаты были заставлены архивными шкафами. Справа находились кухня, туалет, маленький кабинет и кабинет побольше.

В маленьком кабинете на спинке стула перед письменным столом висела вязаная кофта. В большом висел на крючке мужской пиджак, в углу стояли галоши. Карин натянула на себя и кофту, и пиджак. Галоши оказались велики. Карин принесла газету, которую заметила в кухне, смяла страницы и набила галоши. Газетная бумага помогает сохранить тепло, это она и раньше знала. Коленки замерзнут, с этим ничего не поделаешь.

Тут раздался звук приближающейся машины. Карин охватила паника. Вдруг он вернулся?

Но машина унеслась прочь в сторону Калтиса. Карин долго стояла, тяжело дыша, чувствуя, как отчаянно бьется сердце в груди.

Она должна выбраться отсюда.

Дорога была темная и скользкая, целый километр. Или даже два. Жгучая боль между ног. Поначалу Карин плакала, но потом заставила себя перестать.

 
«Выбирай сама».
 

Она решила: не ляжет в сугроб и не замерзнет насмерть.

Первый дом, до которого она добралась, оказался бараком, где жил Густав. В некоторых окнах еще горел свет, ведь был канун Нового года, но у Густава и Ларса-Ивара окно было темное. Проскользнув через темный холл, она подошла к их двери, постучала. Ответа не последовало. Она принялась колотить в дверь, но никто не открывал, и тогда она закричала в голос.

Ей открыл Густав, взъерошенный, в полосатой пижаме.

Глаза его округлились, а потом почернели.

И вот она лежала в своей комнатке за кухней. Ноги отмыты от крови и спермы. Шея красная и опухшая. Левая скула исцарапанная и с кровоподтеком, вся спина в синяках. На голове шишка. Слезы кончились – разве что вспоминая о нейлоновых чулках, она снова начинала плакать.

Большой Нильс сидел с Густавом и Ларсом-Иваром в полицейском участке на допросе – по подозрению в изнасиловании. В то время еще действовал закон 1864 года, дополненный, правда, параграфом от 1937 года, однако неуклюжий и морально устаревший. Изнасилование классифицировалось как преступление, но доказать его было чрезвычайно трудно. Уголовное дело заводилось редко, еще реже доходило до обвинительного приговора. Разве что женщина очень сильно травмирована, почти мертва, и к тому же надо было убедить суд, что она никоим образом не способствовала возникновению ситуации.

Большой Нильс не отрицал содеянного.

– Она сама хотела, – заявил он. – Сама села ко мне в машину. На ней почти никакой одежды не было, и она дала мне погладить себя по ляжке. Сама пошла вслед за мной в дом. Разгорячилась и выла от наслаждения.

– Ей пятнадцать лет, – сказал Густав.

Большой Нильс кивнул.

– Возраст согласия, – ответил он. – Я не сделал ничего плохого.

Густав оглядел грубо сложенного мужчину, широкую челюсть, буйную шевелюру. Поговаривали, что в молодости он был хорош собой, но Густав видел только отвратительное животное. Вспоминал женщин, которых тот загубил. Старшую сестру Сару, которую выдали за него замуж, – она упала с лестницы и сломала себе шею. Ингрид, мать Карла, замерзшую насмерть в лесу на горе. Хильму, невесту Турда.

– У нее заметные повреждения, – произнес Густав. – Кровь, ссадины, синяки.

Большой Нильс развел руками.

– Ну да, у нее немного шла кровь, но так бывает с нетронутыми девушками. А еще ее вырвало на пол, так что она, вероятно, была под хмельком. В таком состоянии легко упасть и удариться.

– Пьяная она не была, – сказал Ларс-Ивар.

Густав кивнул на повязку на пальце у Большого Нильса.

– У тебя тоже повреждения? Как это произошло?

Большой Нильс тяжело вздохнул.

– Мне всегда не везло с женщинами, – проговорил он. – Они нанесли мне столько ран. Упрямые, неверные. И ни одна не осталась со мной. Но я никогда не жаловался.

Он поднялся, надел шапку.

– Послушайте, мальчики, – сказал он. – Судьба девчонки мне не безразлична. Мне бы не хотелось, чтобы ее имя полоскали в грязи на суде. Но если вы считаете, что это необходимо, исполняйте свой долг, я не буду мешать правосудию.

Сделав несколько шагов к двери, он остановился и обернулся. Посмотрел на них, переводя взгляд с одного на другого.

– Как там с этим делом, содомия уже не считается преступлением? Но в психушку за нее по-прежнему сажают?

Надев перчатки, он вышел, осторожно прикрыв за собой дверь.

Густав и Ларс-Ивар долго сидели, глядя ему вслед. Большой Нильс был прав, гомосексуализм считался диагнозом.

– Отведем девочку в амбулаторию? – спросил наконец Ларс-Ивар.

Густав сжал кулаки.

– Из-за чего? Из-за шишки и пары синяков?

– Чтобы зафиксировать повреждения.

Густав посмотрел в окно. Стоял вечер, синий час уже миновал. В темноте угадывались очертания сухого русла реки, позади нее темнела гора Стормбергет.

– Думаю, надо поговорить с Турдом и Эрлингом, – произнес он.