Читать книгу "Мария – королева Шотландии. Том 1"

Глава 17

Мария лежала на кровати, стараясь не шевелиться. Когда она совершенно не двигалась, то не так остро ощущала боль. Доктора не знали, что именно вызывает у нее столь внезапную резкую боль в желудке, и прописали покой и бламанж[16]16
  Б л а м а н ж – желеобразная смесь, которую изготовляли из желатина, рисовой муки и молока.


[Закрыть]. И вот теперь в этот прекрасный июньский день она лежала в постели во дворце Шамбор, в самой удаленной спальне королевских покоев, распорядившись не задергивать шторы и не закрывать ставни. Летний воздух, легкий и ласковый, наполнял комнату и обволакивал ее, словно прикосновение лебяжьего пуха; танцующие блики солнечного света сплетались в кружева слепящей белизны.

Как же тоскливо было лежать неподвижно в кровати, когда все вокруг пробуждалось и жаждало радости бытия!

Франциск отправился на прогулку верхом в сопровождении Екатерины Медичи, ловко сидевшей в седле так, чтобы можно было показать свои стройные ноги.

Мария усмехнулась. Екатерина была женщиной со странностями: она гордилась своими ногами – они и в самом деле были наиболее привлекательной частью ее тела, – но выставить их напоказ могла лишь при езде верхом; отличаясь неистовой материнской одержимостью, она в то же время пользовалась мрачной репутацией отравительницы. Поскольку обеих женщин, Екатерину Медичи и Марию, объединяла единая цель и равная преданность Франциску, между ними не было стычек. Скорее во всем была гармония, и Франциск, оправившись от пережитого шока и облачившись в королевскую мантию, изо всех сил старался достойно нести бремя короля.

Мария закрыла глаза. Боль, похоже, начала утихать. О, если бы только она могла теперь уснуть, при пробуждении боль, скорее всего, утихла бы совсем. Она стала вспоминать стихи Ронсара и вскоре погрузилась в сон.

Когда она проснулась, комнату заполнили лиловые тени, поблизости слышался шепот:

– Мы не можем…

– Мы не смеем – пока нет…

– Мы не можем дольше ждать!

– Но приступ… ее болезнь…

– Я говорю вам, мы больше не можем держать королеву в неведении – это было бы беспечностью, а возможно, и предательством…

В прозрачных сумерках этого летнего вечера шепот казался ей жужжанием пчел.

Его почти скрытое тенью лицо – свет падал из-за его спины – было едва различимо в тусклом вечернем освещении.

– Дядюшка кардинал, – обратилась к нему Мария, пытаясь сесть.

Острая боль отступила, но болезненное ощущение в желудке еще оставалось. Рядом с кардиналом она заметила другие лица, так тесно обступившие его, что ей пришло в голову сравнить их с гроздью винограда. И все они были печальными.

– В чем дело? Что случилось? – спросила она.

– Вести, ваше величество, вести из Шотландии, – ответил кардинал.

– Самые печальные вести, – раздался знакомый голос, и она увидела герцога де Гиза, своего второго дядю. И тогда она внезапно все поняла.

– Нет! – вскрикнула она.

– Это правда, – сказал кардинал.

– Наша сестра, ваша любимейшая матушка, скончалась, – произнес герцог.

– Нет. – Мария продолжала повторять слово «нет» как заклинание.

– Она умерла от водянки, – промолвил кардинал. – Но ее кончина была воистину благочестивой. Она призвала к себе обе воюющих стороны и умоляла их примириться и простить друг друга. А вам она написала. – Он вручил Марии письмо.

Она безмолвно взяла его и попросила приблизить свечу, чтобы можно было читать.

Слова, почерк те же, что и во многих других письмах матери, но содержало оно нечто существенно иное, леденящее душу…

Письмо выпало из ее рук. Она снова подняла его. На нем значилась дата – первое июня 1560 года. Это было двадцать восемь дней назад.

– Когда прибыло известие? – спросила она. – Как давно вы узнали об этом?

– Десять дней назад, ваше величество.

«И вы держали меня в неведении? Все эти дни, гуляя со мной в саду, улыбаясь и зная при этом о случившемся? – подумала она. – Есть за моим столом, рассуждать о поэзии, болтать о том, что множатся ряды гугенотов! Вы знали, а я нет?»

– Я старался уберечь вас, – промолвил кардинал.

– Уберечь меня от знания правды или от боли? – спросила она. – Ведь это ничего не дает: искать избавления от боли лишь в неведении.

– Я думал так сохранить ее живой для вас, – вдруг вступил в разговор герцог де Гиз. – Ведь человек еще жив, если о его кончине неизвестно.

– Дядя, кому-кому, а вам-то, как генералу, лучше всех известно, что мертвый солдат не становится менее мертвым оттого, что жена не знает о его смерти.

– Моя дорогая, – обратился кардинал к Марии, – ведь мне…

Но ее лицо внезапно исказилось от приступа рыданий, и она, упав на кровать, зарылась в одеяла. Все сопровождавшие Гизов вышли из комнаты, оставив двух братьев с племянницей. Затем и они тактично удалились, дав Марии возможность предаться своему горю без свидетелей.

Она проплакала несколько часов; ее горе усиливалось от сознания собственной вины: мать взвалила на себя тяжкое бремя борьбы за сохранение Шотландии для дочери, что и привело к ее преждевременной кончине на сорок четвертом году от роду. «В то время как я развлекалась и проводила дни в окружении поэтов то в одном, то в другом дворце или лениво скользила в лодке по водной глади Луары, моя мать сражалась в Шотландии, несмотря на ее предположение, что я никогда не вернусь туда, – с горечью думала Мария. – Но я хотела повидаться с ней! И была намерена это сделать, как только…»

Воспоминание об их последнем расставании, которое, в сущности, оказалось расставанием навсегда, было настолько нестерпимо тяжелым, что она снова громко разрыдалась.

Стоя за дверями, кардинал обратился к герцогу:

– Я же говорил тебе, что это известие будет для нее жестоким ударом.

Десять дней Мария оставалась в постели, предаваясь горю, не могла ни есть, ни разговаривать, ни спать.

Отчаянно страдая, она погружалась то в темную бездну полной безнадежности, то в состояние онемения и небытия. Ее четыре подруги, Марии, находились в соседней комнате, но она, казалось, их не узнавала.

На одиннадцатый день Мария начала постепенно приходить в себя, поправляться и собираться с силами, чтобы вернуться в привычный ей мир.

Она почувствовала, что нуждается в освежающей ванне и что очень голодна. Почти покаянно встретив Марию Ливингстон, она попросила заказать ей ванну из молока ослиц и подать пшеничной каши, сдобренной корицей с сахаром. К вечеру она окончательно пришла в себя.

Явившись к Марии, обрадованный кардинал выразил одобрение и, захлопав в ладоши, воскликнул:

– Слава богу, вы снова с нами!

– Да, но только часть меня, другая умерла вместе с моей матерью, – ответила она тихо. – Теперь расскажите мне обо всем остальном. Ведь со смертью моей матушки многое изменилось как внутри, так и вне меня.

По лицу кардинала было видно, что он колеблется. Чтобы выиграть время и подумать, он начал тереть рукой бритое лицо там, где еще недавно красовалась бородка – он сбрил ее в порыве горестных переживаний.

– Я достаточно окрепла, чтобы выслушать любую весть, какой бы она ни была. – Ее голос звучал спокойно и уверенно.

Но кардинал, чуть улыбаясь, все же колебался.

– Я на самом деле приказываю вам сказать мне все!

Ну что ж, ведь она его королева, и он не мог ее ослушаться.

– Ну, хорошо. Новость очень простая: все кончено. Мятежники восторжествовали, и теперь Сесил как английский представитель находится в Эдинбурге для переговоров с французами о заключении договора от имени повстанцев. Договора о выводе французских войск. – По выражению ее лица он понял, какой это для нее удар. – Старый альянс больше не существует. В Шотландии отныне больше не будет ни французов, ни католиков. С нами там покончено.

– С нами?

– С французами. Вы же все еще там – королева, но только номинально. На деле страной правит от имени протестантов ваш братец бастард Джеймс Стюарт, а за его спиной – английская королева Елизавета, которая держит в своих руках бразды правления и контроль над своим новым вассальным протестантским королевством.

Утратив дар речи, Мария застыла с открытым ртом.

«Ну что ж, – подумал кардинал, испытывая неловкость от попытки найти себе оправдание, – она ведь сама потребовала сказать ей все».

– Парламентский комитет ратифицировал все эти перемены. А написать текст клятвы, в которой новообращенные шотландцы признают протестантскую веру, позвали господина Нокса. Он состряпал его за четыре дня.

Глава 18

Мария Стюарт сидела на скамье в саду, недавно разбитом в замке Шенонсо, и наблюдала за работой садовников. В этот осенний день весь окружающий мир, окрашенный в рыжевато-коричневые тона, казалось, купался в потоках золотистого света, что придавало всему какую-то особую прелесть, и сердце Марии невольно наполнялось радостным волнением.

Она едва заметила, как кончилось лето с его пышными букетами левкоев, васильков, маргариток, с трепетанием крыльев ярких бабочек и тянувшимися до десяти часов вечера томными светлыми сумерками. Но как могли они волновать и трогать сердце, если все их предназначение – всего лишь украшать жизнь, ничего в ней не меняя, даже в самые трудные моменты. Ее мать скончалась, ее королевство в руках еретиков. Даже останки матери не позволили вывезти из Шотландии, чтобы их можно было захоронить во Франции, на ее родине, и теперь прах ее, как заложник, находится в руках лордов Конгрегации. Но заложник чего? Неужели у них нет сочувствия даже к мертвой? Несмотря на залитый теплым, ласковым солнцем Франции день, Марию охватил озноб.

– Ты вернешься домой, мама, – пообещала она. – И будешь покоиться во Франции.

– Добрый день, ваше достойнейшее величество, – обратился к ней садовник.

Она улыбнулась ему и кивнула. Только теперь она свыклась и стала как должное воспринимать обращение к ней как к королеве Франции. В первый год замужества ее смущал этот титул, и ей казалось, будто она всего лишь ждет, что вот-вот появится королева Екатерина Медичи. Когда же со словами «ваше величество» и «король Франции» обращались к Франциску, это казалось ей еще более странным. Она никак не могла изгнать из своего сознания образ покойного короля Генриха II, и, когда кто-нибудь произносил его титул, она всегда ожидала, что он вот-вот выйдет из-за колонны, смеясь над тем, какую он со всеми сыграл шутку.

Однако, появись он действительно во дворце Шенонсо, он был бы шокирован, обнаружив, что его возлюбленной Дианы здесь больше нет, ибо ее изгнали и отправили в другой дворец, и увидев все то, что натворила здесь королева Екатерина, заложившая новый сад с другой стороны дворца. Именно здесь так усердно трудились садовники.

Хотя в саду Екатерины не было и не могло быть высоких деревьев или скульптурных фигур, созданных из искусно подрезанных кустов, как это было в старом саду, этот, новый, оформлялся по последней итальянской моде: со статуями, фонтанами и каналами. Со временем в нем, разумеется, будут и большие деревья. А пока отсутствию их Екатерина, хорошо умевшая ждать своего часа – недаром ее девиз гласил: «ненавидеть и ждать», – не придавала значения.

Между прочим, в ее саду можно было любоваться элегантными цветниками партера, изысканными геометрическими узорами в сочетании гальки и цветов, а также отражением в тихих водах каналов голубого неба и облаков; и все это великолепие представало на фоне изящного дворца, стоявшего, словно безмолвный свидетель, на берегу реки Шер.

Екатерина не желала здесь видеть никого, кроме Франциска. Но именно здесь она и устраивала торжественный праздник в честь Франциска и его невесты, приветствуя их сверкающими каскадами рассыпавшихся в небе и отражавшихся в реке фейерверков.

Когда Мария увидела приближающуюся к ней квадратную фигуру своей свекрови, целеустремленно двигавшуюся по одной из дорожек, проложенных вдоль канала, она поднялась ей навстречу, и они пошли вместе, отбрасывая перед собой тени от полуденного солнца. Тень Марии была тонкой и длинной, тень Екатерины – квадратной и короткой, ее голова едва доставала до плеча Марии, которая слегка наклонялась, чтобы лучше слышать монотонную речь свекрови. Вдоль всей дороги на пути двух королев садовники прекращали работу и кланялись им. Цветы, переливавшиеся оттенками драгоценных эмалей, – сине-лиловые ирисы, белые маттиолы и левкои, ярко-красные гвоздики и оранжево-желтые ноготки – создавали геометрически точные, аккуратные узоры.

Высказав кое-какие соображения относительно цветников и геральдики, Екатерина затем промурлыкала:

– Итак, вы и его величество, – она любила употреблять титул короля при каждом удобном случае, – отказываетесь ратифицировать Эдинбургский договор?

– Мы не отказываемся, мы его просто не подпишем, – ответила Мария.

Так ей посоветовали дядья, хотя в их советах не было никакой необходимости. Она вообще не собиралась, да и не могла подписать документ, лишавший ее права на английский трон. Это было невозможно. Как могла она подписать документ, аннулировавший то, что было ее истинным правом? Ведь она была законной наследницей Генриха VII, и ее право на престол не может вызывать сомнений. Она была готова признать Елизавету королевой де-факто, но ее дядья указали ей, что договор не делал никакого различия между «де-факто» и «де-юре». А сформулированное в нем положение «Отныне и на все времена» означает, что Мария не сможет наследовать престол даже в том случае, если Елизавета умрет бездетной.

Эдинбургский договор был весьма болезненным поражением для Шотландии, и Марию буквально тошнило от него. Джон Нокс и его бунтовщики-приспешники до смерти затравили ее мать, преследуя ее до тех пор, пока она не умерла от разрыва сердца, предоставив им полный контроль над страной. В результате родился Эдинбургский договор, отвергавший Францию и католицизм. Ну уж нет, она его не ратифицирует!

Они приближались к фонтану в скале, шедевру великого паркового дизайнера Палисси. Уже было слышно журчание его струй, когда Екатерина сказала:

– Англичане будут давить на вас.

– Пускай! – ответила Мария, вскинув голову. – Они не владеют Шотландией, сколь бы сильно они ни хотели верить, что она принадлежит им.