Читать книгу "Мария – королева Шотландии. Том 1"

Глава 4

По пустынному, чуть припорошенному снегом полю под резкими порывами ветра небольшая группа всадников продвигалась рысью от Лонгниддри к городку Хэддингтон, где Джордж Уишарт, презрев предостережения местного лорда Патрика Хепберна, графа Босуэлла, повинуясь зову Всевышнего, намеревался вознести молитву Господу нашему.

Всадники все время были начеку и, прокладывая себе путь этим серым январским полднем, всматривались в любое подозрительное движение. Ведь это могли быть друзья – лорды, обещавшие встретить их здесь, а может быть, и враги.

Впереди группы скакал худой, прямо державшийся в седле всадник; его внимательный взгляд был устремлен на дорогу, а руки держали тяжелый двуручный меч. Это был молодой человек лет тридцати, приставленный воспитателем к двум юным сыновьям сэра Хью Дугласа из Лонгниддри и служивший к тому же в округе общественным нотариусом. Его звали Джон Нокс; он уже больше не преклонял колени перед распятием Христа и не просил у Господа ответа на вопрос, почему тот лишил Шотландию своей милости. Ответ был найден и сформулирован словами Джорджа Уишарта: «Это Шотландия покинула Бога, сбитая с пути истинного „сворой папистов“». Нокс отказался от сана священника и принял реформатскую веру. Это было весьма опасное решение.

За стенами замка Стерлинг, где пребывала королева, равно как и за стенами столь же надежного замка Сент-Эндрюс, в котором обитал кардинал Битон, реформисты сновали из дома в дом, тайно принося с собой Библию с ее запрещенными законом духовными идеями. Хоронясь от бдительного ока королевы и кардинала, они обращали в свою веру всех тех, кто, быть может, и не испытывал «голода и жажды познания праведности», но по меньшей мере хотел попытаться найти новые пути к Богу. Это желание витало тогда в воздухе во всем христианском мире, подобно завлекающим песням сирен: приди и испей из этого источника. И люди откликались на зов, ибо их всегда влечет к запретному; некоторые действительно жаждали познать путь истинный, другие делали это из любопытства, а третьи – из побуждений бунтарского духа и отваги. Троянским конем Генриха VIII были вовсе не подкупленные и запуганные шотландские дворяне, которых он послал на север, а реформисты, выполнявшие свою миссию по зову сердца.

Джордж Уишарт, ушедший с головой в познание привнесенной из Европы протестантской теологии, учил и проповедовал столь смело, что кардинал, подобно охотничьей собаке, натасканной на след бобра, буквально навострил уши, пытался его выследить. Уишарт же продолжал открыто выступать с проповедями перед большими скоплениями верующих и пока успешно ускользал от кардинала. И вот теперь он направлялся в местечко, расположенное недалеко от Эдинбурга, не вняв предупреждению преданного ему лица о том, что королева и ее приверженец граф Босуэлл хотят схватить его.

Сторонники Уишарта упрашивали его хотя бы столь открыто не появляться на публике.

– Так что же, неужели я должен прятаться, подобно джентльмену, стыдящемуся своего дела? – отвечал миссионер. – И я осмеливаюсь проповедовать, если другие осмеливаются меня слушать.

И вот теперь, пересекая Лотианскую долину, всадники направлялись к месту встречи со своими сторонниками в Западной Шотландии. Ради этого они покинули безопасное место Файф, большинство жителей которого уже приняли протестантскую веру.

Джон Нокс поднял воротник грубошерстного пальто и пристально оглядел окрестности. Если, не дай бог, вдруг появится какой-нибудь враг, он тотчас же сразит его, и он еще сильнее сжал рукоять своего меча.

«Вообще лица духовного звания не должны носить оружия. Но разве я все еще церковный священнослужитель? Нет, клянусь кровью Христа! Та комедия возведения меня в сан священника, в которой я участвовал по своему неведению, была ничто и даже хуже, чем ничто! Нет, пока меня не позовет сам Господь, я – не священник».

В Хэддингтоне, где была самая большая в округе церковь, Уишарт прочитал две проповеди. Здесь послушать его явились очень немногие, хотя в других местах на его проповедях собирались тысячи горожан.

– Это дело рук графа Босуэлла, – сказал он во время вечерней малой трапезы в доме Джона Кокберна из Ормистона. – Он ведь из этой округи! Должно быть, он велел жителям держаться подальше, – молвил он, тщательно прожевывая кусок ржаного хлеба. Предварительно он благословил хлеб и возблагодарил Господа, после чего вкус хлеба стал совсем иным. – Что он собой представляет, этот Босуэлл? – Он оглядел сидевших за столом: Дугласа из Лонгниддри, Кокберна из Ормистона, землевладельца Бранстейна, Сэндилендса из Колдера. Уишарт был мало знаком с шотландскими хозяевами Лотианских земель.

– Мерзавец, – произнес Кокберн. – Человек, который предает всех. Его слово ничего не значит. И страшно амбициозен. Ради карьеры он готов продать и душу свою, и даже родную мать…

– Он уже продал свою жену, – заметил Бранстейн. – Он только что развелся с ней, прекрасной леди, урожденной Синклер, потому что надеялся втереться с доверие к самой королеве-матери.

– Он надеялся забраться к ней в постель, – грубо добавил Кокберн. – Законным образом, конечно.

– Вы имеете в виду, что он предполагал попытаться жениться на королеве-француженке? – спросил потрясенный Уишарт.

– Да, он еще не отказался от этой затеи.

Джон Нокс раздумывал, стоит ли ему вступить в разговор. Он съел еще несколько кусков баранины в соусе, а потом сказал:

– Моя семья знала Хепбернов на протяжении нескольких поколений. Мы сражались под их знаменами во многих войнах. Это отважные люди и обычно лояльны. А вот Красавец-граф – какая-то аномалия! Но нельзя поэтому чернить всех остальных членов этой семьи. Один из его замков находится всего лишь в нескольких милях отсюда вниз по реке – замок Хэйлс-он-Тайн. Возможно, граф сейчас там.

– Он… предан вере? – спросил Уишарт.

Нокс не удержался от смеха:

– Единственный алтарь, на который он молится, – это его зеркало.

За окнами опустилась тьма, поднялся ветер. Присутствующим все более становилось не по себе, хотя они старались скрыть это. Обычно, будь это другая компания, каждый из них справился бы со своим беспокойством, выпив еще несколько бокалов вина. Теперь же они лишь перемигивались и ждали. Наконец Уишарт встал и сказал:

– Давайте почитаем Священное Писание и помолимся.

Они собрались в другом конце комнаты, у камина, где теплился слабый огонь. Уишарт достал потрепанную книгу.

Он зачитал отрывок из восьмой главы о римлянах, и все погрузились в молитву.

По окончании молитвы Дуглас сообщил Уишарту, что сегодня же вечером возвращается в Лонгниддри.

Уишарт улыбнулся; он знал, что именно там случится и что это даже к лучшему. Он повернулся к Ноксу со словами:

– Тогда тебе придется сопровождать своего господина.

Нокс запротестовал:

– Нет, я должен быть здесь, чтобы охранять вас! Я буду биться, как святой Петр в Гефсимании[2]2
  Г е ф с и м а н и я (библ.) – сад в Иерусалиме.


[Закрыть], и прославлюсь тем, что отрежу ухо стражнику преосвященника.

– Отдай мне меч, Джон, – приказал Уишарт.

С большой неохотой, но все же Нокс послушно отдал меч.

– А теперь возвращайся к своей пастве, да благословит тебя Бог. Для жертвоприношения достаточно и одного.

Наступила ночь, все уже спали, и только Уишарт продолжал сидеть в ожидании. С ним остался Кокберн; не мог же он улечься спать и оставить гостя одного – это было бы нарушением закона гостеприимства.

Кокберн приказал принести побольше дров для камина и подогретый эль для проповедника. Уишарт сидел, безмолвно созерцая огонь в камине. Наконец он заговорил.

– Бедная Шотландия, – молвил он. – Ей предстоят тяжелые роды: вызволение реформаторской веры из подполья на свет божий. Только вера может спасти ее.

– Но у них же на протяжении тысячелетий была какая-то вера.

– Совершенно очевидно, что она не в состоянии помочь им. Посмотри на Шотландию! Она вот-вот потеряет свою независимость! Англичане избивают ее снаружи, а внутри ею управляют французы. Королева-мать и ее союзник кардинал повсюду насажали на все посты одних французов. А маленькой королеве всего четыре года, и она пока просто кукла.

Кокберн натянул на плечи одеяло.

– Я не вижу, каким образом реформаторская вера сможет что-то изменить.

– О, она даст людям надежду – веру в то, что они избраны Богом. И как только в человеке возникает это ощущение, он уже больше не раб – ни англичан, ни французов, ни королевы. Тогда шотландцы поднимутся и станут хозяевами своей судьбы.

Раздался громкий стук в дверь. Кокберн вскочил, а Уишарт остался сидеть на месте. Хозяин поплелся открывать дверь и столкнулся лицом к лицу с самим Красавцем-графом Босуэллом.

– А, вот и Уишарт! – воскликнул граф, кивнув ему. – Рад нашей встрече, сэр.

За спиной графа Кокберн мог слышать и видеть большую группу мужчин, а с ними – юношу, еще не совсем взрослого, но уже и не мальчика.

– Вы должны сдаться мне, – сказал граф. – Пошли.

Уишарт поднялся, но не сдвинулся с места.

– У вас нет другого выхода, – сказал граф. – Дом окружен, и в миле отсюда, в замке Элфинстон, с отрядом солдат находится сам кардинал Битон. Но обещаю вам, что сам позабочусь о вашей безопасности и не отдам вас кардиналу.

Он бросил взгляд в сторону, где в этот момент приоткрылась дверь и в комнату вошел юноша.

– Мой сын, Джеймс. Ему всего одиннадцать лет, и ему очень интересно посмотреть на знаменитого Уишарта. Ну, сэр, вы готовы мирно сдаться?

Уишарт посмотрел на него долгим и печальным взглядом, потом взглянул на мальчика, который не спускал с него глаз.

– Для меня большая честь, что вы пришли повидаться со мной, – сказал он и снова взглянул на графа. – Даете ли вы мне слово чести, что не сдадите меня кардиналу?

– Слово чести! – воскликнул граф.

Граф отвез Уишарта в замок Хэйлс и на следующий день сдал его кардиналу Битону.

Кроткий проповедник был допрошен и приговорен к смерти. Его повесили и затем сожгли на глазах у кардинала, наблюдавшего за действом с крепостного вала замка Сент-Эндрюс, восседая на мягких подушках.

Палач по традиции попросил прощения у своей жертвы, Уишарт наклонился и поцеловал его в щеку. Затерявшись среди толпы, Нокс мог видеть легкую улыбку, игравшую на губах неподвижно сидевшего кардинала.

По сигналу элегантно одетого кардинала исполнители казни подожгли вязанки хвороста под осевшим телом Уишарта, привязанного веревками к столбу. Как только хворост затрещал и пламя разгорелось, палачи спрыгнули с эшафота. Нокс видел, как взвившийся столб пламени поглотил тело Уишарта, казалось, будто тело жертвы дергается и извивается в раскаленном мареве. Кожа почернела и начала сползать, как шелуха; глаза вылезли из орбит и сочились. Ноксу казалось, что ореол пламени вокруг охваченных огнем волос и бороды – это нимб святого. Затем порывы ветра разнесли омерзительный едкий запах паленого и зажаренного человеческого мяса.

Нокс заметил, как кардинал поднес к носу кружевной платок. Но он, Нокс, полной грудью вдыхал запах пепла от своего друга, наполняя легкие дымным воздухом, как бы отдавая тем самым ему последние почести и проникаясь его духом. Вот теперь он знал, что Господь позвал его!

Глава 5

Кардинал повернулся на кровати и растянулся на шелковых простынях. Было великолепное майское утро, и по танцующим на потолке спальни отблескам океана он мог угадать настроение моря. Оно было шаловливым и приветливым, совсем как у спавшей рядом его любовницы Марион Огилви. Ее густые черные волосы были подобны облакам забвения. Забвение: именно это она помогла найти ему этой ночью. Но утром, увы, ему пришлось возвратиться в мир людей, и он уже не нуждался в забвении.

Стук в дверь удивил его. Сколько же сейчас времени? Судя по солнцу, подумал он, еще очень рано. А не проспал ли он?

– Минутку, пожалуйста, – сказал он, натягивая шелковый халат.

Марион что-то пробормотала и зашевелилась, открывая глаза. Кардинал поднялся с постели и направился к двери, в которую продолжали стучать.

– Я вас прекрасно слышу, – добавил он. Кто бы это ни стучал, он был груб и невоспитан.

Он открыл дверь и увидел перед собой толпу простолюдинов с кинжалами, вернее – убийц в одежде простолюдинов. Они кинулись вперед. Он попытался захлопнуть дверь, но они снова широко распахнули ее и ворвались в комнату. Марион завизжала, когда один из них схватил кардинала за шею, а другой занес над ним нож.

– Раскайся в своей прежней грешной жизни, – прошипел человек с кинжалом. – Бог послал нас наказать тебя! Клянусь, что не ненависть к твой мерзкой персоне, не желание овладеть твоими богатствами, не страх преследования побуждают меня убить тебя. Я поступаю так только потому, что ты – заклятый враг Иисуса Христа и его Истинного Учения.

– Я – священнослужитель! – воскликнул кардинал. – Я – священнослужитель! Ты не можешь убить слугу Господня!

Кинжалы вонзились в его мягкое, белое тело, ничем не защищенное, кроме одеяния из легкого шелка.

– Раскайся в убийстве Уишарта, – были последние услышанные им слова.

Солнце было еще не полпути к полуденному зениту, когда собравшиеся у замка Сент-Эндрюс увидели жуткое зрелище: на том же самом месте, откуда два месяца назад кардинал наблюдал сожжение Уишарта, висел подвешенный за руку и за ногу сам кардинал с засунутым в рот членом.

Под майским солнцем Мария и две другие Марии – Ливингстон и Флеминг – ждали, когда конюхи выведут их пони. Сегодня им предстояло объехать на своих маленьких лошадках раскинувшийся внизу, у стен замка Стерлинг, парк Кингс-Нот. Засаженный декоративными кустами, розами и фруктовыми деревьями, он поднимался террасами, подобно рукотворной горе. У основания горы пролегала великолепная тропа для верховой езды, и королевские садовники, пока еще не начавшие обрезать кусты и деревья и удобрять почву, не возражали против верховой прогулки детей.

Мария решила устроить состязание. Она любила быструю езду. Прильнув к миниатюрной шотландской лошадке, она представляла себе, что летит, будто птица, только ей очень редко предоставлялась возможность мчаться так быстро, как ей хотелось бы, особенно на ее любимом пони Джуно. Иногда ей разрешали выехать за стены замка. Это случалось, когда мать и кардинал брали ее с собой на соколиную охоту с ее собственной птицей по имени Раффлс. Она всегда любила эти прогулки по лесистой местности.

Ожидая под теплыми лучами солнца выезда, она объявила Марии Ливингстон о предстоящем состязании. Ласти, тряхнув волосами, выразила огромную радость и сказала, что не собирается проигрывать. Но это должно быть настоящее, подчеркнула она, а не притворное соревнование.

Привели пони, и три девочки кинулись седлать своих любимцев. Это были совсем небольшие жавшиеся друг к другу животные, высотой не более ярда, с грубой густой шерстью и небольшими широкими мордами. Их отловили на северный островах и доставили сюда морем. Их приручением долго и любовно занимались конюхи. Теперь пони были ласковыми и слушались своих юных наездниц, совсем забыв о том, что когда-то были дикими.

Мария первой вскочила в седло и поскакала, но Ласти от нее почти не отставала.

– Быстрее, быстрее, – шептала Мария на ухо Джуно, прильнув к шее лошади, которая перешла с рыси на легкий галоп.

Небо было ярко-голубым и почти безоблачным. Воздух пронизывал острый, чистый аромат весны, разносимый ветром с просторов севера. Это был смешанный аромат талого снега, прогревающейся земли и тонкого запаха тысячи дикорастущих цветов, только-только начинавших распускаться на травяных коврах в узких долинах.

– А ну, дай дорогу! – крикнула Ласти, обходя Марию на своем черном Синдерсе.

– Быстрее! – приказала Мария Джуно, который был быстроходнее Синдерса, но не так охотно слушался команды. Однако сейчас пони послушался; и Мария стала нагонять Ласти.

Неожиданно в той стороне, где не было никаких охотников, послышался звук рога. От замка к ним на большой скорости скакал конюх.

– Стойте! – крикнул он и снова затрубил в рог. – По приказу ее высочества королевы-матери вы должны вернуться во дворец! – объявил он девочкам.

Мария рассердилась, а Ласти – еще больше. Скачки были сорваны. Они взглянули друг на друга, горя желанием не послушаться и ускакать. Но они знали, что им не оторваться от конюха и настоящей лошади, поэтому им пришлось последовать за ним в замок. Фламина уже спешилась и ожидала остальных, чтобы подняться наверх по крутым ступеням всем вместе.

Три девочки устало тащились по этим казавшимся бесконечными ступеням, чтобы добраться до ворот замка.

Королева-мать взволнованно ходила в ожидании, едва сдерживая дрожание рук.

«Только бы не показать им моего страха, – говорила она себе. – Если они здесь в безопасности, незачем их тревожить. Кажется, они идут? О, благодаренье Господу», – вздохнула она с облегчением, увидев девочек, входящих в ворота.

– Мое сокровище, моя радость! – Она кинулась к Марии и с рыданиями обняла ее, обливая слезами волосы девочки.

Мария, стиснутая в крепких объятиях, едва могла дышать. Мать не отпускала ее, и слова ее были загадочны для маленькой девочки: «Они ни перед чем не остановятся… они хуже, чем звери… против Бога и церкви… злые люди…»

Леди Флеминг, мать Фламины и гувернантка детей, подошла успокоить королеву и забрать девочку.

– Я сейчас открыла один сундук, там есть платья времен Якова IV, – сказала она. – И головные уборы с золотым шитьем. Все это находится в маленькой комнате около спальни королевы. Примерьте их и посмотрите, кто из вас больше всего похож на свою бабушку.

Она весело махнула рукой, и девочки стремглав умчались.

– Ну вот, – обратилась она к королеве-матери, взяв ее за руку, – теперь мы по крайней мере знаем, что они в безопасности.

Мария де Гиз вся дрожала, несмотря на тепло солнечных лучей, содрогаясь от страха:

– Бедная малютка Битон; они убили кардинала, ее родственника! Боже, как же я теперь скажу ей об этом? Но если не я, то ведь скажут другие. О, Дженет, – обернулась она к леди Флеминг, – они убили его и повесили, как скотину; я боюсь! – Слова застревали у нее в горле. – Теперь очередь за нами.

– Нет, нет! – воскликнула Флеминг. – Этого не будет, они не смогут. Стерлинг – самая надежная крепость в Шотландии; именно поэтому вы ее и выбрали.

– Но ведь считалось, что Сент-Эндрюс тоже надежна. Кардинал укреплял ее день и ночь, там трудились строители. И все же… все же они проникли в замок, – содрогнулась она.

Леди Флеминг гордо подняла голову.

– Да, но он создавал эти укрепления против англичан. Он и не думал прятаться от соотечественников. А они вошли под видом рабочих. Кто они?

– Протестанты – радикальные еретики, мстящие за сожжение их лидера – Джорджа Уишарта.

– А, понятно. – Флеминг сделала жест рукой.

– Я напугана, Дженет, я очень боюсь. Кто бы мог подумать, что они способны на такую месть?

– Тогда просите помощи извне. Обратитесь к своим могучим родственникам во Франции. Ваш брат, герцог Франсуа, – замечательный воин и сможет убедить короля послать корабли и оружие.

Мария нервно улыбнулась:

– Увы, это не так. Король Франции очень болен; единственно, чем он сейчас озабочен, – это выбраться из болезни. До него сейчас не достучаться.

Стоя у крепостного вала, они смотрели на расстилавшуюся внизу долину. Их взору предстала манящая холмистая даль, убегавшая в гористый северо-восточный край, откуда все лето в долину прилетал прохладный бриз. Река струилась в своем ложе, подобно серебряной цепочке, уложенной в шкатулке на бархатной подушечке. Нигде никакого передвижения войск, все спокойно, но ведь эти фанатики и не приходят под видом войска.

Стоя под ветром на крепостном валу, Мария вдруг отчетливо осознала, насколько она одинока. Ее союзника и советчика больше нет. Кто теперь будет направлять ее в политике; кто будет защищать ее? Она старалась отогнать от себя представшее перед ее мысленным взором тело кардинала, повешенного на собственных простынях и раскачивавшегося на крепостном валу. Или жуткую картину того, во что, как говорят, они превратили его теперь, засолив, как говядину, в бочке и бросив ее в подвал.

Они отпустили Марион Огилви после того, как заставили ее сначала присутствовать при зверской расправе и казни кардинала. Ею они не занимались: для этого они были слишком святы, эти лэрды[3]3
  Л э р д – помещик, владелец наследственного имения, участка земли.


[Закрыть]– реформаторы из Файфа, прибывшие рано утром в замок на телеге под видом рабочих.

– Кто эти лэрды? – громко спросила Дженет.

– Говорят, что самих убийц было человек шестнадцать, – ответила Мария, которая расспросила гонца подробнее, чем это сделала потрясенная гувернантка, – но остальные тоже готовы присоединиться к ним. Они собираются завладеть этим замком.

– Завладеть? Зачем?

– Они называют себя кастильцами и послами в Англию за помощью.

– А… Теперь понятно. Все это часть агрессии Англии против Шотландии, которая никогда не прекращается. Англия полна решимости проглотить нас! С того самого момента, когда шотландцы отвергли брачный контракт, англичане пытаются вновь принудить нас к этому с помощью военной силы, – заключила леди Флеминг.

Болью отозвалась в сознании Марии мысль о том, что англичане теперь никогда не остановятся. А у Шотландии, если они именно так настроены, совсем нет сил, и она не сможет долго сопротивляться.

Этой ночью, когда Мария готовилась ко сну, – она знала, что не сможет уснуть, – она разрешила горничной расчесать свои длинные волосы. Ритмичные движения щетки от затылка по всей длине волос действовали успокаивающе и вызывали приятное пощипывание кожи. Огонь в камине и свечи отбрасывали на стену длинные прыгающие тени, которые скрывали очаровательные красочные изображения богов и богинь, рыцарей и дам на гобеленах, вывезенных из такой спокойной и безопасной страны, как Фландрия.

Все точно так же тьма и тени в Шотландии, думала она, уничтожают все, что служит опорой; ее мысли текли все более легко и свободно под мерные, ласкающие движения щетки. Эта страна на краю земли, где люди превращаются во что-то иное. Вся Шотландия подобна этому замку Стерлинг – древний и обагренный кровью, лишь кое-где украшенный статуями, декором или такими достопримечательностями, как белые павлины, разгуливающие у дворца, вокруг бассейнов с рыбами. Сами по себе они ничего не значат и просто отвлекают взор от тонущих в туманной дали гор или от крадущихся в долине Форт врагов.

Добрая половина знати, продолжала размышлять Мария, похоже, увлекается колдовством. Говорят, что мать лорда Джеймса леди Дуглас – ведьма, которая использовала свои чары, чтобы привязать к себе короля. А назначенный парламентом один из личных охранников Марии – Патрик, третий лорд Рутвен, как утверждают, сам – колдун. Похоже, здесь и собрались все темные силы.

– Ну хватит, Мег, – обратилась Мария к горничной; щетка стала ее раздражать. – Теперь я буду отдыхать.

– Как пожелаете, мадам.

Мег принесла кружевной ночной чепец, который королева-мать всегда надевала перед сном, задернула полог. Лежа в постели, Мария продолжала размышлять: «Ведь и во Франции есть колдовство. Итальянка Екатерина Медичи, как говорили мне братья, советуется с колдунами и чародеями, с любым, кто пообещал бы исцелить ее от бесплодия. Она готова иметь дело с самим сатаной, и, может быть, даже имеет – так как по прошествии десяти лет она и Генрих Валуа обрели наконец сына Франциска. Он родился через год после моей Марии и в самый неблагоприятный момент – во время затмения. Любой дурак знает, что это плохое знамение, худшее из всех возможных, ибо предвещает угасание этого человека (а что другое оно может предвещать?). Но они попытались придать этому иной смысл и создали для ребенка его геральдический знак с изображением Солнца и Луны и смелого девиза: „Между ними я родился“. После этого итальянка родила дочь, Елизавету, и снова забеременела. Дьявол соблюдает условия сделки, по-своему он – честная тварь. Так говорят те, кто имеет с ним дело».

Мария повернулась и устроилась поудобнее. Теперь она немного согрелась и сбросила тяжелое покрывало.

Говорили, что Франциск был болезненным ребенком, но, подрастая, он стал набирать силы. «Быть может, высшая точка затмения пришлась на самый момент его рождения и этим все ограничилось, – подумала она. – Возможно, он будет жить, и это будет велением судьбы для моей Марии… О, если бы только кардинал мог мне помочь! О, Дэвид!»

Никто не мог слышать ее, и она горько плакала о своем единственном друге и единственном советчике.