Читать книгу "Мария – королева Шотландии. Том 1"

– И в том же духе еще на множестве страниц, ваша светлость, – заметил кардинал. – Масса ссылок на Ветхий Завет, чисто протестантская манера, очень утомительная. Все это он пишет против трех Марий – вас, вашей матери и более всего против Марии Тюдор из-за ее приверженности католицизму. Послушайте этот отрывок, он весьма забавный. – Кардинал стал водить пальцем по строкам манускрипта: – «Да будет проклята Английская Иезавель[6]6
  И е з а в е л ь – царица Израиля (ум. в 841 г. до н. э.). Имя Иезавели стало нарицательным для порочных женщин – гордых, властолюбивых и тщеславных богоотступниц.


[Закрыть]вместе с ее ядовитыми отвратительными папистами… мужчины и женщины, ученые и неученые – все испытали их тиранию. Так что теперь не только кровь отца Латимера, истинного слуги Божьего, епископа Кентерберийского, благородного ученого Ридли, невинной леди Джейн Дадли[7]7
  Л е д и Д ж е й н Д а д л и (Грей) была первой – хоть и не коронованной – королевой Англии. Она же – первая протестантская мученица.


[Закрыть]зовут Божье воинство к отмщению, но и рыдания и слезы угнетенных, стенания ангелов, хранителей Господа, и все земные создания, страждущие под их тиранией, плачут и призывают к быстрому свершению возмездия».

Слабенький смешок, сорвавшийся с уст кардинала, был под стать его жиденькой бороденке.

– Его проклятия просто ужасны, – промолвила Мария. – Не желает ли он такого же зла и своей матери только потому, что она католичка?

– Но эти проклятия не оригинальны, они полностью заимствованы из Ветхого Завета. Пророки Иеремия, Иезекииль, Наум действительно умели проклинать во имя Яхве. Этот же господин всего лишь их бледная тень.

– Но тень, которая погружает Шотландию во мрак. Этот Нокс постоянно твердит о себе как о пророке, – заметил герцог. – Кто-то должен свершить над ним то, что Ирод содеял с Иоанном Крестителем. Где он теперь?

– Скрывается где-то в Женеве. В прошлом году он пробыл во Франции два месяца, с октября по декабрь. Мне стыдно признаться, что он написал «Первый зов трубы…», находясь на нашей земле.

– Но как я заметил, он не остался здесь для опубликования трактата, и это было весьма умно с его стороны, – заметил герцог.

– О да, он умен. Он прикрывает свою трусость поучением Христа, обращенным к ученикам: «Но когда они преследуют вас в этом городе, уходите в другой». Он оставляет другим сражаться за него и воплощать в жизнь его проклятия.

– Слова для запугивания маленьких детей, – насмешливо возразил герцог.

– В тексте Ветхого Завета содержится такое проклятие: тьма, глад, мор и семь казней египетских… – заявил кардинал, – вот чего надо бояться! – Он пренебрежительно усмехнулся. – Может, мне следует наслать такие проклятия на голову господина Нокса? Но сначала надо бы поднатореть в том деле. Пока мне лишь известно, что это – слова, которые произносят при отлучении от церкви. – Он снова усмехнулся.

Вновь взяв в руки документ, Мария продолжала медленно его читать. Это заняло немало времени, но наконец она дошла до заключительной части:

«Я не боюсь сказать, что день отмщения, который ожидает это ужасное чудовище, Иезавель Английскую, и тех, кто поддерживает ее ужасную жестокость, уже назначен… когда Господь объявит ее врагом, когда Он изольет на нее свое презрение за всю меру ее жестокости и зажжет сердца тех, кто оказывал ей милость, огнем смертельной ненависти к ней, они исполнят Его приговор.

Ибо, несомненно, вся ее империя и правление есть стена без фундамента: точно так же я оцениваю правление любой женщины.

Но огонь Божьего слова уже охватил эти гнилые проповеди, я включаю в их число папские энциклики и все прочее, и теперь они горят… Когда они будут сожжены, эта прогнившая стена – узурпированная и несправедливая империя женщин – рухнет сама собой вопреки всем усилиям кого бы то ни было и к погибели всех тех, кто будет стараться удержать ее. И поэтому пусть всем будет известно о том, что зов трубы уже прозвучал.

Хвала Богу, да убоятся Его».

– Он же отрицает власть королевской крови, – заявила Мария, закончив чтение.

– Нет, он отрицает правление женщин, – уточнил кардинал. – Посмотрите. – Он взял манускрипт и зачитал: – «Несомненно, ее империя и правление – стена без фундамента; точно так же я оцениваю правление любой женщины…» Вы просто неправильно поняли…

– Нет, дорогой дядя, это вы неправильно поняли, – проговорила она тихим, внятным голосом. – Или же вы просто стараетесь защитить меня. Когда магистр Нокс разглагольствует перед народом и заявляет, что люди не должны были бы признавать Марию своей королевой, скрытый смысл его слов состоит в том, что они могут не признавать ее королевой, если они так решат. А из этого следует, что народ свободен в выборе своего властителя, и вовсе не королевская родословная является в данном случае определяющим моментом, а волеизъявление народа… Если у них есть право отвергать преемственность королевской власти по принципу кровного родства, то какова же цена королевской власти? Никакой, если Нокс одержит верх. Он заявляет здесь, – она снова обратилась к манускрипту, – что «дерзкое веселье, костры и банкеты, устроенные в Лондоне и повсюду в Англии по случаю провозглашения этой проклятой Иезавель королевой, для меня явились свидетельством того, что люди… возрадовались этому бедламу и своей гибели… И они все еще не осознают, что там, где королева – женщина, а власть находится в руках папистов, там неизбежно правит бал сам Сатана?».

– Сатана в юбке. Это мне нравится, – заметил герцог.

Мария не засмеялась и продолжала читать:

– «Я утверждаю, что возвысить женщину до такой власти – значит не только опрокинуть порядки, установленные Богом, но также осквернить, загрязнить, профанировать королевский трон и престол Господень». Народ – вот кто обязан распознавать волю и выбор Господа, именно это он и проповедует.

Кардинал горестно вздохнул:

– Да, я допускаю, что это одна из возможных интерпретаций, во всяком случае по смыслу. У вас, дитя мое, аналитический ум.

– Значит, Нокс – мой враг! – воскликнула Мария.

– Он и на самом деле враг, – подтвердил герцог. – Ведь, помимо всего прочего, именно ваша принадлежность к королевской династии и дает вам право быть королевой.

– Не пора ли нам встать из-за стола? – внезапно поднявшись, сказала Мария.

Слуги, словно вороны, тут же накинулись на остатки пищи.

Она пригласила обоих гостей в свои покои и отпустила прислугу и горничных.

– Кругом слишком много ушей, а здесь мы можем говорить свободнее.

Герцог и кардинал одновременно удивленно подняли брови – у герцога они были густые и темные, у кардинала – тонкие и идеально округлые.

– А вы весьма преуспели в политике, – сказал кардинал. – У вас, должно быть, природный талант. Кто-то должен был предостеречь и предупредить нас. – Он многозначительно посмотрел на брата.

– Я многому научилась у королевы, – ответила Мария. – Например, в корреспонденции всегда пользоваться шифром. У меня около шестидесяти тайных шифров, которые я использую в своих письмах. – Она широко улыбнулась.

– Какое трудолюбие! – воскликнул кардинал. – Но помните, что код может быть полезным и надежным только в том случае, если его владелец надежно хранит ключ к нему. Кроме того, есть немало агентов, способных расшифровать коды.

Ему доставило удовольствие появившееся на ее лице выражение разочарования. Ведь она чувствовала себя такой предусмотрительной, взрослой, уверенной в своей безопасности. Настало время продолжить ее обучение. Много ли она знала из того, каково это – быть королевой?

– Чему еще вы у нее научились? – продолжал кардинал. – Есть ли у вас на службе опытный столяр? – Увидев ее ничего не выражающий взгляд, он ответил на ее немой вопрос: – Ну, хотя бы для того, чтобы изготовить, например, специальные потайные ящики для всех ваших пустяковых шифров и магических снадобий, какие есть в комнате королевы в Блуа, где у нее более двухсот ящичков, причем некоторые из них – ложные. Она полагает, что никто не знает, как надавить на плинтус, чтобы открыть их. Но это, конечно, знают все. Или, может быть, просверлить секретные отверстия в полу вашей спальни, наподобие тех, какие просверлены в Сен-Жермен-ан-Лейе, через которые королева наблюдает, как король, как раз под ее спальней, на полу занимается любовью с Дианой.

Мария от изумления раскрыла рот, затем хихикнула.

– Да? Она так делает?

– Конечно, – рассмеялся кардинал, а герцог просто начал хохотать.

– Что сказал бы магистр Нокс? – хохотал герцог во все горло.

– Он сказал бы, что так вести себя их побудила королевская кровь.

Кардинал так захлебывался смехом, что ему пришлось сесть. Из глаз его текли слезы, и он вытирал их кружевным платком.

– Екатерина безумно ревнива, – с трудом выговорил он, задыхаясь от приступов смеха. – Но вместо того, чтобы отравить Диану, как должна была бы поступить всякая порядочная жена из дома Медичи, она всего лишь прибегает к магическим снадобьям. Разумеется, они не срабатывают! Король все еще питает страсть к постели постаревшей Дианы, а Екатерина наблюдает за ними. Эдакое супружество втроем!

– Мне кажется, я убила бы ее, – сказала Мария. Ей было совсем не смешно. – Делить с кем-нибудь мужа? Я бы этого не вынесла. Это позорище! Или, может быть, я убила бы его. Это зависело бы… от обстоятельств.

Как будто Франциск, это трусливое, чрезвычайно робкое существо, был способен когда-нибудь затащить женщину в свою постель, за исключением лишь тех случаев, когда он, весь дрожа, должен был бы исполнять свой супружеский долг, подумал кардинал. Марии нечего опасаться соперниц. Но он только произнес:

– Нет, вы не сделали бы этого. Если бы вы ревновали, это означало бы, что вы любите его. А если бы вы любили, любовь отвела бы вашу руку и не позволил совершить злодеяние.

– Во имя любви совершено немало зла, – заметила Мария.

– Вернемся к личности Нокса, – предложил герцог. – Правда, в Женеве он в безопасности, прячется за спиной Кальвина[8]8
  К а л ь в и н Жан (1509–1564) – швейцарский религиозный реформатор.


[Закрыть], но, как только он выйдет из укрытия, я позабочусь о том, чтобы он смолк навсегда. Странно, что Кальвин укрывает его, Кальвин и его люди выступают за послушание правителям.

– Все это лишь означает, что он достаточно хитер и хочет заставить других драться вместо него самого. Эти кальвинисты-негодяи просочились во Францию, они – повсюду, прокрадываются на свои еретические сборища под покровом ночи. «Ночные призраки», мы называем их гугенотами[9]9
  Г у г е н о т ы – приверженцы кальвинизма (одно из направлений протестантизма) во Франции XVI–XVIII вв. Борьба гугенотов с католиками вылилась в так называемые религиозные войны.


[Закрыть]. Кальвин посылает им книги и проповедников. Он не покупает им лишь мушкеты и пушки. Во всяком случае – пока.

– Я уничтожу их, пока не настало их царствие, – заявил герцог. – Они не смогут пустить здесь свои корни.

– Они уже пустили их, но пока еще не очень глубоко, – заметил кардинал. – Мы должны вырвать их и вышвырнуть вон.

– После того как англичане будут побеждены, – уточнил герцог.

– Нокс не останется в Женеве, – внезапно вступила в разговор Мария. – Он вернется в Шотландию и там будет вредить моей матери.

– Это верно. Он написал ей крайне злобное письмо, – согласился кардинал. – Мне привелось увидеть его копию. Магистр Нокс не пользуется шифром и все, что пишет, публикует. – Он передал ей печатный текст под заголовком, набранным жирным шрифтом: «Письмо регенту Шотландии».

Мария начала читать его, и ее лицо отражало все нарастающее негодование. «Я убежден, – говорилось в письме, – что захваченная Вами власть – всего лишь временная и непрочная, поскольку Вы владеете ею только с разрешения других». Мария сердито встряхнула головой:

– Он имеет в виду меня! Он считает, что она получила власть от меня!

«…Не в укор судьбе, – продолжала она читать далее, – сначала у Вас были отняты всего за шесть часов Ваши два сына, а потом насильственно был лишен (ведь это так!) жизни и чести Ваш муж, а вместе с ним исчезли и память о его имени, и порядок престолонаследия, и королевское достоинство.

Хотя в некоторых странах злоупотребление узурпированной властью или, точнее, тирания допустила женщин к наследованию чести отцов, слава их неизбежно переходит ко двору чужого человека. Итак, я утверждаю, что вместе с ним были похоронены его имя, порядок престолонаследия и королевское достоинство; и если Вы не замечаете крайнего недовольства и гнева Божия, угрожающего Вам и остальным чадам дома Вашего тем же бедствием, то Вы даже еще упрямее, чем я мог бы предположить.

Возможно, Вами подчас овладевают сомнения, какие же такие преступления совершил Ваш муж, Вы и королевство, за которые Господь должен был так сурово Вас наказать. Я отвечаю: за поддержку и защиту самого ужасного идолопоклонства».

– Да, он сравнивает нас с Ахавом[10]10
  А х а в (Ахаб) – царь древнего Израиля (ок. 874–853 до н. э.), идолопоклонник и злодей, но впоследствии раскаялся.


[Закрыть]и всеми злодеями Израиля, – заметил кардинал. – Вам нет нужды читать все это: это совершенно безудержная болтовня. Он никогда не может остановиться и считает, что может повторяться двадцать восемь раз.

Мария продолжала читать, не в силах оторваться от письма и этих злобных и бранных слов: «…Исполненные страха и неверия, и отвратительные убийцы, и развратники, и колдуны, и идолопоклонники, и все лжецы…»

– Это о всех нас, моя дорогая, – заметил кардинал слегка насмешливым тоном.

«…Им суждено оказаться в полыхающем пламени озера, источающего серные пары, и это будет вторая смерть». Мария содрогнулась.

– Мне следует вам кое-что сообщить, – обратился к ней кардинал. Его лицо, пожалуй, впервые за этот день стало серьезным. – Я хочу, чтобы вы услышали об этом от кого-либо другого, а не от своей французской семьи, – подчеркнул он. Встряхивая своей светлой бородкой, он произнес: – Ваш брат Джеймс, прибывающий для участия в вашей свадьбе, присоединился к ним. Он стал протестантом, последователем Нокса. – Кардинал медленно, тяжело чеканил слова, одно за другим, будто проворачивал коленчатый вал: – Он – один из них.

Глава 11

Проснувшись, Мария слушала негромкие звуки птичьей возни. Петь им было еще слишком рано, небо окутывала ночная тьма, но она не могла спать.

«Это моя последняя ночь перед замужеством», – думала она. Означает ли это, что завтра ночью она и Франциск будут в постели вместе? Она знала, что это должно быть так, что это – часть церемонии. Но когда они бывали наедине?..

«Франциск целовал меня, но только делал это точно так же, как дядя Балафре и дядя кардинал, или как я и другие Марии целуем друг друга, говоря при этом: „Добрый день!“ или „До свидания!“ – совершенно точно так же. А что же должно произойти завтра? Я знаю, что мужчины обладают нужными знаниями и опытом, но Франциск еще не мужчина».

Она вздохнула и повернулась на другой бок. Под легким покрывалом ей было так хорошо и уютно в апрельской предрассветной прохладе.

Франциск был невысокого роста и едва доставал ее плеча. Кроме того, он никогда не чувствовал себя здоровым. Его мучали кашель, приступы лихорадки; у него было одутловатое лицо. Склонный к нытью, он в то же время был сварлив и придирчив. Единственным человеком, которого он, видимо, считал другом, а не врагом, была Мария, предназначенная судьбой стать его опорой и защитницей. Только при виде ее лицо его озарялось улыбкой, и только ей он давал свои игрушки. Всеми же остальными он апатично командовал. «Бедный Франциск, – думала Мария. – Как я хочу, чтобы он вырос сильным!»

Но ее мысли не простирались так далеко, как следовало бы в этом случае: если бы Франциск был нормальным четырнадцатилетним подростком с раздающимися вширь плечами и грубеющим голосом, если бы он заглядывался на женщин, будущее предстоящего замужества было бы совсем иным.

За окнами уже звучал хор птичьих голосов, и сами окна стали заметно вырисовываться на фоне бледно-пурпурного неба. Белесые рамы, остроконечные арки походили на церковные окна; да это и впрямь был старый монастырь, ставший теперь дворцом архиепископа Парижского. За окнами виднелись ветви деревьев, только-только начинавшие покрываться зелеными листочками. Нашедшие там приют птицы щебетали все громче. Мария погрузилась в сон, птичье пение ее успокаивало. Ей грезился мужчина, рожденный ее воображением, притаившийся среди ветвей. У него было темное лицо – или оно было просто намазано сажей? Он улыбался, и белизна зубов сверкала на фоне скрытого тенью лица. Затем он начал двигаться, и его грация и сила делали его похожим на некое таинственное существо, более, а может быть, менее высокого порядка, чем простой смертный, а возможно даже – на какое-то животное.

Он молча кивнул ей, как бы подавая знак. Или, скорее, она почувствовала желание подняться и следовать за ним, покинуть это безопасное убежище с каменным полом и защищающими ее окнами, выйти наружу и оказаться рядом с ним на качающейся ветви. Подойдя к открытому окну, она ощутила порывы холодного ветра и увидела сверкающую зеленую дымку, создаваемую лучами поднимающегося солнца, которые пробивались сквозь зелень прозрачных и нежных молодых листочков. Свет солнца за его спиной образовал ореол вокруг его головы, мешавший ей рассмотреть его лицо.

Внезапно Мария проснулась. Покрывала соскользнули на пол. Приснившийся ей во сне прохладный ветерок объяснялся всего лишь упавшим одеялом. Солнце еще только вставало; его лучи светили сквозь пока еще голые ветви. Она поднялась и, выглянув в окно, увидела прямо под своим окном черный сук, достаточно прочный, чтобы выдержать человека, но там никого не было…

У нее осталось чувство недоумения и беспокойства. «Мне следует снова лечь в кровать, снова заснуть, а затем проснуться, – подумала она. – Но уже поздно. Скоро придут меня одевать».

Подвенечное платье и мантия висели на деревянной подставке в дальнем углу комнаты, в которой она по собственному настоянию эту ночь спала одна. Она подошла ближе и стала рассматривать свой наряд. Платье было вызывающе белым, таким, как она желала. Когда она вызвала придворного портного Балтазара и описала ему, какое платье она хочет, он тоже запротестовал:

– Нет, нет, ваше высочество, здесь, во Франции, белый считается цветом траура. Он не подойдет для подвенечного платья! – Балтазар гордился своим знанием тканей и того, как они ложатся и драпируются, он знал даже историю создания каждой ткани и каждого цвета. – Позвольте предложить голубой, цвет майского неба над Луарой.

– Предложить вы можете, – сказала Мария и улыбнулась. – Но я настаиваю на белом.

Итак, они вместе выбрали тонкий белоснежный шелк. Портной расшил лиф платья жемчугом, сверкавшим, как утренняя река.

С одного плеча ниспадала мантия с невероятно длинным шлейфом из серо-голубого бархата, расшитого белым шелком, жемчугом и драгоценными камнями, отчего он был очень тяжелым и его должны были нести за ней два человека. На инкрустированном столике лежала королевская корона, специально для нее изготовленная из чистого золота, усыпанная изумрудами, бриллиантами, рубинами и жемчугом. Рядом с короной в шкатулке из слоновой кости лежала брошь «Великий Гарри» – рубин, унаследованный от ее бабушки Маргариты Тюдор. До этого момента Марии не разрешалось его носить.

Она вынула брошь из шкатулки и поднесла к свету. Солнечные лучи пробудили в рубине волшебство кроваво-красного внутреннего огня и отбросили трепетно мерцающее отражение его цвета на каменную стену комнаты. Красота камня ошеломила Марию.

«Моя бабушка получила его от своего отца в подарок по случаю свадьбы в четырнадцать лет, когда она была на год младше меня. Она выходила замуж за человека, которого никогда, никогда прежде не видела и который был намного старше ее! Даровал ли этот камень ей хоть какую-нибудь защиту?

Какая я счастливая! Меня не отправляют в другую страну, чтобы стать женой человека, которого я никогда до этого не видела. Я могу оставаться во Франции и выйти замуж за моего друга.

Однако выйти замуж за друга…

Но бывает, что в брак вступают и по любви, – внезапно подумала она. – Моя бабушка Маргарита Тюдор один раз вышла замуж по политическим соображениям, а в другой раз – по любви. Мой прапрадедушка Эдуард IV Английский тайно женился на простолюдинке. Она была вдовой и старше его. И мой великий дядя Генрих VIII женился по любви, и не единожды, а три раза. И устроил такую неразбериху, оставив дочерей, которые после него ничего не наследовали».

Она улыбнулась при мысли об английском короле-любовнике. Нет, у нее все как положено – ей предстоял заранее обусловленный политический брак, как только наступит ее брачный возраст. Так же было с Екатериной Арагонской и Екатериной Медичи, Маргаритой Тюдор, Маргаритой Бофор и Мадлен Французской, первой, болезненной женой ее отца…

Однако все браки по любви, наделавшие в свое время много шума, приходились именно на ее кровных родственников, и эта идея ее очень забавляла. Она не могла представить себе ничего подобного.

Ярко светило солнце, и над огромными толпами купцов, лавочников, учеников и трудового люда, заполнивших улицы Парижа, раскинулось безоблачное, пронзительно-голубое небо. В апреле, славящемся переменчивой погодой, судьба подарила Марии Стюарт великолепный ясный свадебный день. Большая часть церемонии должна была проходить под открытым небом, в специально воздвигнутом перед собором Нотр-Дам павильоне. Он был завешен голубым кипрским шелком, расшитым золотыми лилиями и изображением герба Шотландии. Под ногами был расстелен бархатный ковер того же цвета и с такими же рисунками. За последние двести лет парижанам не доводилось созерцать свадьбы дофина, и поэтому они лихорадочно ожидали предстоящего красочного зрелища с музыкой и традиционным щедрым одариванием толпы монетами. Они жаждали увидеть ослепительно великолепное действо.

С рассвета из монастырской части архиепископского дворца слышались звуки фанфар, маленьких флейт и барабанов, будто обещавших: «Ждите, это грядет». И они ждали, ели принесенный с собой хлеб с сыром и ощущали, как солнце, медленно поднимавшееся над городом, постепенно согревало воздух.

Шествие к Нотр-Дам, собору Парижской Богоматери, началось утром: первыми появились гвардейцы и оркестр, сопровождавший процессию знатных гостей. За ними следовали одетые в красные и желтые ливреи шотландские музыканты и менестрели, исполнявшие народные мелодии под аккомпанемент флейт и барабанов. Затем торжественным шагом прошествовала сотня знатных персон королевского двора, за ними – пышно разодетые принцы крови, в фамильных драгоценностях, сверкавших на солнце при каждом их движении. Их шествие продолжалось полчаса; следующими были архиепископ, епископы и аббаты в украшенных драгоценными каменьями митрах, расшитых золотом ризах, с огромными церемониальными крестами из благородных металлов и четыре кардинала Франции – братья де Гиз, Бурбон и папский представитель дю Белле.

Затем следовал дофин в сопровождении своих младших братьев – восьмилетнего Карла[11]11
  Будущий король Франции – Карл IX (1550–1574).


[Закрыть]и семилетнего Генриха[12]12
  Будущий король Франции – Генрих III (1551–1589).


[Закрыть]. Франциск двигался механически, устремив взор прямо перед собой, как будто впереди, под этим вздымающимся балдахином из голубого шелка, его ожидало нечто неприятное: то ли порция лекарства, то ли нравоучение…

Пауза. Дофин и младшие принцы проследовали, за их спинами развевались бархатные мантии.

Затем появилось белое, сверкающее пятно. Толпа ахнула. Траур? На свадьбе? В мантии серо-голубого цвета, с выражением какой-то небесной отрешенности шла высокая, совсем юная красавица. Ее голова на длинной, изящной шее гордо возвышалась над пышным воротником. Голову венчала корона, длинные волосы свободно ниспадали, как бы подчеркивая ее девственность.

За ней все тянулся и тянулся шлейф ее мантии, почти сорока футов длиной, поддерживаемый двумя миловидными пажами. Даже с далекого расстояния на лифе ее платья было видно красное пятно знаменитого рубина «Великий Гарри».

Остальная часть красочной и пышной процессии восторга не вызывала. Это были всего лишь приземистая, толстая королева, маленькие принцессы и другие благородные дамы и девицы, не привлекавшие особого внимания после только что удалившегося сказочного создания. Невеста заняла теперь свое место рядом с женихом, в окружении слуг с зажженными свечами. Люди напрягали слух, чтобы расслышать клятвы, которыми в павильоне под открытым небом обменивались жених и невеста, но тихие голоса новобрачных не доносились до них. Они видели только, как во время церемонии бракосочетания, совершаемой кардиналом де Бурбон, молодые обменялись кольцами. Они увидели также, как девять шотландских посланников с красными суровыми лицами выступили вперед, чтобы отдать почести Франциску, своему новому королю.

Герцог де Гиз улыбнулся, услышав, что Мария – благодарение Господу – благополучно выдана замуж, и ничто теперь не может разъединить «узы, скрепленные Господом Богом…», и слава ее мужу Франциску, только что законно получившему титул короля Шотландии.

Перед свадьбой Марии не составило труда убедить ее подписать три секретных документа, согласно которым в случае ее смерти – если она умрет бездетной – Шотландия отойдет Франции. Франциск, таким образом, становился королем Шотландии не только фактически, но и по закону. Даже если сами шотландцы еще не осознавали этого. Невежество всегда на благо тем, кто им не страдает, подумал герцог. Мария была настолько встревожена растущим могуществом лордов Конгрегации, что считала своим долгом скорее навечно обеспечить Шотландии протекторат Франции, нежели позволить ей впасть в откровенную ересь.

Обращение брата Джеймса в протестантскую веру потрясло ее, и она холодно приветствовала его по приезде.

Герцог смотрел на стоявшую рядом с ним Марию, такую юную и сильную. Она казалась самим отрицанием смерти, блистая на церемонии венчания перед алтарем красотой и здоровьем. Документы с их параграфами казались ей абсурдной, ненужной и мрачной шуткой. Она даже смеялась, подписывая их. Шотландцы же совсем не смеялись, упорно настаивая на включении своих условий на случай вдовства Марии: она должна была получать пенсию от герцогства Турень независимо от того, выберет ли она в случае вдовства местом своего пребывания Францию или нет.

Опекуны обеих сторон, ведущих эти переговоры, принимали в расчет и вероятность последствий смерти опекаемого той или другой стороны. И это, подумал герцог, убедительный пример цинизма взрослых, да и вообще любого цинизма.

В толпе раздавались приветственные возгласы. Наступило время, когда, по обычаю, полагалось одаривать собравшихся.

Герцог похлопал в ладоши, требуя внимания, и приказал своим людям начать разбрасывать золотые и серебряные монеты: дукаты, пистоли, полкроны, тестоны, дузэны. Толпа ревела и бесновалась под низвергавшимися на нее, словно апрельский дождь, монетами.

Были устроены два банкета, а затем два бала. Первые – во дворце архиепископа, второй – в старой ратуше, а также шествие по улицам Парижа. Дофин ехал верхом на боевом коне, покрытом попоной, сверкавшей золотом и серебром. Марию несли на открытых носилках, выстланных такой же сверкающей тканью. Толпа напирала, стремясь приблизиться к ней и рассмотреть ее лицо и платье. Но лицо ее не выдавало никаких других чувств, кроме благожелательного и вежливого любопытства по отношению к своим подданным.

После второго банкета, где был сервирован тот же черный мраморный стол, за которым много лет назад Генрих VIII принимал гостей по поводу коронации; после танцев, парада масок и пышных представлений с участием лошадей в золотых и серебряных попонах, впряженных в украшенные драгоценными камнями коляски, и сказочных лодок, скользивших под поднятыми серебряными парусами по полу бального зала, факелы наконец были погашены. Померкло отражавшееся в их пламени сверкание тысяч драгоценностей, украшавших грудь, уши, шею и прически знатных дам. Наступила ночь, и гости, один за другим, пересекали мост над плещущейся Сеной и исчезали во тьме, унося с собой тянущийся за ними шлейф благоухающих духов, смеха, музыки и пения. Свет луны играл на усыпанных белыми цветами деревьях в дворцовом саду.

Мария и дофин в сопровождении экскорта направились к королевской опочивальне, где им предстояло провести эту ночь. Кровать была высокой и мягкой, подушки в шелковых наволочках были наполнены свежим гусиным пухом.

Новобрачную ее подружки облачили в нарядную ночную рубашку, они же помогли ей взобраться по лесенке на кровать. За резной ширмой слуги Франциска готовили к брачной ночи своего господина. Он появился в отороченной мехом ночной рубахе королевского голубого цвета и медленно приблизился к кровати. Отстранив руки помогавших ему слуг, он сам вскарабкался на кровать и нырнул под покрывала.

– Можете идти, – сказал он важно, махнув рукой. – И вы, дядя, тоже. – Он жестом остановил кардинала Лотарингского, желавшего освятить ложе.

Кардиналу не оставалось ничего иного, как повиноваться.

В двери щелкнул замок, но они оба очень хорошо знали, что подслушивающие будут всю ночь оставаться за дверью.

Франциск обнял Марию за плечи и поцеловал в губы. Поцелуй его по-детски пухлых губ был сладким и нежным.

– Теперь ты моя, и никто не может отнять тебя, – сказал он торжественно и добавил: – Как они это сделали с моей комнатной собачкой и маленьким медвежонком.

– Медведь причинял так много бед, – смеясь, заметила Мария. – Помнишь, когда он убежал в Блуа? И появился в доме мадам Пиллон?

– Дорогой старый Юлиус! Я так злился, когда они его увезли, – промолвил Франциск. Он положил голову на ее плечо и прижался к ней. – Он был такой душка, у него такая мягкая морда… – И тут его сморил сон.

Мария лежала, глядя несколько минут на падавший на пол комнаты лунный свет, пока тоже не забылась сном.

На следующее утро кардинал Лотарингский и герцог де Гиз объявили, что брачная ночь прошла «как и ожидалось – пристойно и должным образом». В отличном расположении духа они удалились в свои комнаты, и доносившийся оттуда звон бокалов свидетельствовал о том, что возлияние в честь молодоженов продолжалось.