Читать книгу "Мария – королева Шотландии. Том 1"

Глава 2

Сентябрьская погода куролесила весь день. Сначала был ливень с резким порывистым ветром, особенно сильным у замка Стирлинг, на высоте двухсот пятидесяти футов. Затем облака развеялись, уходя на восток, к Эдинбургу. Открылось пронзительное яркое голубое небо, вызывавшее в душе ощущение чистоты. Потом снова начали наползать черные тучи. Пока еще светило солнце, Мария де Гиз любовалась радугой, повисшей вдали над уплывающими грозовыми облаками, которые уносили с собой стелившуюся до самой земли завесу тумана.

Не знамение ли это? Тревога королевы-матери была в этот день вполне оправданной – сегодня состоялась коронация дочери.

Церемония готовилась в спешке, и это был акт смелого, открытого неповиновения Англии, который тем не менее был поддержан всеми шотландцами, возмущенными издевками и заносчивостью Генриха VIII. Его самодовольные требования и вздорные угрозы, которые можно купить или продать; его убежденность в том, что вся полнота власти принадлежит ему и поэтому он должен повелевать, – все это побуждало шотландцев к тому, что они должны и будут сопротивляться до конца.

Первое, что следовало сделать, – это воспрепятствовать обручению Марии с Эдуардом и ее переезду в Англию, что было одним из условий обручения. Встретив отпор, Генрих решил оставить ее в Шотландии, но отдать на воспитание в английскую семью, лишив ее общения с матерью. Он был полон решимости изолировать ее от шотландцев и воспитать в английском, а не шотландском духе, считая, что тогда ей будет легче в будущем предавать интересы своей родины.

«Верные» Генриху шотландские лорды – те, кто попал в плен к англичанам в битве при Солуэй-Мосс, – при первой же открывшейся возможности отказались следовать английской политике. Теперь готовился следующий акт неповиновения Англии: сегодня в полдень состоится коронация Марии и она станет королевой Шотландии, что будет означать: Шотландия – независимая страна со своим собственным сувереном, даже если он – всего лишь дитя девяти месяцев от роду.

День выбран весьма неудачно, думала королева-мать: девятое сентября – годовщина ужасной битвы с англичанами при Флоддене, в которой ровно тридцать лет назад погиб дед Марии, зарубленный англичанами.

И все же в этом вызове был какой-то особо волнующий смысл: он брошен не только Генриху, но как бы и самой судьбе.

Она еще раз бросила взгляд на темнеющее небо и поспешила вернуться в замок. Теперь ей было не до любования произведениями искусства французских мастеров, по желанию ее покойного супруга украшавшими серый каменный дворец, или причудливыми статуями, установленными вдоль его фасада. Одна из них изображала саму Марию, и теперь она как бы взирала на свою живую модель, торопливым шагом направлявшуюся в замок.

Ее дочь, облаченная в тяжелое королевское одеяние в миниатюре, уже была готова к церемонии. Малиновая бархатная мантия со шлейфом, отороченным мехом горностая, была застегнута на тоненькой шейке Марии. На инфанте, которая еще не ходила и могла лишь сидеть, было надето украшенное драгоценными камнями атласное платье с длинными, свисающими рукавами. Мать пригладила ей волосы – скоро ее головку увенчает корона – и беззвучно молилась за нее, а затем торжественно передала ее в руки Александра Ливингстона, ее лорда-опекуна. Во время торжественной церемонии он должен был нести дитя к королевской часовне. Едва они вышли из дворца, королева-мать увидела, что солнце скрылось и небо почернело. Но дождь еще не пошел, и девочку в ее церемониальном наряде в сопровождении эскорта из придворных доставили в часовню сухой.

Людей в часовне было немного. Английский посол Ралф Седлер, усмотревший в акте коронации крах планов своего повелителя, стоял мрачный, мысленно проклиная церемонию и ее участников. Французский посол д’Уазель вообще чувствовал себя крайне неуютно, ибо его присутствие могло быть истолковано как согласие с происходившим. Но король Франции должен получить подробную информацию, иначе он строго накажет своего посла за неосведомленность. Другие лорды-опекуны, ответственные за королеву-малютку, выстроились в длинный ряд. Кардинал Битон стоял в ожидании, когда сможет начать церемонию.

Сама коронация не была столь пышной или хотя бы обстоятельной, какой она была бы в подобном случае в Англии. Шотландцы готовы были смириться с этим. Лорд Ливингстон просто вынес Марию вперед, к алтарю, осторожно посадил ее на трон и встал рядом, поддерживая, чтобы не дать ребенку сползти вниз.

Кардинал Битон быстро положил рядом с ней текст Королевской присяги, которую произнес за нее ее лорд-опекун; его устами она поклялась оберегать и направлять Шотландию, быть ее истинной королевой во имя Всемогущего Бога, как Его избранница. Затем он быстро расстегнул ее громоздкие одеяния и приступил к ритуалу помазания, окропив святым елеем ее спину, грудь и ладони. Как только холодный воздух коснулся Марии, она начала плакать.

Кардинал остановился. Конечно, ведь это всего лишь ребенок, который плачет, как и все малютки, ни с того ни с сего и совершенно безутешно. Но в тишине каменной часовни, где в атмосфере тайной и мятежной по своему смыслу церемонии нервы у всех были и так напряжены до предела, этот плач звучал ошеломляюще. Дитя кричало, будто охваченное ужасом перед вечными муками, на которые обречен человек при своем грехопадении.

– Тсс, тсс… – шептал кардинал, но королева-малютка не успокаивалась и продолжала кричать до тех пор, пока граф Леннокс не внес серебряный с позолотой скипетр, украшенный хрусталем и шотландским жемчугом. Когда он поднес его к ручке девочки, она вцепилась в него своими пухленькими, в ямочках пальчиками и смолкла.

Затем граф Аргайл внес позолоченный и богато украшенный меч, и кардинал совершил традиционный ритуал: обнес трехфутовый меч вокруг Марии, как бы опоясывая ребенка.

Затем появился граф Арранский с тяжелой золотой короной, усыпанной великолепными драгоценными камнями. Кардинал осторожно опустил ее на бархатную прокладку, возложенную на головку девочки. Глазки Марии выглядывали из-под короны, свидетельницы всех печалей и горестей ее предков. Кардинал поддерживал корону, а граф Ливингстон выпрямил спинку сидевшей на троне девочки. В знак вассальной верности первым поцеловали ее в щечку граф Леннокс и граф Арран. За ними последовали остальные приближенные вельможи. Опустившись на колено и возложив руки на корону, они клялись королеве в верности.

Глава 3

Генрих VIII дал волю своему бешеному нраву. Он послал армию штурмовать замок Стерлинг, захватить Марию, сжечь и уничтожить все вокруг. Он повелел заколоть мечами мужчин, женщин и детей, Эдинбург разрушить, Холируд – стереть с лица земли, пограничные аббатства уничтожить, а собранный урожай предать огню. Английские солдаты на всем протяжении своего пути в Эдинбург рубили и убивали всех подряд. Спустившись к Кенонгейту, они подошли к аббатству Холируд и вошли в храм.

В поисках могил Стюартов они наткнулись в храме, рядом с алтарем на большое огороженное место с надгробиями, ворвались туда и разгромили королевские склепы. Могила отца Марии была вскрыта, его гроб извлечен наружу. Надругавшись над останками, они бросили гроб в одном из притворов церкви.

Шотландия заливалась слезами и стенала. Она была ранена и исходила криком, но некому было услышать ее и помочь ей. Горы трупов источали зловоние, дети засыпали голодными; о них заботились лишь немногие выжившие родственники. Чадили и дымили обращенные в прах улицы Эдинбурга. Шотландцы, взирая на разрушенные аббатства, покидали церкви, и им оставалось лишь каким-то иным путем искать помощи Всевышнего. Вопреки запрету на всякую протестантскую литературу, в Шотландии тайком провозили переводы протестантских священных книг, и среди них – перевод Священного Писания Уильяма Тайндейла и даже копии Великой Английской Библии 1539 года. Там, где проповедникам-еретикам не удавалось укрыться от преследований, Библию можно было надежно спрятать; там, где, казалось, глас Божий перестал доходить до людей через прежнюю, Римскую церковь, Всевышний начал являть Свое Слово непосредственно через Священное Писание. Повсюду в стране появились проповедники, обученные в Женеве, Голландии и Германии. Шотландцы слушали их и в словах Всевышнего, протянувшего им руку помощи, которой они так жаждали, находили утешение.

В замке Стерлинг королева-мать и ее дочь были в безопасности. Старинный дворец, расположенный на высившейся над равниной скале, был неприступной для англичан крепостью. За ее стенами Мария де Гиз создала для дочери свой мирок, окружив ее детворой, воспитателями и любимыми прирученными животными. Это был особый мир, вознесенный высоко над долиной форт, откуда хорошо были видны и Стерлинг-Бридж, и проход к Нагорью, где можно было надежно укрыться от угрозы любых иноземных врагов. Обитатели замка лишь изредка покидали его, отправляясь на соколиную охоту или на прогулку, чтобы полюбоваться окрестностями; однако экскурсии эти были непродолжительными, и их участники спешили поскорее вернуться за прочные крепостные стены.

Обледенелые холмы, окружавшие дворец с противоположной стороны, часто окутывали туманы и пронизывали воющие ветры. Лишь иногда дети отправлялись туда покататься на санках, которыми служили коровьи черепа. Были у них и маленькие лохматые пони. Мария и ее ближайшие подружки – тоже Марии, ибо все они носили ее имя и это было так весело, – обучались верховой езде. Перед взором детей открывались узкие зеленые долины, заросшие мхом и вереском, а над всем этим – огромный небосвод, по которому проплывали причудливой формы облака.

Наверху, в покоях короля, была ныне пустовавшая комната, потолок которой украшали деревянные барельефы в медальонах. Маленькая Мария забегала в эту комнату, и в слабом свете, едва проникавшем через закрытые жалюзи, она завороженными глазами разглядывала вырезанные из дерева головы. Руки одной из мужских фигур так цепко держались за края медальона, что казалось, будто фигура вот-вот вылезет из медальона в реальный мир. Однако фигура эта оставалась неподвижной и так и осталась навечно у края неведомого ей мира, в который войти не могла и лишь только взирала на него с потолка.

Матери не нравились эти ее посещения. Обычно она отыскивала ее там и приводила обратно в покои королевы, где дочь жила и училась. Там были камин, мягкие подушки и всегда людно.

Иногда в памяти Марии всплывали туманные образы раннего детства, и она вспоминала своих сводных сестер и братьев. Ее мать с ее странным пристрастием к благотворительности – или это была хитрая политика? – собрала четверых из незаконнорожденных отпрысков мужа и привезла их в замок Стерлинг. Мария любила их всех, ей нравилось быть в большой семье; и, поскольку мать не считала оскорбительным их происхождение, она относилась к ним столь же терпимо.

Джеймс Стюарт был суровым и мрачным, но, поскольку он был самым старшим из них, дети считали его суждения самыми умными и слушались его. Если он говорил, что в сумерках не следует ходить кататься на санках с горки, Мария знала, что он прав, и если она его не послушается, то, спустившись вниз, может оказаться совсем одна в полной темноте.

Еще до появления во дворце сводных братьев и сестер Марии мать уже создала для нее небольшую семью из четырех дочерей своих друзей, девочек, названных тем же именем: Мария Флеминг, Мария Битон, Мария Ливингстон и Мария Сетон.

Мария Флеминг была чисто шотландского происхождения, в ее жилах тоже текла кровь Стюартов, но с известной оговоркой: она была внучкой Якова IV. Ее мать, Джетен, унаследовала свойственные Стюартам достоинства: красоту и высокую духовность. Она и стала гувернанткой всех пяти маленьких Марий. С самых ранних лет Мария Флеминг – по прозвищу Фламина – была единственной среди подружек Марии, которая могла поспорить с ней в смелости и озорстве.

Три другие Марии, хотя и носили шотландские фамилии и отцы их были шотландцами, родились от француженок, прибывших в страну вместе с Марией де Гиз. Королева-мать была рада, что их дети будут дружить с ее дочерью. Это давало ей возможность чувствовать себя в чужой стране и в этой крепости как дома. Хотя их матери говорили между собой по-французски, дети, похоже, не проявляли ни интереса, ни желания к изучению французского языка, хотя, вероятно, понимали отдельные слова. Если матерям нужно было посекретничать о подарках или сюрпризах для детей, они могли спокойно говорить по-французски.

Чтобы отличать девочек друг от друга, Марию Ливингстон, атлетически сложенную крепышку, прозвали Ласти.

Высокую и сдержанную Марию Сетон называли по фамилии так же, как и высокую, миловидную и сонливую Марию Битон, ибо их фамилии легко рифмовались. За свой бурный нрав Мария Флеминг получила кличку Фламина. И только дочь Марии де Гиз всегда звали просто Марией.

Восемь младших детей устраивали возню, шумели, дрались, разбивались на враждующие группировки. Они возились с любыми ручными животными, гадали на картах, сплетничали друг о друге и тут же на следующий день клялись друг другу в любви. Девятый, Джеймс Стюарт, верховодил в этом маленьком кругу с присущей пятнадцатилетнему подростку важностью. Находясь как бы между двух лагерей – взрослых и детей, – он, однако, до конца не принадлежал ни к одному из них, и обе стороны всегда старались советоваться с ним по различным вопросам.

Марии было всего шесть месяцев, когда ее привезли в Стерлинг, и вся ее жизнь проходила в стенах этой построенной на вершине скалы крепости. Здесь она была коронована, сделала первые в жизни шаги, здесь, в передней покоев королевы воспитатели преподали ей первые уроки. Когда ей исполнилось три года, ей подарили привезенного с островов крайнего севера Шотландии маленького пони. И здесь же ее обучали верховой езде. Ласти пристрастилась к езде на пони столь же быстро, как и Мария. А Сетон и Битон предпочитали оставаться дома и проводить время более спокойно. Фламина вполне сносно справлялась с верховой ездой, но ей больше нравилось играть с детьми.

Перед Джеймсом Мария буквально преклонялась и охотно следовала за ним повсюду. Когда она была совсем маленькой, она льнула к нему и докучала требованиями играть с ней. Повзрослев, Мария поняла, что ему не нравится, когда к нему пристают или прикасаются, и что такое обращение с ним приводит к обратному результату. Если она хотела, чтобы он обратил на нее внимание, ей следовало болтать с другими и не смотреть в его сторону и таким образом пробуждать его любопытство.

Однажды, когда ей было около четырех лет, она удрала с верхней площадки, где дети играли в мяч между часовней и Большим залом, прокралась в запретные покои короля. Там всегда были закрыты жалюзи и царила темнота, но ее тянуло туда. Огромные круглые медальоны на потолке придавали комнате таинственность, будто они хранили какой-то секрет. Ей представлялось, что если бы она заглянула в каждый уголок и как следует поискала, то обязательно нашла бы там своего отца. Он, должно быть, прятался, чтобы подшутить над ними. Подумать только, как счастлива была бы мать, если бы она, Мария, смогла вывести его отсюда.

Ее сердечко громко стучало, когда она быстро пересекла огромную комнату для стражи. Она сразу поняла, что там ничего нет. Комната была пуста, и королю спрятаться в ней было бы негде. Следующая комната, для посетителей, тоже была пуста. Но около опочивальни короля было несколько небольших, незаметных для постороннего взгляда комнат. И вероятно, именно там и находился король, если только он вообще прятался.

Эти комнаты были самыми дальними, и там было очень темно. Она никогда прежде не отваживалась пройти туда. Однажды она дошла до двери опочивальни короля и, приоткрыв ее, увидела темный ход в другую комнату, но тут мужество покинуло ее и она повернула назад.

Сегодня она решила войти туда. Она почти желала, чтобы с ней была Фламина, но знала, что ее отец не появится, если с ней будет кто-то еще. Она должна была пойти одна.

Но она знала также, что это только игра, что в действительности там его нет. Это было всего лишь испытанием ее смелости, которое она сама себе устроила. В полном мраке она крадучись шла к опочивальне. Ее глаза привыкли к темноте, и теперь она видела намного лучше. Достигнув двери спальни, она заглянула внутрь.

Там все еще стояла кровать, и даже сохранился полог над ней. Дрожа и почти теряя сознание от страха, она отважилась встать на четвереньки и заглянула под кровать, но там ничего не было, кроме пыли.

И вот теперь она должна это сделать: войти в смежную с опочивальней комнату. В полной темноте слышалось лишь ее собственное дыхание. У нее был соблазн повернуть назад; и все-таки она не поддалась ему. Затаив дыхание, Мария рванулась в заветную комнату.

Там было ужасно темно, у нее появилось ощущение, что она здесь не одна, и это было очень неприятно. Она заставила себя обойти комнату по периметру, ощупывая стены, но на полпути испытала вдруг такой страх, что ей стало дурно. Начали дрожать колени, она опустилась на четвереньки и поползла к двери.

Она оказалась в еще более темном помещении. Вероятно, в комнате было две двери, а возможно, и три. Как она выберется отсюда? Ее охватил ужас, она растерялась. Свернувшись на полу калачиком, она дрожала от сознания своей беспомощности.

И вдруг она услышала шум. Привидение! Привидение ее отца! Он шел на свидание с ней. Внезапно у нее пропало всякое желание видеть его. В конце концов, ей вовсе не хотелось встречаться с привидением.

– В чем дело, Мария? – услышала она спокойный голос. – Ты заблудилась?

– Да, я хочу вернуться обратно на площадку для игр, – ответила она, пытаясь придать голосу достойное звучание. Однако колени ее по-прежнему дрожали.

– Что ты здесь делаешь? – снова раздался голос, не обращая внимания на ее просьбу.

– Я хотела осмотреть это помещение, – важно ответила она. Зачем рассказывать ему о привидении или о возможности его появления.

– А теперь ты заблудилась. – В голосе звучала насмешливая нотка или притворное сочувствие. – Какая жалость. – Наступила пауза. – Ты знаешь, где сейчас находишься?

– Не совсем.

– Я мог бы тебя вывести.

– Кто ты?

Она узнала голос; она была в этом уверена. Говоривший подошел к ней и взял ее за руку.

– Ты что, ведь я – Джеймс, твой брат, – сказал он.

– О, слава богу! Скорее пойдем отсюда!

– Я же сказал тебе, что могу тебя вывести. – В его голосе было что-то недосказанное. – И я сделал бы это с наибольшим удовольствием, но в обмен я хотел бы, чтобы ты для меня кое-что сделала.

– Что именно?

Это было очень странно. Почему он вел себя так необычно?

– Я хотел бы получить вознаграждение – ту самую миниатюру нашего отца, которую ты сейчас носишь.

Сегодня утром она приколола эту брошь на лиф платья как талисман, который мог бы ей вызвать отца. Миниатюра нравилась ей, она считала ее самой дорогой памятью о нем. Ей нравилось изучать его лицо; продолговатый овал, тонкий нос и четко очерченные губы. Втайне она задавалась вопросом, похожа ли она на него и будет ли похожа, став взрослой. Она знала, что у нее нет ничего общего с матерью – ничего, кроме роста.

– Нет, – ответила она. – Выбери что-нибудь другое.

– А больше мне ничего не нужно.

– Я не могу отдать тебе эту миниатюру, она очень дорога мне.

– Тогда я ничем не могу помочь тебе. Сама ищи выход. – Он быстро отдернул руку и побежал к двери. Она слышала, как затихают его шаги, и вот она снова осталась одна в темноте.

– Джеймс! – позвала она. – Джеймс, вернись!

В соседней комнате раздался его смех.

– Джеймс, я приказываю тебе! – завопила она. – Иди сюда сейчас же! Я же королева!

Его смех оборвался, и через мгновение он снова появился около нее.

– Ты можешь приказать мне вернуться, – сказал он сердито, – но не можешь приказать мне вывести тебя отсюда, если я вдруг решу остаться здесь с тобой. Я притворюсь, будто тоже заблудился. Или ты даешь мне миниатюру и я выведу тебя, или мы будем сидеть здесь и считаться заблудившимися до тех пор, пока стража не найдет нас.

Мария раздумывала, губы ее дрожали. Наконец она сказала:

– Хорошо, бери миниатюру. – Она отказалась отстегнуть ее сама; пусть Джеймс уколется.

Он ловко отколол брошь; вероятно, долго присматривался к ней и хорошо знал, как ее отстегнуть в полной темноте, подумала она.

– Готово, – сказал он. – Ты забываешь, что он и мой отец. Я хочу, чтобы у меня было что-нибудь в память о нем, и обещаю, что буду бережно хранить эту вещь, как драгоценное сокровище.

– Прошу тебя, выведи меня отсюда, – промолвила она.

Утрата броши была для нее столь болезненной, что ей хотелось как можно скорее выбраться снова к солнцу; будто солнечный свет мог каким-то мистическим образом вернуть ей эту брошь.

Она пыталась забыть о происшедшем, и через некоторое время ей почти удалось убедить себя, что брошь она просто потеряла в темных комнатах, оставив ее отцу в качестве подарка. Она обрадовалась, когда Джеймс уехал на несколько месяцев к матери в Лохливен. Ко времени его возвращения у нее уже прошла острота воспоминания о миниатюре.