Читать книгу "Мария – королева Шотландии. Том 1"

Глава 12

Целый месяц Мария, просыпаясь утром, говорила себе: «Я замужем», удивляясь при этом, отчего же она не ощущает себя другой, не похожей на прежнюю. Она ожидала, что в ней произойдут какие-то глубинные, внутренние перемены, но увы – она оставалась такой же, как всегда. И Франциск был тем же. Когда она называла его своим супругом, у нее было такое чувство, что это – одна из тех игр, которыми они увлекались в детстве, объявляя себя пиратами, воинами или драконами. Именно такое ощущение было у нее, когда, обращаясь к нему, она произносила: «Франциск, супруг мой».

Их учебные занятия продолжались как обычно, но теперь у них был свой двор: Мария просто взяла с собой всех своих придворных: мадам Ралле, своих подружек Марий, отца Мамро и Бургуэна. Они жили и служили вместе с приближенными Франциска, поэтому романтические увлечения не заставили себя долго ждать. Увеличение числа придворных повлекло за собой большие привилегии и большие расходы. Почти все были юными, и двор скорее напоминал общество молодежи, предающейся исключительно играм и забавам.

Днем устраивались пикники, охота и верховая езда; вечером – разыгрывались сценки или затевались танцы, чтение стихов, музицирование и игра в карты. В этот сверкающий яркими красками мир юности и развлечений из взрослых вторгались одни лишь Гизы. Дядья Марии регулярно наносили визиты и, уединившись, дотошно расспрашивали ее об учебе, сообщая, в свою очередь, обо всем, что происходило за пределами ее двора.

Это были в большинстве своем мрачные, неприятные новости: войны, убийства, заговоры, смерти. Единственной отрадной вестью было то, что благодаря бракосочетанию Марии и Франциска шотландцы и французы получили двойное гражданство.

– Это значит, что Франциск теперь шотландец, – произнес дядя-кардинал.

Мария громко рассмеялась: она мгновенно представила себе, как Франциск стоит на холодном ветру посреди двора шотландского замка. Это была бы забавная картина. Она и не подозревала, что в глубине ее души хранится память об этом замке, она уже было стала сомневаться, существует ли он вообще, этот замок, там, высоко в горах, на скале…

– Это означает также, – продолжал кардинал, – что вы – француженка.

– О, я всецело чувствую себя француженкой, – заметила Мария.

– Теперь граждане обеих стран могут свободно пересекать государственные границы; не потребуется ни разрешения, ни паспорта. Это первый шаг к их объединению навечно.

Мария вздохнула:

– Как я хотела бы знать, произойдет ли это на самом деле. Мятежники в Шотландии, похоже, свирепствуют все более и более…

Мысль о том, что они причиняют беды ее нежно любимой матери, болью отзывалась в ее сердце. Мать держится мужественно, пытаясь их одолеть. Но Шотландия так далеко и, казалось, не имела теперь ничего общего с ее жизнью в радостной круговерти дней, не знающей никаких тягот, кроме разве что небольших, легко преодолимых неприятностей.

– Такой день настанет, моя дорогая, – заверил ее кардинал.

Приближалось Рождество, и Мария очень гордилась тем, что теперь сама могла подготовить все необходимое к торжеству. В этом году она и Франциск будут праздновать Рождество в своем собственном придворном кругу и пригласят только тех, кого захотят. Возможно, думала она, именно в том, что у тебя есть собственный дом, что ты празднуешь свое Рождество, а не идешь в гости, и состоит смысл брака.

Французское Рождество! – это означает устраивать ясли, разжигать рождественский костер в огромном камине, отстоять полночную мессу в королевской часовне, освещенной тысячами свечей, слушать духовную музыку… Планируя все это, Мария трепетала от восторга.

Для Франциска она подготовила особый подарок: выписала из Испании арабского скакуна. Франциск так мечтал о нем, с таким увлечением живописал ей удивительные качества арабских лошадей: их ум, огневой темперамент, стремительный бег, их деликатную, изящную стать и огромные глаза. О, он будет так приятно удивлен – и вне себя от радости! Только бы хозяин лошади смог ее доставить… Только бы доставили ее сюда здоровой и невредимой.

Радостное волнение охватило ее не только от предвкушения сюрприза, но и оттого, что она проявила такую находчивость и понимание.

Перед самым Рождественским постом Мария неожиданно получила письмо из Парижа: Генрих II желал встретиться с ней. Почему король не пожелал приехать сюда? – подумала она, но послушалась и немедленно отправилась в Париж.

Тотчас по прибытии в Лувр ее, замерзшую и уставшую после путешествия, пригласили к королю. Она едва успела сбросить теплую дорожную накидку, как ее отвели к нему.

– Мария Тюдор скончалась, – торжественно произнес король, перекрестясь. – Я стою сейчас перед новой королевой Англии. – Он склонил голову в знак почтения. – Да, дитя мое, дочь моя. Ваша добрая кузина Мария Тюдор призвана на суд Божий; корону она оставила вам.

Как неожиданно! Как странно! Какое-то мгновение Мария еще лелеяла надежду, что это неправда. Но если это правда, менялось решительно все – а она не хотела никаких перемен. Ведь она была так счастлива и довольна тем, что имела.

– Она назвала меня? – спросила Мария. Всем было известно, что Мария Тюдор отказалась назвать преемницей свою сводную сестру Елизавету, ибо, во-первых, не доверяла ей и, во-вторых, сомневалась в ее праве на трон.

– В этом не было необходимости, – решительно заявил король Генрих. – Вас назвала ваша кровь. Право наследования принадлежит вам.

– Она назвала Елизавету? – настойчиво допытывалась Мария.

– Еретики представляют дело так, будто она назвала ее имя. Но этого не слышал никто из тех, кому можно доверять. Ее единственное доверенное лицо, кардинал Поул, скончался двенадцать часов спустя после смерти Марии Тюдор. Только он знал правду: она могла назвать и не назвала имя Елизаветы. Нет, просто они желают поставить всех перед свершившимся фактом до того, как кто-нибудь воспрепятствует им.

– И вы намерены им помешать? Только не война! Только не новая война!

Ее голос звучал жестко, холодно, и еще жестче были вопросы. После вступления в брак она становилась все более смелой и менее почтительной.

– Я намерен протестовать и посмотрю, как это будет воспринято, – ответил он.

– Один только протест без посылки войск мало что значит. Я слышала хорошие отзывы о Елизавете, а также и то, что народу она нравится.

– Ба! Народу нравится любой новый правитель. В честь Марии Тюдор он тоже ликовал и зажигал бенгальские огни. Это же англичане! А через год они отвернулись от своего сюзерена. Английский грех – предательство…

– А французский грех – разврат, – договорила Мария вторую часть старой поговорки.

«У нее появилось это новое, не совсем приятное качество – эдакая самоуверенность. Я отважу ее от этого», – подумал король.

– Вы отправитесь на похороны королевы Марии; на одной из четвертей вашего королевского герба, выгравированного на столовой серебряной посуде и приборах, следует поместить герб Англии. Того же дизайна герб должен быть изображен на ткани королевского балдахина у трона и кресла, а также на всех королевских эмблемах. Завтра будет банкет, и по моему приказу герольды официально объявят вас королевой Англии.

– Нет.

– Да. Вы должны повиноваться. Я ваш король.

– Я – помазанница Божья, полноправная королева, такой же сюзерен. Я вам ровня, а не ваша подданная.

Король был в ярости. Так вот чем ей забили голову ее дядья. Будто Шотландия – настоящая страна, равнозначная Франции! Идиоты!

– Вы поступите так, как я повелеваю, – сказал он, сощурив и без того узкие глаза.

– Единственное указание, которому я повинуюсь, – это четвертая заповедь: почитай отца своего и матерь свою. Я буду чтить и слушаться вас как отца, каковым вы являетесь по закону. Но не как моего господина.

«Дерзкое дитя! – подумал король. – Необходимо ее укротить. Но кто это сделает? Дядья этого не допустят».

– Поступайте так, как я говорю, и скоро вы станете полновластной королевой в реально существующей стране, – сказал он и подумал: у нее есть – должна быть! – амбиция, и поэтому она согласится. – Только подумайте – королевой Англии!

Но вопреки ожидаемому эффекту она помрачнела.

– Я ненавижу вероломство, – сказала она. – Все это – обман и пустые жесты.

– Но быть правителем – значит знать, как делать такие жесты, – жестко парировал король. – Они так же важны, как этикет, законы и даже сражения. Подчас они имеют такой же вес, как все мной вышеназванное!

Глава 13

В Ватикане его святейшество папа Павел VI, сопя и шаркая, приблизился к письменному столу. Его дряхлое тело дрожало от пробиравшего до самых костей холода. В восемьдесят два года он походил на обтянутый кожей скелет. Эта зима была не особенно холодной, и на большой площади святого Петра многие гуляли без пальто. Но в апартаментах святейшего его не могли согреть ни обилие позолоты на картинах, ни изображения знойных песчаных пустынь.

Как ему сообщили, Елизавета Тюдор избрала для своей коронации пятнадцатое января. Это был характерный выбор для жительницы севера. Они там, подумал он, привыкли к суровой погоде и даже к церемониям под открытым небом в такую стужу. Его письмо должно быть получено ею до церемонии; она не должна быть помазана и коронована без учета его пожеланий. Нет!

Он опустился в кресло и жестом приказал одному из стражей поднести жаровню поближе. Ему не требовалось перечитывать ее письмо. Он знал его наизусть. Она просила его признания; только и всего. Но до сих пор он никак не мог определиться со своим ответом. Теперь же, однако, он принял решение: компромисса не могло и не должно быть. Еретик может быть на троне, но английский трон официально является все еще католическим и таковым должен оставаться, а Елизавета должна быть приведена к послушанию и выказать ему должное почтение прежде, чем он соблаговолит принять решение о признании ее королевой.

Своими паучьими пальцами он схватил серебряное перо и начал писать мелким, витиеватым каллиграфическим почерком: «Мы не в состоянии постичь, каким образом наследственное право может принадлежать лицу, не рожденному в законном браке. Королева Шотландская претендует на корону как ближайшая законная наследница Генриха VII. Однако, дочь моя, если Вы соизволите представить этот спор на суд наш, Мы отнесемся к Вашей милости со всяческим благоволением, насколько это допускает справедливость».

Присыпав исписанный лист песком, чтобы осушить чернила, он ощутил себя не менее могущественным, чем святой Георгий.

Вскоре после этого он счел необходимым выпустить буллу, направленную против английской «дочери тьмы». Сидя за тем же письменным столом, он, озадаченный столь быстрым ответом Елизаветы – кстати, адресованным даже не ему, а ее послу в Ватикане, – в котором она писала, что бывший глава итальянской инквизиции сделал то, что от него следовало ожидать.

«Январь, 12, 1559

Настоящим объявляем, что суверены-еретики не могут повелевать и не должны признаваться законными суверенами ни одним членом Истинной церкви. Любое проявление согласия с ними или повиновение им будет считаться смертным грехом».

Итак, линия фронта в начавшейся битве определилась. Ни о каком соглашении не могло быть и речи. Эту папскую буллу предстояло опубликовать по всей Европе.

Свою коронацию Елизавета устроила пятнадцатого января 1559 года, и, как сообщалось, это была пышная церемония, которую называли «сверкающим бриллиантом зимнего дня». Мария жадно читала все описания этой церемонии: и о процессии по улицам Лондона, и о торжественной службе в Вестминстерском аббатстве, сопровождавшейся громогласными восклицаниями «Боже, храни королеву!», которые выкрикивал народ.

«Жаль, что я почти не помню своей коронации, – думала Мария. – Мне следует попросить мать подробно рассказать о ней в письме, чтобы я могла лелеять в своей памяти все ее мельчайшие детали».

Она должна это для меня сделать, если, конечно, у нее найдется для этого время.

Ибо Марии де Гиз все больше времени приходилось посвящать усилиям упрочить бразды правления в становившемся все более неуправляемым шотландском королевстве.

Протестанты опубликовали воззвание «Нищие взывают», в котором монахам предписывалось передать к двенадцатому мая все имущество монастырей беднякам. Мария со своей стороны приказала всем проповедникам-еретикам к Пасхе вернуться в лоно католической церкви. В Шотландии, как и повсюду, четко определилось противостояние двух лагерей, готовых к сражению.

В это время Мария, послушно следуя приказу свекра, явилась в трауре на трапезу по поводу кончины Марии Тюдор. При ее появлении герольды закричали: «Расступитесь! Дорогу! Дорогу королеве Англии!» А как только она вошла в трапезную залу, все хором приветствовали ее: «Да здравствует королева Англии!» Едва она села за стол, ей подали кушанья на королевском серебре со свежевыгравированным гербом, четвертую часть которого занимало – наряду с гербами Франции и Шотландии – изображение английского герба.

Мария надеялась, что кузина Елизавета не обратит на это внимания. Или, старалась уверить себя Мария, если и вправду все эти пустые жесты не имеют никакого значения, то она, как новая королева Англии, безусловно, отнесется к ним с пониманием.

Глава 14

В церкви стоял оглушительный грохот, и разбивавшиеся о каменный пол стекла издавали пронзительный звук – почти как живые существа, подумал Джон Нокс. Да, живые существа, ни за что не желавшие расставаться с душой, но душа эта была злом. Это был дух идолопоклонства, демон, преследовавший род людской с того самого первого мгновения, как Господь вступил с людьми в договор еще во времена Моисея – нет, Авраама. Об этом ясно и подробно говорится в первой и второй заповедях.

«И не будет у тебя другого Бога, кроме Меня. Ты не сотворишь себе ни образа, ни подобия того, что есть на небесах или под землей или в подземных водах; ты не будешь поклоняться или служить им».

Можно ли выразить все это яснее? Но ответом израильтян стал Золотой Телец, а вот это наш ответ, подумал он, пнув ногой разбитую голову статуи Непорочной Девы, валявшуюся в нескольких футах от торса. Мы понаделали идолов и молились: девственницам, святым и красивым застекленным картинкам, дабы заманивать людей, побуждать их мечтать и ублажать себя в доме Божьем, будто на воскресном празднике.

Толпа накинула веревку на каменные плечи стоявшей в нише статуи святого Петра, стараясь стащить ее вниз. Они вопили и смеялись, когда статуя грохнулась на пол и разбилась на куски. За ней последовала статуя святого Андрея, опрокинутого из соседней ниши под еще более восторженные вопли. В воздух поднялись клубы пыли…

– Берегитесь осколков стекла! – крикнул Нокс, и они повернулись к нему, словно послушные дети.

Осколки валялись повсюду, и действительно легко было пропороть ступню или порезать лицо. Если бы кто-нибудь поранился, он чувствовал бы себя ответственным за это.

Но толпа действовала, уже повинуясь своим законам: люди чуть ли не закусывали на поверженных статуях и руинах церкви. Как же буквально они поняли слова его проповеди об идолах, прочитанной два дня назад здесь, в Перте. Как они жаждали реформ и действий! Кальвин, наверное, был бы горд за него?

При мысли о Кальвине и Женеве его охватило острое чувство ностальгии. «Как было бы хорошо остаться там, учиться у Кальвина, испытывая радость жизни в городе, полностью посвященном Богу, очищенном от идолопоклонства и населенном живущими святыми. Я был бы самым незначительным среди них, – размышлял Нокс. – Всего лишь учеником Кальвина и Фареля. Пока еще учеником. Это было бы подобно первой Пятидесятнице в Иерусалиме, когда Святой Дух снизошел на учеников. Быть там, участвовать во всем этом! Почти рай!»

«Но даже в этом таится опасность – как бы не превратить в идола и Женеву, – подумал он в отчаянии. – Дьявол обращает против нас даже самое лучшее, что есть в нас, используя наши слабости. Он использует мою жажду праведности, порядка и свободы, дабы заманить меня в ловушку. Если бы я остался в Женеве, то повернулся бы спиной к моей собственной стране вместо того, чтобы помочь ей освободиться от засилья чужестранцев».

– Мастер Нокс! – Они жестами подзывали его подойти.

Осторожно ступая по заваленному камнями и битым стеклом полу, он миновал неф. Толпа, вооруженная деревянными молотками и железными прутьями, стояла наготове перед украшенной искусной резьбой перегородкой, отделявшей алтарь от остального пространства церкви.

– Благослови наш первый удар! – потребовали они.

Ему не понравился папистский привкус этих слов.

– Разве я епископ? – обратился он к ним. – Может быть, окропить все эти вещи святой водой или воскурить фимиам и пробормотать заклинание над ними? Ну нет! Любая вещь – либо она Божья, либо нет.

Теперь они замолкли. Они были в его руках, он мог повелевать и управлять ими.

– Я утверждаю, что этот алтарь не Божий! – проревел он. – Это мерзость! А что такое месса, как не суеверное языческое действо, столь тайное и богохульное, что прихожанам не разрешается даже взглянуть на него? – Он простер руки, воскликнув: – Долой этот хлам! Уничтожьте его! Пусть не останется камня на камне!

Зачинщики начали орудовать дубинками, палками, опрокидывая постройки и проламывая дыры в изящной кружевной резьбе.

– Пусть дневной свет проникнет в эту темную пещеру зла и суеверия! Откройте ее для людей! – завопил он, и его крик перекрывал весь этот грохот и вакханалию разрушения.

Накричавшись в своих проповедях и наглотавшись каменной пыли, Нокс почувствовал в ту ночь, что сорвал голос. Ему пришлось отдаться в руки своей супруги Марджори; она приготовила питье из целебных трав и меда и заставила его медленно, маленькими глотками пить это зелье. Ему понравился вкус напитка, но Кальвин учил его остерегаться подобных ловушек; ведь еда и питье должны служить лишь естественному утолению голода и жажды, а не быть источником удовольствия. Чтобы избежать соблазна выпить еще сладкого, теплого поссета, а также побыть в сладостной близости к молодой жене, он заставил себя послушать доклад Патрика, лорда Рутвена. Этот человек уже сам по себе производил настолько отталкивающее впечатление, – даже если он привез более приятные вести, – он вполне мог отвлечь от мыслей о Марджори и о приятном напитке. Грубый, дикий, он, как поговаривали, был к тому же колдуном.

– Королева-регентша поклялась ввести французские войска, дабы разгромить нас, – доложил лорд. – Эта новость получена из Эдинбурга. – Он тряхнул всклокоченной головой и погладил свой палаш, двуручный меч пятифутовой длины, который он повсюду носил с собой. – Мы ей устроим такой завтрак, ей, со всеми ее лягушками: разделаем их, насадим на вертел и подадим к обеду, как они это делают в своей любимой Франции.

– Прошу вас… – поморщился Нокс. Мысль о еде, приготовленной из лягушек, казалась ему отвратительной. – Сколь многочисленны их войска? – спросил он шепотом.

– Две тысячи или около этого. Не беспокойтесь, мы выстоим. «Если Бог за нас, кто против нас?» – с гордостью процитировал он Священное Писание.

Нокс улыбнулся. «Чтобы этот неотесанный лорд-воин, едва умеющий читать, помнил наизусть Священное Писание! Ах, Кальвин, если бы только он мог разделить со мной эту минуту!» – подумал он.

– Истинно так, – сказал он мягко. – Но даже Господу помогает хорошее боевое оснащение. Вспомните завоевание Ханаана. «Господь был с Иудой, и он овладел горою. Но жителей долины не мог прогнать, потому что у них были железные колесницы»[13]13
  Суд., 1: 19.


[Закрыть].

Нокс тотчас же пожалел, что сказал это, так как у Рутвена вытянулось лицо. «Не во вред ли я использовал свои познания? – подумал он. – Только запугал своего брата вместо проявления любви к нему. Как же трудно учесть все! Каждый шаг может привести к грехопадению. А гордыня подстерегает нас повсюду».

– Здесь Ветхий Завет не имеет широкого распространения, – заметил он. – Мы интенсивно изучали его в Женеве. Но вы увидите, что скоро перевод Библии появится в каждой церкви и проповеди станут свободными. – Острая боль перехватила Ноксу горло. Он замолк и закашлялся, затем сказал: – Но вернемся к нашему делу. Нам необходимо будет оружие для сражений с королевой и ее иностранным войском.

– Я командир и смогу поставить много оружия, – заявил Рутвен. Он улыбнулся, обнаружив крупные зубы, прятавшиеся в густой, похожей на мех бороде. – Добрый господин, я гарантирую, что помощь придет через южную границу от английской королевы, истинной протестантки.

– У вас есть об этом вести? – От волнения Нокс повысил голос и тут же пожалел об этом.

– Слухи. И кое-что поважнее слухов. Наконец свершилось: парламент отверг католицизм Кровавой Марии: Англия теперь снова протестантская страна, официально, уже пять дней тому назад. В лице Англии вы имеете не врага, а надежного союзника.

– Союзника имеет Реформатская церковь, – поправил его Нокс. – Английская королева никогда мне не простит трактата «Первый трубный глас». Она приняла его на свой счет. – И это на самом деле огорчало его. – Она даже отказала мне в разрешении высадиться в Англии, когда я возвращался сюда из Женевы. Ах, да что там, тем более что теперь она поддерживает нашу веру.

– Это, несомненно, так. Она прогнала монахов, ожидавших ее с факелами для сопровождения процессии, которая направлялась в парламент, сказав им: «Прочь с вашими факелами, мы и так достаточно хорошо видим!»

Рутвен рассмеялся.

– Это хорошо, – одобрил Нокс, ненавидевший монахов, всюду встревающих дураков с тонзурами.

Итак, Елизавета на стороне реформаторов. Тогда пусть она содействует им в изгнании французов и католической церкви из Шотландии.

Старая королева-мать Мария де Гиз – «французская корова», как мысленно называл ее Нокс, издала приказ всем проповедникам-реформаторам к Пасхе вернутся в лоно католической церкви. Когда они отказались, она велела им явиться к ней десятого мая.

«Ответом на это, – размышлял Нокс, – явилась моя проповедь на следующий день, которая послужила началом мятежа, здесь, в Перте. Теперь пусть она столкнется с нашей армией, если сможет пробраться через каменные завалы и руины храма ее покойного попа! – Он громко захохотал, позабыв о своей больной глотке. – Господь уберег нас от возвращения ее дочери в Шотландию, на королевский трон, – подумал он. – Она привязана теперь к Франции, к этой стране сатаны и фатовства, на всю жизнь, а мы тем временем будем беспрепятственно вершить свое дело. Благодарю Тебя, Господи, благодарю Тебя! Веди нас теперь к окончательной победе!»