Читать книгу "Мария – королева Шотландии. Том 1"

Глава 6

Не прошло и полгода, как скончался Генрих VIII; английский трон был унаследован девятилетним Эдуардом, а вернее сказать, герцогом Сомерсетом, дядей мальчика и его опекуном. Смерть Генриха VIII нисколько не ослабила «крутого сватовства», как шотландцы саркастически окрестили ожесточенные попытки англичан принудить Шотландию с помощью военной силы – убийств, поджогов и мародерства по всей стране – согласиться на брак маленькой Марии с Эдуардом, новым королем Англии.

Как только зима повернула к весне, вслед за Генрихом VIII сошел в могилу и французский король Франциск I. Теперь Францией правил его сын Генрих II, слабый, бездарный и еще больше, чем старый Франциск I, желавший ублажить могущественную семью Гиз; а ублажать Гизов безусловно означало защищать шотландцев от англичан.

Бунтовщики и убийцы кардинала Битона удерживали крепость Сент-Эндрюс несколько месяцев, тщетно надеясь на помощь англичан. За прочными стенами замка, где в темнице подземелья хранилось засоленное в бочке тело кардинала, убийцы то впадали в воинственный раж, то предавались покаянию. Некоторые отцы, стосковавшись по развлечениям и компании, приказали наставнику их детей привести мальчиков в замок. Наставник Джон Нокс подчинился приказу и на Пасху прибыл в замок.

После некоторых колебаний он все-таки облачился в мантию священника и начал читать проповеди, совершать богослужения и вести полемику со своей «конгрегацией», конгрегацией в изгнании.

Тридцатитрехлетний школьный учитель, предавшись церковному красноречию подобно Иоанну Крестителю, громовым голосом провозглашал великое наказание для тех, кто не откажется от этой синагоги сатаны, вавилонской блудницы, Римской церкви с ее папой, носителем греха. Он доводил слушавших его до безумия религиозного экстаза.

Французы направили к замку военный отряд, и к концу июля 1547 года Сент-Эндрюс вынужден был сдаться.

Нокс, захваченный врагами, был отправлен на галеры французского флота, где в качестве гребца-каторжанина он присоединился к таким же непокорным заключенным.

Англичане, ошеломленные акцией французов и вторжением в Шотландию, перешли к решительным действиям. Поход в Шотландию возглавил сам регент Англии, двинувшийся через Нортумберленд со стороны побережья у Бервика.

Его армия насчитывала около восемнадцати тысяч человек, треть которых составляла кавалерия. Пехотинцы были вооружены мушкетами; имелась и артиллерия, а также сорок фургонов с военными запасами; совсем близко к берегу стояла мощная английская флотилия.

Шотландцы отовсюду стекались для защиты своей страны, и граф Арран располагал армией, вдвое превосходившей силы врага, – около тридцати шести тысяч лучников из северной и северо-западной нагорной части Шотландии. У них не было ни ружей, ни артиллерии, ни лошадей; вооружены они были лишь пиками и шли под белым знаменем с надписью на латыни: «Святая Церковь просит защиты у Христа».

Готовясь к сражению, граф Арран окопался в местечке Пинки-Клаф близ города Масселборо, милях в шести восточнее Эдинбурга. Он выстроил на небольшой возвышенной площадке в боевую линию четыре дивизиона; их сверкающие копья выглядели как четыре поля спелого ячменя. По описанию одного англичанина, свидетеля событий, ряды солдат были такими же тесными, как иголки у ежа. Ясно выделялись державшиеся вместе священнослужители в своих черных сутанах; их тонзуры[4]4
  Т о н з у р а – выбритая макушка – форма стрижки католических духовных лиц.


[Закрыть]воспринимались издали противником как шлемы.

Обе стороны знали, за что сражаются. Сам Сомерсет вышел вперед и предложил увести свои войска, если шотландцы согласятся разрешить Марии, когда наступит ее брачный возраст, самой выбрать мужа, а не решать за нее.

В ответ шотландцы бросились на врага, безрассудно покинув свою выгодную позицию. Английские корабли открыли по ним огонь и разметали лучников; их приканчивала налетевшая кавалерия, нанося смертельные удары по шее и рубя головы. Большинство погибших было ранено в голову, так как ниже всадники просто не могли достать мечом. Убито было десять тысяч шотландцев, и мертвые тела лежали так плотно, что на расстоянии казалось, будто на зеленом лугу пасется скот. Белое знамя с лозунгом было извлечено из-под груды тел священнослужителей, и вымазанный в грязи трофей был отправлен на юг, чтобы преподнести его королю Эдуарду VI в знак его победы.

Теперь даже толстые стены замка Стерлинг не могли защитить его обитателей от ужасов, царивших снаружи. Среди мертвых, лежащих повсюду в скользких кучах гниющих тел, был и лорд Флеминг – отец Марии Флеминг и муж леди Дженет Флеминг.

Эту весть в Стерлинг принес запыхавшийся гонец, и стоявшая во дворе у стены мужественная леди Флеминг тяжело опустилась на землю. Над ее головой безмятежно взирали на мир статуи богов – Меркурия, Юпитера, Сатурна. Французские скульпторы воздвигли их здесь, будто на этой земле могут привиться порядок и красота, подумала Мария, видя, как ее спутница и подруга пытается справиться с потрясением. Эти скульптуры поставили здесь по приказу ее мужа, умершего загадочной смертью и тоже преждевременно.

– Мужайся! – только и смогла тихо проговорить Мария. – Мужайся!

Леди Флеминг поднялась, держась рукой за стену.

– Я должна сказать дочери, я должна ей сказать, – повторяла она и, спотыкаясь, побрела в детскую.

В ту ночь Мария Флеминг горько плакала в спальне, которую она делила со своими тезками. Они пытались утешить ее, но все это были рассказы о своих собственных потерях, тоже типично шотландских.

– Мой отец умер после битвы у Солуэй-Мосс, – сказала Мария.

– А дедушка был убит на поле боя во Флоддене, – всхлипывала Флеминг.

– Вся моя семья теперь погибла в битвах против англичан.

– Мой дедушка тоже умер во Флоддене, – добавила своим тихим, печальным голосом Мария Сетон.

– И мой тоже, – сказала Мария Ливингстон, жизнерадостной душе которой была ненавистна сама мысль об убийствах и крови.

– Мы все – сестры по несчастью, – заметила Мария, никогда прежде над этим не задумывавшаяся. Она знала о смерти своего деда и отца, но не знала о последовавшем позже осквернении их могил и тел. До сих пор ее жизнь была немного беспорядочной, но счастливой. В ее натуре жило стремление видеть во всем светлую, а не темную сторону бытия и бежать от теней, которые, казалось, так неотступно ее преследовали. Но печаль ее подруг – это было нечто иное, и здесь не могло быть и речи, чтобы уйти от этого.

Через несколько дней, в самую темную ночь, Мария проснулась от того, что в ее комнате тихо зажгли свечу. Ее личная служанка Джин Синклер, совсем одетая, двигалась по комнате. Мария видела, как она собирает вещи и, поднимая свечу, заглядывает в темные углы. Что она там ищет?

Джин подошла к ней, подсела на кровать и осторожно дотронулась до Марии.

– Ваше высочество, вам следует одеться, тепло одеться. Вы должны тайком уехать отсюда.

Мария приподнялась. Да ведь это просто мечта! Она знала, что не должна расспрашивать, куда поедет, раз это был секрет.

– Мы отправляемся одни? – прошептала она, вылезая из постели.

Миссис Синклер уже согревала перед камином одежду девочки.

– С вами отправляются мать, все четыре Марии и школьный учитель Скотт, а также стража, лорды Эрскин и Ливингстон. И больше никого.

– Мы удираем? – Мария начала натягивать на себя одежду из толстой шерсти, которую обычно надевала для верховой езды или игр на льду.

– Да, и чтобы никто никогда не смог нас найти!

– Мы там останемся навсегда и никогда больше сюда не вернемся?

– Все может быть.

– И мы никогда снова не увидим этот замок?

– Возможно.

Собираясь в путь, Мария заметалась по комнате, сердце ее сильно стучало.

Во дворе группу путников уже ждали люди с факелами. На них были плащи с капюшоном и прочная грубая обувь. В руках они держали лишь небольшие походные мешки. Взрослые разговаривали очень тихо, чтобы их не слышали жавшиеся друг к другу дети. Предстоящая полуночная прогулка вызвала у Фламины и Ласти радостное возбуждение, Сетон покорилась судьбе, а Битон сохраняла спокойствие и безмятежность. Мария же ощущала, как душа ее в предчувствии приключения обретает крылья. И хотя оно таило в себе опасность, она чувствовала себя заново рожденной.

Спускаясь по длинной лестнице вниз, в темноту, путники не рискнули зажечь факелы, ибо, как стало известно вечером, англичане находились всего в шести милях от замка. Внизу у лестницы их ожидали лошади, и девочек посадили в седла за спинами взрослых седоков, но ни один шотландский пони не мог бы бежать так быстро, как это требовалось от них сегодня ночью.

Итак, кавалькада во главе с главным конюхом тронулась в путь, растворившись в темноте безлунной ночи.

Было холодно, землю окутывал туман, и разрезавшие пелену тумана всадники оставляли за собой его белые клочья и завихрения. Мария плотно прижалась к спине лорда Джона Эрскина; Мария Ливингстон скакала в седле со своим отцом, Александром. Среди ночи Мария слышала в лесной чащобе звуки животных; то были дикие олени и другие копытные. Она улавливала шум хлопающих крыльев потревоженных водоплавающих птиц. В подлеске возились ласки и горностаи. А один раз даже мурашки побежали у нее по спине, когда она услышала в темноте вой волчьей стаи. Все это казалось сном: и темнота, и тряска в седле, и незнакомые запахи и звуки, и это ощущение не покидало ее даже тогда, когда они вышли на берег озера, где их встретил лодочник. Светлеющее небо окрашивалось в молочный цвет, в висевшем над озером тумане, словно часовые, выстроились желтые камыши. Лодки уносили их на зеленый остров с белыми строениями, ярко выделявшимися в перламутровом свете утренней зари. Мария ступила на ковер мягкой, как губка, зеленой травы. Ее встречал высокий человек в сутане с капюшоном.

– Добро пожаловать, дитя мое, – сказал он, опускаясь на одно колено. – Добро пожаловать в Инчмахом.

Его верхняя одежда была черной, а капюшон был надвинут так низко, что Мария не могла рассмотреть его лицо. Но голос, успокаивающий и мягкий, казался таким же сновидением, нереальным, как и все остальное в эту магическую ночь и в этот ранний час. Вздохнув, она в изнеможении упала на руки настоятеля монастыря, убаюканная мирной тишиной.

Она проспала три четверти дня, и, когда проснулась, был уже вечер. Длинные, медового цвета лучи пробивались сквозь окна в большой, очень просто убранной комнате. Отштукатуренные и без всяких украшений стены. Каменный пол. Кровать, на которой она лежала, была жесткой, а простыни из грубой ткани. Здесь стоял легкий, сладкий аромат жасмина.

До нее откуда-то доносились звуки пения. Мария поднялась – она спала в одежде – и медленно подошла к окну. Она увидела деревья, ярко-зеленую траву, водную гладь озера и совсем рядом – маленькую церковь. Звуки пения неслись оттуда. Казалось, что это звуки пения какого-то далекого хора, льющиеся с небес. Она склонилась над подоконником, мягкий ветерок коснулся ее волос. Так она лежала в полудреме, наслаждаясь солнцем и красотой парящих в воздухе голосов. Никогда прежде она не испытывала такого умиротворения.

Именно в этой позе и застал ее настоятель, вернувшись в свою комнату после церковной службы. Девочка спала на подоконнике с улыбкой на очаровательном овальном личике.

Как птичка в клетке, подумал он. Вот уж никогда не думал увидеть свою королеву здесь, в монастыре. Она – прелестное создание, о котором все слышали, но никто никогда не видел: они всегда прятали ее в Стерлинге.

Приор, брат Томас, наложил на себя епитимью, ибо «возрадовался злу», что было осуждено в Послании коринфянам: «Не ищи ее милости, не помышляй о зле, не возрадуйся несправедливости». Брат Томас не то чтобы действительно радовался смерти Роберта Эрскина, мирянина, получившего в подарок от короля место настоятеля монастыря Инчмэхом, однако по меньшей мере был рад, что хотя бы на время вновь получил контроль над своим монастырем. Пинки-Клаф призвал юного Роберта. Его отец, страж юной королевы, прибывший с царственными особами, несомненно, назначит на место Роберта своего второго сына – Джона. А пока этого не произошло, делами монастыря снова правил брат Томас, и вполне по праву, размышлял он. Правителем монастыря должен быть монах, а не назначенный королем мирянин, который не знает даже названий богослужений. Предаваясь этим мыслям и даже одобряя их, он с тоской подумал: «О, мне следует подвергнуть себя еще большему наказанию».

Он тихонько коснулся плеча девочки, и она открыла свои глаза нежно-янтарного цвета с золотыми искорками.

– Добрый вечер, ваше величество, – обратился он к Марии.

Она непроизвольно потянулась.

– Я заснула, слушая самую чудесную музыку. Это было похоже на пение ангелов.

– Пели живущие здесь монахи. Видите, вон они гуляют в монастырском дворике? – спросил он, показывая на ярко-зеленую лужайку, со всех сторон окруженную изящной аркадой.

Там действительно двигались в пересекающихся друг с другом направлениях фигуры, одетые в черное и белое. Повсюду были только три цвета – черный, белый и зеленый, создававшие изысканное сочетание движения и неподвижности. Даже камни монастырских стен были в тех же тонах: черные, белые и серые с оттенком зеленого мха.

– Они молятся Богу, – объяснил брат Томас. – Мы все собираемся в этой церкви на молебен восемь раз в день.

– Восемь раз! – воскликнула Мария.

– Да, да. Первый раз – в полночь. Это наше бдение.

– Зачем?

– Что зачем?

– Зачем вы поднимаетесь молиться в полночь?

– Затем, что мы чувствуем себя ближе к Богу, когда все спят, а мы ожидаем рассвета.

Мария зевнула.

– Вы, должно быть, очень любите Бога, во всяком случае, больше, чем сон.

– Не всегда, но существует послушание, которое есть высшая форма любви. Просто такая форма любви иногда не столь приятна, как ее другие проявления.

Как, например, мистический союз или даже страдания, подумал он, почувствовав под грубой шерстяной одеждой рубцы от «дисциплинарных» побоев.

Послушание – невеселый, скучный вид любви, не то что чувство возлюбленных. Но Господь, видимо, предпочитает именно такой вид любви, как послушание, и это – не единственная из его странностей.

– Вы пропустите вашу главную трапезу, – обратился он к Марии. – Вы, должно быть, очень голодны. Я могу распорядиться, чтобы еду принесли прямо сюда – хлеб, суп, яйца…

– Не могу ли я есть вместе с монахами?

– Да, только не сейчас, я боюсь, что последняя трапеза была весьма скудная. Разве что положить на один зубок.

– Я хотела бы есть за одном столом с монахами.

В ее возрасте такие вещи – своего рода игра, новинка, подумал он. Монахи, «постный ужин» – все это становится одновременно и естественным явлением, и жертвой лишь с годами.

– Как вам будет угодно, – сказал он.

В тот вечер Мария заняла свое место за длинным столом в трапезной рядом с матерью и четырьмя Мариями. Она внимательно наблюдала, как монахи отламывают хлеб и едят суп, делая медленные и ритмичные движения. По сравнению с ними движения гостей, когда они подносили пищу ко рту или пили из деревянных кружек, казались резкими и неловкими.

Мария испытывала смущение за своих спутников и очень хотела есть так же, как монахи. Она посматривала на мать, которая с аппетитом жевала кусок хлеба. О чем она думала? Мария пыталась поймать ее взгляд, но королева-мать была целиком погружена в свои мысли.

«Здесь, на острове, мы в безопасности, – думала Мария де Гиз. – В этом месте англичане нас никогда не найдут. но теперь я знаю, что Шотландия в одиночку не сможет выстоять: битва в Пинки-Клаф доказала это. С Шотландией, как с действительно независимой борющейся силой, покончено. Мы должны отдаться на милость Франции».

Мысль о таком унизительном пресмыкании была очень горька. Но если она хотела сохранить Шотландию для дочери…

Она посмотрела на Марию, сидящую рядом с подругами. Девочка пристально наблюдала за монахами, едва касаясь еды. Глазами она следила за каждым их движением: как они отламывают хлеб и опускают головы над тарелками с супом.

«Для нее все это – приключение, – подумала мать. – Ночной галоп, прибытие на остров, необходимость скрываться здесь у монахов… но для меня это не игра, это крайне серьезно. Мое сегодняшнее решение определит, есть ли у моей дочери будущее, как королевы Шотландии, и есть ли будущее у самой Шотландии.

Но я решила, мы сами отдадимся Франции. Жаль, что здесь нет кардинала, он мог бы поймать меня на слове —„мы“ и „сами“. Неужели я наконец становлюсь шотландкой? Он нашел бы это любопытным. Но если я должна выбирать нашего господина между Англией и Францией, я выберу Францию, мою родину, католическую страну, близкую мне по духу во всем, что важно и значимо. Моя дочь наполовину француженка… Все будет хорошо».

Она взяла свой серебряный кубок и выпила до дна французское вино. Да, похоже, все хорошее имеет французское происхождение.

Франция… Она предалась воспоминаниям, и на ее лице появилось мечтательное выражение. Очаровательные осенние дни в семейном имении в Жуанвиле; на ветвях деревьев еще держатся пожелтевшие листья, пронизанные косыми лучами низко стоящего солнца: приятное шуршание опавших листьев, когда она наступала на них; свежий яблочный сидр, приготовленный из фруктов их сада; ранние утренние туманы, поднимающиеся в лесу во время охоты на дикого кабана…

Она считала свое решение правильным со всех точек зрения. Как странно: когда принимается абсолютно правильное решение, оно приходит так легко и беспрепятственно, преодолевая все преграды сознания; когда же решение бывало неправильным, оно пробивало себе дорогу с таким трудом, через такие тернии и преграды, что страшно изводило и раздражало.

Королева-мать внезапно почувствовала, как она отчаянно устала. «Теперь все уже позади, – думала она. – Позади. Я это сделала, я приняла решение. Осталось только известить об этом Францию. Но это уже не составит труда. Теперь я могу отдохнуть, я заслужила это».

Мать и дочь расположились в комнате настоятеля на верхнем этаже западного крыла монастыря. Брат Томас достал для королевских особ великолепные спальные принадлежности, а полы застелили коврами. Устав Ордена августинцев относительно менее строгий, и потому здесь держали такие вещи для почетных визитеров.

Глубокой ночью Мария внезапно проснулась, что было весьма необычным. Она тихо лежала, окостенев от напряжения, сдерживая дыхание, и ей казалось, что мать тоже затаила дыхание и что вся комната – это каменное, но наделенное разумом и чувствами создание, которое хоть и безмолвствует, но не спит. Она слышала, как на острове шелестели и вздыхали на ветру листья на деревьях, но в этом шелесте и вздохах не было ощущения одиночества, а скорее возникало чувство утешительного общения.

Потом она услышала какое-то шевеление, легкие шорохи, приглушенные шаги и характерные звуки, будто щеткой чистят одежду. Это монахи собирались на молебен.

За окнами царила непроглядная тьма. Мария сползла с постели и подошла к окну. Луны не было, но ярко светили звезды. На фоне темной сверкающей поверхности озера было хорошо видно, как трепещет и шевелится листва гигантских деревьев: в окнах церкви мерцал слабый свет.

Монахи собирались для ночной молитвы. Мария горячо, всем сердцем желала присоединиться к ним и вдруг поняла. что именно поэтому она пробудилась. Ощупью она нашла туфли и шерстяную мантию. Очень осторожно и медленно продвигаясь к двери и стараясь не споткнуться, она ухитрилась обойти кровать матери, не разбудив ее. Она осторожно подняла деревянную щеколду и без скрипа открыла дверь: монахи содержали хозяйство в отличном порядке, считая эту обязанность частью служения Богу.

На лестнице, ведущей вниз, было холодно, и Мария плотно укуталась в мантию. Она спустилась по ступеням и побежала по мокрой траве к боковому входу в церковь. Здесь на двери запор также работал отлично, и она смогла беззвучно проникнуть в церковь, прокрасться в нишу бокового алтаря и спрятаться в его тени. Монахи уже собрались; должно быть, они ее не заметили. Они уселись на каменные лавки по обе стороны сверкающего алтаря, по бокам которого горели две высоких свечи. Их головы в капюшонах были склонены, а бормотание слов молитвы звучало как жужжание пчел вокруг улья.

 
Аве Мария,
Благодарение
Господину, хранящему тебя:
Благословенна ты средь жен…
 

Она не смела пошевелиться, стоя сгорбившись в холодной и покрытой сыростью каменной нише. Казалось, время остановилось. Затем постепенно она смогла разглядеть в восточном приделе, за высоким алтарем пять выделявшихся на фоне ночи высоких окон. Сначала они были едва различимы – мутные опаловые пятна во тьме; но постепенно каждый цвет и оттенок начал проясняться и становиться все отчетливее, пока наконец похожие на узкие, длинные панно из драгоценных камней цвета красного граната, желтых ноготков, синего сапфира, фиалок и зеленоватой морской волны, создающих изысканные картины, не засияли в лучах зари.

Монахи зашевелились, и послышалось позвякивание металла: это кадило наполняли ладаном. Густой, ароматный дым заклубился мягкими облаками вокруг алтаря, и послышалось пение: началась заутреня.

 
Тебя, Бога, славим…
 

Глубокие, размеренные звуки песнопения устремились ввысь вместе с клубящимся ладаном. Солнце послало свой первый луч, словно пронзив оконное стекло пурпурным копьем. В нише близ высокого алтаря засияла Дева Мария, как только ее гипсового лика коснулись первые лучи света.

Мария чуть не упала в обморок от холода, возбуждения, красоты всего этого и от самовольности присутствия.

Она бывала на мессе в Стерлинге, в королевской часовне, но это происходило днем и казалось каким-то бесцветным; здесь же во всем ощущалась особая магия, словно перед ней приоткрывались врата в иной мир, который ошеломил ее и притягивал с такой силой, что она могла бы сразу раствориться в нем.

Пламенные краски, таинственный запах, глубокие, манящие, неземные голоса и сияющее лицо Девы потрясли ее взволнованную душу. Чувствуя себя во власти экстаза, Мария прижалась к стене и, закрыв глаза, отдалась этому ощущению. Так вот он, Бог, подумала она, и, беззвучно сползая по стене, отдала себя ему.

Позднее монахи обнаружили ее, распластавшуюся на полу нефа. Мария спала так глубоко, что они напугались, не лишилась ли она сознания, но, когда ее подняли, она открыла глаза и блаженно улыбнулась.

– Наступило время для следующего песнопения? – спросила она, и монахи облегченно вздохнули.

– Королева Шотландии, возможно, станет монахиней, ваше высочество, – заявили они королеве, возвращая дочь. – Подобно благословенной королеве, святой Маргарите, у нее, видимо, призвание к этому.

– У нее другое предназначение, – ответила королева-мать. Ее ночной сон подтвердил решение, принятое прошлой ночью. – Она должна выйти замуж и жить в этом мире.

– Нельзя игнорировать призыв Бога, – заметил брат Томас нарочито бодрым тоном. – Бог – ревнивый любовник, и Он с легкостью не примет отказа. Ведь если он избрал для себя кого-то, то уже никогда не смирится с отказом.

– Может быть, в конце жизни, когда ее земной долг будет исполнен, – ответила Мария де Гиз. Она находила этот разговор неприятным и бесцельным.

– Бог желает не остатков нашей жизни, а ее плодов, – настаивал брат Томас. – Однако, – продолжал он с вызывающим раздражение самодовольством, – известно, что Он может обратить нашу жизнь в жертвенность высшего порядка.