Читать книгу "Постоянство хищника"

– Трофей.

– Тогда почему именно птица? – подняла брови Торранс. – Он делал это снова и снова. Птица что-то для него значит.

– Тут я пас.

– Думаете, он забрал головы?

– Да, они символизируют девушек, которые…

И тут у Людивины сложились все данные. Колени подкосились, участилось дыхание.

– Третья ДНК, – прошептала она.

Заинтригованная Торранс подошла к ней.

Людивина повернулась к безымянной мертвой женщине, рядом с которой только что сидела, и выдохнула:

– Я знаю, где птичьи головы!

14

Доктор Гаспар Буске перестал спать.

С годами неспособность погружаться в сон одолела его. Он ложился из принципа, но не делал вид, что засыпает. Брал книгу, блок стикеров, карандаш и накрывался одеялом, будто задергивал занавес, чтобы показать: теперь только чтение и ничего больше. Он отмечал любимые места, наклеивал желтые листочки на страницы, которые хотел потом перечитать, хотя знал, что с течением лет шансов становится все меньше. Его библиотека заполнялась книгами с желтыми хребтами, которые не принесут никакой пользы, разве что после его смерти племянники потратят несколько часов, пытаясь выяснить природу закладок, и в лучшем случае рискнут прочесть некоторые фрагменты из тех, что хотел выделить дядя. Его наследием станут чужие слова.

Чтобы выжить, Гаспар проводил микрорегенерацию. Он периодически закрывал глаза на пятнадцать-двадцать минут, и это помогало держаться. Старея, он худел, хотя и без того не был жирным, а в остальном чувствовал себя неплохо. Его волосы поседели, но в этом нет ничего исключительного для мужчины пятидесяти пяти лет, – в конце концов, это случается и с очень хорошими людьми, говорил он себе. Окружающие утверждали, что он стал похож на Макса фон Сюдова. Гаспар не знал, о ком идет речь, но воспринимал сравнение как комплимент.

По правде говоря, его беспокоил только собственный взгляд. Печальный. Сносившийся. Не от недосыпа, нет, в этом он был уверен. И точно не от слов, над которыми его сетчатка трудилась до изнеможения. Что ни говори, а слова позволяли ему побыть наедине с собой под конец дня. Или, как он любил говорить своим помощникам, «под конец дна».

Дело было в смертях.

По долгу службы ему приходилось смотреть на морщины трупов, и на глаза лег груз смерти. Такой диагноз поставил себе доктор Буске.

В половине первого, несмотря на тяжелый день, Гаспар лежал на походной кровати в высокой палатке, где ему устроили импровизированный кабинет. Максимально близко к полю боя, как хотели они с генералом де Жюйя. Эффективность превыше всего. Он надел на лоб одну из этих удобных светодиодных ламп и читал сборник рассказов «Нокемстифф» Дональда Рэя Поллока, потрясающего представителя современной американской литературной сцены.

Сочные рассказы о настоящей сельской Америке, такие искренние, глубоко тревожащие душу, завораживали его. И тут кто-то поскребся в палатку. Люси Торранс и Людивина Ванкер.

Им не пришлось долго уговаривать доктора слезть с раскладушки, чтобы отправиться в передвижную лабораторию.

В этот час шахта казалась еще внушительнее. Массивная, с размытыми очертаниями, словно оторвали лоскут ночи и укоренили здесь, на загадочной вибрирующей земле. Вдалеке на востоке, у моста, два жандарма охраняли въезд, за ними светили фарами фургоны журналистов, жаждавших информации, даже когда ничего не происходило. Буске занялся сбором оборудования, а Торранс разбудила двух носильщиков, принеся им кофе. Людивина отправилась предупредить коллег из ПО. Она надеялась, что Ферицци ночует в отеле неподалеку или отправился домой: не хотелось снова становиться объектом его едких замечаний. Только не сейчас. Она подошла к палаткам и уже собралась постучать фонарем по боковой опоре, как вдруг услышала стон. Женский. Кто-то прекрасно проводит время.

Только этого не хватало.

Магали, кто же еще.

Интересно, с кем она? Только не с Сеньоном! И не с Гильемом. Людивина слишком хорошо знала Летицию, чтобы стерпеть такое. А прошлым летом побывала на свадьбе Гильема. Люди их профессии часто на этом спотыкаются. Стресс, потребность в поддержке и нежности, желание успокоиться и очиститься, отвлечься, ощутить жизнь. Что поделать. Поход на сторону – неотъемлемая составляющая их работы. Конечно же, необязательная.

С досады она решила прервать развлекуху и стукнула фонарем по столбику.

Стоны мгновенно затихли.

– Ох, спасибо, добрый человек! – раздался из соседней палатки голос Сеньона.

Через секунду он вышел, голый по пояс, с ветровкой в руках, и слился с ночным мраком.

– Только не говори, что это Гильем, – шепотом попросила Людивина.

– Невиновен, ваша честь! – заявил тот, вылезая на улицу следом за темнокожим великаном. – После такого дня и без того уснуть непросто, а тут это…

– Простите, – задыхаясь, произнесла Магали из палатки.

Значит, с ней Франк. А он в процессе развода. Ладно, ему можно, подумала Людивина и жестом позвала коллег за собой.

– Надеюсь, желудок у вас пустой. Пошли.

Она провела ладонью по тенту палатки и сказала:

– Пока, ребята, можете продолжать!

В конце концов, любовь и смерть всегда идут рука об руку; не стоит транжирить шансы, которые тебе дарит Купидон.

Доктор Буске поднял одно из тел на секционный стол в передвижной лаборатории. Лампа осветила несчастную девушку, которую только что извлекли из чехла для транспортировки трупов. Одежда прилипла к тощим конечностям. Весь жир и жидкости давно испарились, осталась только пергаментная кожа на иссохших мышцах.

Воротник и узор блузки, как и туфли, отсылали к 1970-м, возможно, к началу 1980-х. Людивина не слишком хорошо разбиралась в моде, чтобы определить точно.

На девушке была плиссированная юбка, поэтому доктор Буске ее и выбрал. Проще снимать, чем брюки.

При обычных обстоятельствах он поместил бы тело в томограф огромной прозекторской в НИИ криминалистики в Понтуазе, чтобы получить общее представление до вскрытия. Инородный предмет сразу бы заметили, это куда проще, чем искать визуально, особенно если тело в таком состоянии. Сейчас ситуация была иной: институт далеко, а ответ нужен быстро. Пришлось обходиться подручными средствами, вернувшись к традиционным методам.

Судмедэксперт надел халат и защитное снаряжение, знаком велел остальным отойти, чтобы свободно двигаться вокруг стола, сделал несколько фотографий и начал поднимать юбку. Осторожно. Обнажил узенькие серые лодыжки. Потом икры, вернее, их отсутствие. Все исчезло, остались два лоскута растрескавшейся кожи, доходящие до узловатых коленей. Кость практически торчала наружу. Гильему стало не по себе, он отошел и сел на табурет на колесиках.

Буске взял щипцы и флакон, склонился над телом, собрал нескольких высохших насекомых, застрявших в складках юбки, и положил в контейнер. Затем продолжил раздевание, пока в бледном свете лаборатории не обнажилась промежность.

Все тяжело сглотнули. Это было мучительно. Из-за девушки. И потому, что увиденное навсегда останется в памяти. Никто не забудет. Время от времени эта картина будет всплывать перед глазами. Остается только надеяться, что не во время секса…

Темные волоски выглядели странно живыми, как будто их защитила одежда. Буске внимательно изучил гениталии и покачал головой:

– Нет, ничего не вижу. Но давайте проверим.

Он взял вагинальный расширитель и опустил лампу, чтобы лучше видеть. Но ввести инструмент не удалось. Доктор попытался снова, но половые губы были запечатаны временем и мумификацией. Он смазал их лубрикантом и повторил попытку.

Каждая секунда этого действия, каждый звук врезались в память. То, что происходило там, у них на глазах, не было обыденным. Напротив, это было необратимым. Еще одно потрясение в длинной череде их бесконечных травм.

Я не обесцениваю. Я не закрываюсь.

Людивина стиснула зубы от жалости к убитой.

Зеркало проникло во влагалище с жутким звуком, заставившим ее сжать кулаки. Доктор нажал на расширитель, и стенки раздвинулись с горестным скрипом. Он тут же отпрянул, несказанно удивленный. Взяв фотоаппарат, сделал несколько снимков крупным планом.

При каждой вспышке в коричневой плоти высвечивалось ущелье с бороздками и упиралось в угольно-черную пелену, которая не давала разглядеть остальное.

Буске вздохнул и начал извлекать длинным пинцетом все еще пушистую птичью голову. Клюв, на который попала смазка, блестел как живой.

– Боюсь, вы правы, – сказал он Людивине. – Вот источник третьей ДНК на этих бедняжках.

Она встретилась взглядом с Торранс и угадала, о чем та думает.

Почему птица? Что она значила для убийцы? Ответ вряд ли тривиальный. Птица – ключ.

К его искаженной психике. К его личности.

15

Экран смартфона светил в лицо, и голова отбрасывала тень на палатку. Вьющиеся пряди волос покачивались в такт движению пальцев по маленькой клавиатуре.

Уснуть Людивина не могла.

Ей нужно было поговорить. Но в два часа ночи Марк наверняка сладко спал. Ничего страшного. И она рассказала ему обо всем. Описала факты. А главное, эмоции. Описывать эмоции – все равно что заново их осознавать. Сомнения, страхи. Ужасное разочарование в жизни и ее быстротечность. Жестокость мира. Отсутствие смысла, стороны добра, Божественного или космического равновесия – не важно, как назвать. Жизнь – лишь грязная борьба за выживание. Делаешь что можешь, выбиваешься из сил, но, если не повезло, встречаешь не того парня, и все. Так же мимолетна и несправедлива судьба великолепной бабочки, которая живет всего несколько часов. Отправившись в первый полет, она попадает в паутину, и паук поедает ее заживо. Природа беспощадна. Люди просто стремятся наделить ее добротой и гармонией, а ничего этого нет.

И все же Людивина хотела верить, цеплялась за надежду, что сама она положительно влияет на окружающих. Если в мире нет правил, нет морального кодекса, я могу их придумать, создать вокруг себя. Разве не этим отличается человек от животных? Он придает смысл, которого иначе не было бы?

Все это она выплескивала в коротких сообщениях, чтобы не держать в себе, чтобы создать иллюзию, будто она не одна.

Внезапно Марк ответил:

«Жаль, что я не могу тебя обнять!»

Именно об этом она мечтала.

«Почему не спишь?»

«Я никогда не выключаю телефон, если тебя нет рядом. 17 сообщений подряд – и вот я уже открыл один глаз:)».

Семнадцать. Людивина поморщилась. Она больше никогда не сможет смотреть на это число как на обычную комбинацию цифр. Семнадцать женщин ждут опознания и возвращения к семьям.

Она извинилась. Вечно она извиняется. Слишком часто. Он ответил:

«Прекрати! Я рад поговорить и горжусь тобой – ты смотришь в лицо эмоциям, а не заталкиваешь их в тайники души».

Они обменялись еще парой фраз, и Марк заключил:

«Отпуск давно кончился. Что, если мы снова уедем? Типа, навсегда?»

Людивина задумалась. Она сама выбрала это назначение. Работа – ее решение. Даже если Марк пошутил, в предложении есть резон. Может, стоит отступить, сделать шаг назад? Ради себя, ради них обоих. Ради… будущего?

Нет. Не сейчас. У нее есть миссия. Она написала:

«На меня рассчитывают 17 женщин. Наш побег подождет. Спасибо, что ты рядом, когда нужен. Мне с тобой хорошо».

Поколебавшись, она добавила:

«Люблю тебя».

* * *

Жужжание кофемашины ворвалось в помещение группы «Харон» вместе с ароматом вожделенного напитка, который перебил запах сырости. Сквозь длинное грязное панорамное окно было видно, как рассвет затопил шахту с боков: потоки золота и лазури изливались на ангары, бункеры, мастерские и даже на скелет копра, пытаясь придать ему намек на цвет.

Все следователи собрались на посту: четверо парижан, старший сержант Бардан со своими толстыми очками как региональный представитель, майор Тюрпен, призванный наладить связь между учеными и практиками, и Ферицци, всеобщий координатор. Люси Торранс и Людивина обеспечивали поддержку.

Каждый был чем-то занят, ходил от компьютера к принтеру, читал отчет, слушал записи телефонных разговоров. Ферицци распределил роли. Всем, кроме членов ДПН. Его безразличие к ним, таким независимым, словно бы намекало: сначала докажите свою компетентность.

Только для работы нужен материал, раздраженно думала Людивина. Нельзя составить профиль, не имея ни отчета о вскрытии, ни результатов лабораторных исследований, ни потенциальной виктимологии. Придется подождать.

Через час Торранс взяла лист бумаги, жестом позвала Людивину и направилась к выходу.

– Хочу поговорить с тем, кто их нашел, – объяснила она. – Он вошел первым после Харона. Нужно узнать, что он почувствовал.

Старший вахмистр Рьес, отвечающий за логистику, предоставил им автомобиль без опознавательных знаков, и Торранс села за руль, бросив Людивине свою куртку.

– Накиньте на голову. Защитит от папарацци.

– Хотите, чтобы я изобразила подозреваемого? Чтобы они поверили, будто мы кого-то взяли?

– Нет, не хочу, чтобы они вас узнали. За последние три года вы совершили столько подвигов, что ваше лицо всем известно. Будет нехорошо, если вы попадете в заголовки.

Людивина мысленно поблагодарила ее, услышав возбужденные крики. Журналисты бросились к ним и приклеились к окнам. Выехав на шоссе, Торранс включила сирену и мигалку и надавила на газ, чтобы уйти от самых шустрых преследователей, которые потерялись из виду чуть дальше, когда она свернула на боковую дорогу под кроны деревьев. Там они развернулись и за полчаса доехали до маленькой деревни с белыми домами под красно-коричневыми черепичными крышами. Неприметное простецкое местечко посреди леса. Навигатор привел их к старой ферме в конце глубокой колеи. Три здания стояли буквой «П». Один из соседей Баэрта, качок лет тридцати в бейсболке на лысой голове, распахнул ворота и указал на нужный дом.

Ксавье Баэрт открыл дверь и слегка растерялся, увидев незнакомых женщин. Обитатели двух домов напротив уже высунулись из окон, чтобы получше разглядеть симпатичных посетительниц. Как только уедем, им будет что обсудить, мысленно усмехнулась Людивина.

Любитель поесть и, конечно же, выпить пива, Баэрт был так широк в талии, что казался ниже ростом, чем был на самом деле. Чуть меньше сорока, по-военному короткая стрижка, крошечные уши, тонкий нос и сильно выступающие надбровные дуги, не гармонирующие с чертами лица. Мягко говоря, не красавец. И компенсирует это стальным рукопожатием, заключила Людивина, пожимая ему руку. Выслушав короткое объяснение, он пригласил их в полупустую гостиную. Диван, журнальный столик, телевизор и камин – вот и вся обстановка. Зато стены увешаны фотографиями. Стволы деревьев, каменные валуны, груды покрышек или старые рельсы. Баэрт любил детали и крупные планы.

– Вы туда спускались? – спросил он, садясь на принесенную из кухни табуретку. – Видели? А спать можете? Мне с воскресенья каждую ночь снятся кошмары. Не знаю, как это забыть.

– Вы не забудете, – отрезала Торранс.

– Очень жаль, что я не пью, иначе…

– Господин Баэрт, вы обнаружили тела, – перебила Торранс. – Мне нужны подробности.

– Я… У меня будут неприятности?

Людивина молча наблюдала.

– С чего бы? – нахмурилась Торранс. – Вам есть за что себя упрекнуть?

– Ну… Я знаю, что залезать туда нельзя. Но я фотограф и…

– Часто там бываете?

– На шахте «Фулхайм»? Не очень. Раз или два в год. Иногда забываю или времени нет.

Говорил он с тягучим акцентом, с выраженными интонациями, а звук «р» рождался в глубине горла.

Местный. Или немного севернее, подумала Людивина.

– Но вы фотограф? – не отставала Торранс.

– Снимаю… И мне нравятся… Как бы это сказать… Ущербные места. Неповторимые.

Они удивились определению, но в лексический спор вступать не стали.

– Вы профессионал?

– Вообще-то, нет. Фотографией на жизнь не заработаешь. Занимаюсь этим для себя. Я спортивный тренер.

– Клиенты в этом районе имеются?

Он опустил глаза, потер ладони.

– Не так чтобы много. Я не отказываюсь от случайных заработков, жить-то надо.

Получив общее представление о Баэрте, Торранс продолжила:

– Что вы можете рассказать о шахте? Много там бывает таких, как вы?

Ксавье скривился:

– Не так чтобы очень. Мост не в лучшем состоянии, люди думают, что он вот-вот рухнет, шахта заброшенная, смотреть не на что.

– Встречали там кого-нибудь?

– Вроде нет.

– Вроде или точно? Это разные вещи.

– Нет-нет, я никогда никого там не видел!

– А в то воскресенье внутри что-нибудь изменилось по сравнению с предыдущими разами?

– Ну да, трещина в бетоне появилась!

– Раньше ее не было?

– Н-н-нет.

Людивина заметила, как Баэрт почесал ладонь. Немного нервно. Свидетели часто теряются в присутствии полицейских, особенно если боятся, что их привлекут за мелкое правонарушение, пусть и незначительное в масштабах дела. Например, за то, что отирался в шахте, закрытой для посещений.

– Трещины точно в прошлый раз не было?

– Точнее не бывает.

– Вы делали снимки? Можете нам показать?

– Фотографию стены? Нет. Мне больше нравятся склады со свисающими цепями, ржавые блоки и всякое такое. Разные материалы – вот что меня интересует. Но когда я увидел трещину, подумал: было бы здорово взглянуть, что там. Ну и… зря, конечно, повел себя как придурок.

– Вы заметили хоть что-нибудь, пусть какую-то мелочь? Следы ног перед вами? Мусор, окурки, цветы… Что угодно.

– Ну… Нет. Вряд ли. Простите, не помню. Там грязно, много всякого, но ничего особенного.

– Шахта совсем не изменилась за то время, что вы туда ходите?

– В смысле? Это горы шлака, чему там меняться?

Торранс сыпала вопросами, словно шла к цели, поэтому Людивина предпочла не вмешиваться. Это не ускользнуло от внимания фотографа, и он начал странно на нее поглядывать, не понимая, что здесь делает эта маленькая блондинка и почему она за ним наблюдает.

– Откуда вы узнали о шахте? – задала следующий вопрос Торранс.

Он пожал плечами:

– Странный вопрос, здесь все о ней знают.

– Но вы сказали, туда мало кто ходит.

– Ну да, и что с того? Лично у меня есть причина, вот и все.

– У этой шахты особая репутация?

– Вроде места с привидениями? Да не, слава богу.

– Ну а, скажем, туда не ходят парочки на свидания? Может, там тусуются наркоманы? Или это место гомосексуальных встреч? Что-нибудь такое, для чего люди прячутся.

Баэрт снова нервно потер ладонь. Бинго! – подумала Людивина. Люси попала в точку. Гомосексуал, который отвергает себя.

– Это вряд ли, – буркнул он.

Ему нечего рассказать, они зря теряют время.

– У вас много фотографий «Фулхайма»? Можете отправить их нам?

– Ну… Да… Если хотите.

Торранс протянула ему визитку и встала.

– На почту, так будет удобнее.

Разговор зашел в тупик.

Людивину посетило внезапное сомнение, она повернулась к Баэрту и спросила:

– Господин Баэрт, вы сняли то, что увидели внутри? Тела…

Здоровяк одарил ее холодным взглядом, как будто она его оскорбила:

– За кого вы меня принимаете?

– Просто решила проверить.

Он покачал головой:

– Как такое можно снимать? И потом… Вы сами спускались туда и видели их, верно? Такое мы фотографируем тут. – Он постучал пальцем по виску. – Хотя предпочли бы этого не делать. Так что…

Людивина кивнула. Ее телефон завибрировал. Она взглянула на экран и показала Люси сообщение Сеньона:

«Одну из жертв идентифицировали».

16

Штаб-квартира гудела. Все разговаривали. Кто по телефону, кто по видеосвязи или просто друг с другом. Генерал де Жюйя беседовал с Ферицци и человеком в костюме – Людивина предположила, что это прокурор.

Сеньон отвел их с Торранс в сторону и протянул распечатанную фотографию женщины. Снимок был давний, пожелтевший, но по внешнему виду можно было определить, когда его сделали. Брюнетка, от двадцати пяти до тридцати лет, довольно хорошенькая, улыбчивая, с огромными зелеными глазами.

– Октябрь 1981-го, – сказал генерал. – Луиза Лонжан. Жила в двадцати километрах отсюда.

– Как удалось так быстро ее опознать?

– Заслуга Магали и ее знакомцев из Интерпола. Сегодня утром команда Буске передала им генетические профили жертв. Молодцы, быстро сработали. Магали отправила их в Интерпол для поиска по базе I-Familia.

Людивина знала эту программу, недавно запущенную Интерполом для сравнения ДНК неопознанных тел с ДНК людей, пытающихся найти родственников. Даже пропавших несколько десятилетий назад.

– Брат Луизы и ее родители никогда не опускали рук, – продолжил Сеньон. – Как только была создана эта программа, они добровольно зарегистрировались в базе. И вот результат. С остальными дело пойдет быстрее. Составлен список заявлений об исчезновениях с семидесятых годов до сегодняшнего дня по всему востоку страны. Мы взяли только женщин, сравним описания одежды пропавших с тем, во что одеты жертвы. Если обнаружится сходство, эксперты отправятся к родственникам, чтобы взять образцы ДНК. Привлечем местные бригады, чтобы ускорить дело. Буске заверил, что мобильная лаборатория и GendSAG позволят получить результат за два часа.

Торранс посмотрела на де Жюйя.

– Когда генерал хочет, чтобы дело двигалось, оно двигается.

Людивина не обманывалась на этот счет. Она знала, что в большинстве случаев именно политическое давление и давление СМИ давали нужный результат, особенно в таком старом деле, когда нет срочности. Но поскольку других громких новостей не было, об их деле со вчерашнего дня говорили во всех выпусках новостей.

– Все ясно, – сказала Торранс. – Какой расклад с жертвой номер один?

– Пока собираем информацию, но уже знаем, что она исчезла после работы. Коллеги видели, как она уходила около пяти вечера, но домой к мужу так и не вернулась.

– Кем она работала? – спросила Людивина.

– Учительницей. Три километра от школы до дома проезжала на велосипеде. Его не нашли. Жандармы обнаружили кровь на дороге, но пробы не взяли.

– Мы представляем, что она за человек? – поинтересовалась Торранс.

– Пока нет, собираем сведения. К семье направим следователей.

– Религиозные убеждения? Увлечение мистикой? Особые знакомства?

– Я уже сказал: пока у нас минимум данных и…

Раздался свист, и Магали подняла руку:

– У меня еще одна!

Все бросились к ней, и она указала на экран компьютера. Старое отсканированное заявление о пропавшей без вести, в центре фотография женщины. Магали поднесла к монитору распечатанный снимок одной из жертв. Цвета побледнели, но одежда совпадала идеально. Им повезло.

– Пусть коллеги едут к родственникам, берут пробы ДНК, – приказал генерал. – Не горячиться, а главное – держать рот на замке, пока эксперты не подтвердят.

Все, кроме де Жюйя, вернулись к своим делам. Он положил руку на плечо Магали.

– Отличная работа, старший сержант, – произнес он вполголоса, давая понять, что ценит ее.

Выбранный метод работы и человеческие ресурсы позволили трудиться бесперебойно целый день. Сведения о похищенных женщинах власти того времени заносили в досье, затем оцифровывали, иногда очень подробно. Восемь были опознаны уже днем, пусть и неофициально, поскольку не было возможности сравнить ДНК, еще трех идентифицировали к вечеру. Убийца всегда был близко, действовал в радиусе двухсот километров, не больше. Был установлен период с 1979 по 1990 год.

С помощью местных бригад пробы у родственников взяли без проблем и сразу обработали в мобильной лаборатории в «Фулхайме».

Все работали не покладая рук, торопясь продвинуть расследование, вдохновленные групповой энергией, результатами, которых становилось все больше. Девушки, которых превратили в мумий и заперли в зловещей гробнице, словно возвращались к жизни и обретали честь. У большинства появились имена. Оставалось доказать это с помощью науки.

Ночь незаметно опустилась на землю, и людей догнала усталость.

Франк с кряхтением потянулся:

– Я, пожалуй, вернусь в свою тачку.

Людивина нахмурилась:

– Ты что, ночевал в машине?

– Ненавижу палатки.

Людивина повернулась к Магали. Если с ней был не Франк, то с кем же она…

Забудь, не твоя забота. Она проверила, не написал ли Марк. Увы… Наверняка тоже работает. У него административное расследование. Должность в генеральном управлении внешней безопасности обязывает. Людивина мало что знала о его деле, кроме того, что Марк анализирует горы документов. Он пользуется ее отсутствием, чтобы успеть побольше.

Она мгновенно провалилась в забытье без сновидений. Миг – и рассветное солнце уже пригревает палатку. Тяжелое, сонное утро. Сейчас бы настоящую ванну, вкусный завтрак… И чистую одежду, будь оно все неладно!

Людивина услышала, как Торранс нежно щебечет по телефону с дочерью. Все сводится к этому: цепляться за тех, кого любим, когда находишься далеко. Помогает успокоиться. Восстановить силы.

Людивина надела темно-синие холщовые штаны, одолженные у Торранс, и они вернулись в штаб.

Имена становились известны по мере подтверждения проб ДНК, которые присылал майор Тюрпен. Луиза Лонжан. Франсуаза Лаво. Кристина Обраньяк. Анн-Мари Ставоски. Жанна Ронсар. Мишель Осгар. Кристиана Мартен…

Имена и фамилии становились подписями под старыми фотографиями, приклеенными скотчем к стене. Список удлинялся с каждым часом. Все молодые. Все красивые.

Все мертвые, подумала Людивина, удрученно наблюдая за процессом опознания.

Вошел Тюрпен и направился прямо к ним с Торранс.

– Я только что получил результаты проб, взятых со стен: кресты рисовали кровью животных, не людей.

Они понимающе переглянулись. Значит, Торранс рассуждала верно. Преступник освятил могилу до того, как захоронил девушек. Это знак того, что он тщательно планировал свои действия. Терпеливый. Педантичный. Задержать его будет очень трудно, потому что он почти не делает ошибок. Появись кресты постфактум, можно было бы утверждать, что это место он бросил. Чтобы перейти в другое? К другим преступлениям? Конечно. Серийный убийца не останавливается. Если только у него не было особой миссии и он не решил, что дело сделано. Увы, профиль девяноста девяти процентов психопатов это не подтверждает. Сами они не останавливаются.

Ближе к полудню Людивина сделала короткую передышку. Она сидела на старой перевернутой кабельной катушке и ела бутерброд, когда из штаба вышел доктор Буске.

– Генерал только что дал отмашку, будем их поднимать. Все семнадцать. Отвезем в Понтуаз на вскрытие. Мы раздвинем стены. Сейчас привезут ящики, чтобы замедлить разрушение тел на открытом воздухе, но, в принципе, я взял образцы у всех и могу подтвердить: почти в каждой ДНК одного и того же мужчины.

– Почти?

– Это скорее связано со временем и условиями хранения, я бы так сказал. Считайте, что он всех изнасиловал. Для меня это очевидно, но в письменном отчете я буду осторожен с формулировками.

– А как быть с тем, что мы нашли ночью?

Буске устало вздохнул.

– На каждой жертве имеется и нечеловеческая ДНК. Думаю, мы найдем внутри такие же птичьи головы, – сокрушенно ответил он. – Я видел много странностей, но это… рекорд. Он настоящий псих. Полагаете, он мертв?

– Первая жертва погибла в ноябре 1979-го, последняя – в марте 1990-го. Серийный убийца, особенно такой внимательный и организованный, не начинает действовать, пока не достигнет хотя бы двадцати пяти лет. К этому времени фантазии дозревают и заставляют его убивать, чтобы высвободиться. Получается, ему как минимум шестьдесят, если не больше. Мертв ли он? Не знаю. Но точно неактивен, в этом я не сомневаюсь.

– Почему? Я считал, эти типы не умеют останавливаться.

– Именно так! Учитывая нашу серию, он вряд ли смог прекратить сам. Это исключено. Он зашел слишком далеко и получал слишком много удовольствия, смешанного с фрустрацией, чтобы поставить точку. Либо умер, либо сидит в тюрьме за что-то другое. Если бы он трудился так долго, мы бы знали. Ни один убийца, как бы хитер он ни был, не выдержит подобного темпа, не проколовшись. То, что мы здесь обнаружили, выходит из берегов. Потому и брошено столько средств.

Буске кивнул, одобряя логику.

– Надеюсь, мы поймаем этого ублюдка, – сказал он.

Подошел старший вахмистр и вручил Людивине ключи от машины.

– Я нашел то, что вы просили.

Она сдвинула жандармскую фуражку как можно ниже, чтобы скрыть лицо, выехала с территории на маленьком «пежо» без опознавательных знаков и направилась в Мюлуз, ближайший крупный город. Дала себе не больше часа. Час на то, чтобы заполнить сумку чистой одеждой и собрать в косметичку туалетные принадлежности.

Людивина странно себя чувствовала среди толпы. После трех дней с жандармами и трупами в заброшенной шахте она слегка одичала. Впрочем, ее это не волновало. Эти мужчины и женщины, веселые или равнодушные, занимаются повседневными делами, наряжаются, ходят за покупками, потребляют сверх меры. Ничего нового, но как же стремительно отвыкает от такой жизни ее мозг.

Она расплатилась и поехала в «Фулхайм», почти стыдясь того, что имеет право дышать среди мирных граждан, среди живых.

Припарковавшись перед штабом, она заметила бегущего к дверям Сеньона. Выглядел он озабоченным. За ним мчалась Магали с телефоном в руке. Что-то случилось.

Людивина не стала тратить время на переодевание, о котором так мечтала, и понеслась через две ступеньки в общий зал.

Ферицци выглядел еще более хмурым, чем обычно.

– Не знаю, хорошая ли это новость, но в нашей картотеке есть мужская ДНК, обнаруженная у девушек.

Несколько жандармов довольно хмыкнули. Нет никаких сомнений, что это Харон, насильник и, безусловно, убийца.

Ферицци жестом умерил их энтузиазм.

– Только не говорите, что он мертв, – сердито сказал Сеньон.

– Не мертв, – ответил Ферицци. – Но имени мы не знаем.

Изумление. Разочарование.

– Тогда как его данные попали в базу? – спросил Гильем.

– ДНК нашли в трупах двух женщин, изнасилованных и убитых за два последних месяца.

Людивине пришлось сесть – у нее подкосились ноги. Она не могла поверить. Через столько лет…

Мерзавец все еще действует.