Читать книгу "Мария – королева Шотландии. Том 2"

Глава 56

Въехали во двор, и Босуэлл, казалось, ожил. Он спешился, расставил своих стражей на входах и подступах, похоже не особенно спеша поесть или удалиться в свои покои. Мария оставалась в седле, ожидая, пока он закончит отдавать распоряжения, страстно желая слезть, поесть, рухнуть в постель. Теперь ей мешала одежда, жавшая там, где не надо, и пузырившаяся там, где должна была прилегать. Наконец Босуэлл сделал знак, что можно идти в замок. На сей раз они вошли в новое крыло, выстроенное на памяти современников, кичившееся большими окнами, подоконниками, деревянными панелями и расписными потолками.

– Поскольку ты – моя жена, приглашаю тебя в господские покои, – сказал он. – А поскольку ты – моя пленница, будешь устроена соответственно. – Он втащил ее в уютную комнату с мраморным камином и ухмыльнулся, взглянув на нее. – Право, не знаю, можно ли впустить сюда такого грязнулю мальчишку.

– Грязнулю мальчишку! – Она посмотрела на свои ободранные, покрытые грязью ноги.

Он протянул руку и распустил ее волосы.

– Раз ты выглядишь, как мальчишка, я так и буду с тобой обращаться.

– Твои одежды мне хорошо послужили, – сказала она. – Но теперь мне бы хотелось сменить их.

– Давай.

– А других у меня нет! – Она рассмеялась. – Я все оставила в Бортвике. – Ее вдруг пронзила ужасная мысль. Она бежала, оставив все – бумаги, драгоценности, личные вещи. Теперь все это в руках мятежников. – Наши вещи! У них наши вещи!

– Это ненадолго, – заверил он. – И у них уйдет время, чтоб их найти. Но… – Лицо его изменилось; он начинал понимать. – Мои документы! Мои личные бумаги! Мои дела, документы на собственность, и… и… – Голос его становился громче от ужаса. – Я сохранил твои письма! – выкрикнул он.

– Какие письма?

– Те, что ты писала из Глазго, и стихи…

Она зажала руками рот.

– Я же велела тебе сжечь их! Велела в тех самых письмах! Как ты мог? Как ты мог их оставить? – У нее скрутило желудок, пока она пыталась точно припомнить, что в них говорилось. Она писала о больном Дарнли, об ужасном путешествии в Глазго, о мерзком Бальфуре, о страхе, что откроется ее близость с Босуэллом, о необходимости привезти Дарнли назад в Эдинбург. Ее затошнило.

– Не знаю, – признался он. – Я думал, надо иметь что-нибудь на память о тебе, если мы разлучимся, иметь возможность удостовериться, что все было на самом деле. Я думал, ты оставишь меня, проведешь со мной лишь одну ночь. Я никогда не верил, что ты полюбишь меня так, как любишь теперь.

– Как только вернемся в Эдинбург, они должны быть немедленно уничтожены! Ты слышишь? О боже! Если их обнаружат… где ты их держишь?

– В серебряной шкатулке, которую ты мне подарила. Из Франции. Она в моих комнатах в Эдинбургском замке.

Она застонала. Даже не под замком! В шкатулке, по одному виду которой можно судить о ценности содержимого! О боже, что она сделала? Подписала себе смертный приговор собственным пером? А что сделал он, сохранив их? Такой умный, превосходящий предвидением всех своих соперников, мастер стратегии, совершил промах, достойный деревенского дурачка?

– О боже! – твердила она. – Остается только молиться, чтоб письма не нашли. Господи, смилуйся! Пощади нас!

– Мы должны их разбить побыстрей, – проговорил Босуэлл прежним доверительным тоном. – Их надо выгнать из Эдинбурга. Мы должны дать сражение как можно скорей.

Она вскочила и зашагала по комнате. Чувство голода и усталости исчезло, вместо него пришла нервная дрожь.

Им принесли плотный ужин и поставили на столе, Босуэлл велел ей сесть и поесть.

– Ты измучена и умираешь с голоду, – сказал он. – Тебе надо набраться сил для предстоящего сражения.

Как суровый отец, он накладывал ей еду, поднимая крышки с блюд с тушеным зайцем и брюквой, нарезая для нее куски хлеба.

Она поела – голова перестала кружиться, хотя тело по-прежнему было налито свинцом, – и спросила:

– Что будем делать?

– Спать, – сказал он, осушая бокал. – По-твоему, мы этого не заслужили?

– Я имею в виду, завтра.

– Об этом я скажу тебе завтра, – отвечал он. – Когда ты сможешь как следует слушать и понимать. Сейчас надо спать. – Он взял подсвечник и жестом пригласил ее пройти из погрузившейся во тьму комнаты в смежную.

Их ждала прекрасная резная кровать со свежими льняными простынями и одеялами из чистой тончайшей шерсти. На маленьком инкрустированном столике стояла серебряная ваза с розами, источавшими сильный аромат. Окна были открыты, и снизу слышался шум моря.

– Ох! – вздохнула она, вытягиваясь на постели.

Босуэлл стянул с нее сапоги, потом, словно раздевая ребенка, стащил через голову камзол, расстегнул на ней свою собственную рубашку, снял штаны и чулки.

– В чем я буду спать? – спросила она тихим от нежности голосом.

– Ни в чем, – сказал он. – Никто, кроме меня, тебя не увидит. А утром я раздобуду женскую одежду. – Он приподнял ее и устроил в постели, потом забрался сам, натягивая на них обоих одеяла.

Она положила голову ему на плечо, чувствуя опьянение. Босуэлл здесь. Ей нечего опасаться. Не бойся, не бойся… Он стоит между нею и всеми бедами.

Утром они проснулись задолго до восхода солнца. Вчерашнее спокойствие Босуэлла испарилось, он лихорадочно поспешил одеться и получить сведения о том, чем они располагают. Порывисто распахнул окна, в которые ворвался бриз, и оставил ее в одиночестве, удалившись во внешние покои, чтобы переговорить со своими людьми. Она лежала в постели, голая, не имея возможности выбраться из-под покрывал. В его отсутствие было время подумать о сложившемся положении. Лорды – где они сейчас? Все еще окружают Бортвик? Кто именно присоединился к ним? И что еще важней, на чью помощь может рассчитывать королевская сторона? Остался ли в Шотландии хоть один человек, чья верность короне не поколеблена? И снова мучительная мысль: почему до этого дошло? И еще одна мысль, запретная: «Что, если мы пропали? Что с нами будет?»

«Я должна подумать об этом. К кому обратиться за помощью, чтобы вернуться на трон? Ведь я покорно не подчинюсь, не отправлюсь послушно в изгнание, не удалюсь в монастырь, как… как кто? Как какой-то свергнутый король, лишенная сана королева. Иоанна Валуа? Невозможно подумать… я поеду во Францию. Да, во Францию. Они мне помогут вернуть власть. Пошлют войско, армию. Но тогда им придется воевать с Англией – пойдут ли они на такой риск? Мое семейство, Гизы, уже не так сильны, как прежде, а Екатерина Медичи осторожна и думает только о себе. Маленький Карл IX, хоть ему уже семнадцать, полностью подчиняется матери. Он вообще не имеет права голоса.

Филипп Испанский? Он еще расчетливее и тяжелей на подъем, чем Екатерина Медичи, и считает себя хранителем церкви, так что теперь, когда папа проклял меня, не пошевельнет пальцем, не поднимет ни меча, ни аркебузы, чтобы восстановить меня на троне. Нет, Испания не годится.

Скандинавские страны… У Босуэлла там есть связи, он служил в шведском флоте. Но они протестанты и никогда не вернут на трон католического монарха. Даже опозоренного!»

Она нервно рассмеялась. Католики приняли папское проклятие всерьез и поэтому откажутся восстановить ее, а протестанты считают это семейной склокой и по-прежнему видят в ней католичку, а стало быть – врага.

Помощи из-за границы не будет. Это, наверно, конец.

Англия? Англия – вечный, традиционный враг Шотландии, однако теперь положение изменилось. Джеймс – крестник Елизаветы, и, значит, хоть она официально не признает этого, наследник ее трона. Елизавета – ее собственная близкая родственница, которая серьезно относится к королевским прерогативам и так сильно боится восстаний и мятежей, что едва ли потерпит кучку лордов-предателей, взявших власть над Шотландией. Она подарила Марии кольцо, которое означает…

– Я принес одежду, – объявил Босуэлл, входя в комнату с полной охапкой черных и красных тряпок. – Купил у жены торговца. – Он прижимал их к груди. – Наверняка окажутся коротковаты, но во всей стране найдется немного женщин твоего роста.

– Мне все равно, – сказала она. – Я просто рада, что сегодня не буду мальчишкой.

Мария быстро вылезла из постели и скрылась за расшитой шелком ширмой в алькове, чтобы одеться. Одеваясь, слышала, как Босуэлл расхаживает по комнате и разговаривает сам с собой.

Нижняя юбочка и юбка в черную и красную клетку едва прикрывали колени. Корсаж, белые рюши на шею, ленточки, чтоб подвязать рукава. Она нерешительно вышла из-за ширмы. Болтавшаяся на коленях юбка создавала странное ощущение.

Босуэлл разразился смехом.

– Ты похожа на молочницу.

– Такая короткая юбка, что я чувствую себя полуголой, – призналась она. – Захочет ли кто-нибудь защищать королеву, которая вот так выглядит?

Босуэлл кивнул на поднос с завтраком, где стоял эль, сыр, земляника и хлеб. Сам он ел стоя.

– Верхом на коне ты будешь выглядеть вполне царственно. – Он помолчал, откусывая еду. – Я послал Френча Пэриса на юг, в Мельроз, привести моих солдат, сколько можно будет собрать.

Она села, налила себе элю, съела три ягодки лесной земляники.

– Сегодня только четырнадцатое июня, и утро еще в самом начале, – сказала она. – Их можно ждать только завтра.

– Может быть, можно и обождать. Все зависит от того, на кого нам рассчитывать и кто станет на сторону лордов. Конечно, лучше всего, если бы наши войска подошли прежде них.

И тут в комнату вошел личный слуга и портной Босуэлла Джорди Далглиш.

– Вы желали поговорить со мной? – спросил он.

Это был неуклюжий парень с крупными чертами лица. Но говорил он приятным голосом, странно не вязавшимся в обликом.

– Да. Мне надо знать, что сталось с Хантли и войском Гамильтонов. Они должны были подойти с армией с севера и запада. Но не прибыли. Тем временем Атолл и Гленкерн ведут своих горцев к лордам в том же самом направлении. Они что, встретились по дороге? Почему такая задержка?

– Хорошо. Я съезжу в Эдинбург, – сказал он.

– Когда приедете, скажите Бальфуру, что я приказываю открыть огонь по мятежникам, если они попытаются прорваться в Эдинбург, – вмешалась вдруг Мария. – Мы должны удержать Эдинбург за собой, и Бальфур должен исполнить свой долг, как комендант замка.

Когда он вышел, Мария сказала:

– Все будет хорошо.

Он послал ей благодарный взгляд и проговорил:

– Ты полна мужества и королевской отваги. Не утрать ее в наступающие часы. – Он пошел к подносу с едой. – Ешь. Может, нам больше не удастся поесть до сражения.

Она встревожилась.

– Так скоро? Неужели так скоро?

– Это будет зависеть от того, какие новости мы получим.

Френч Пэрис вернулся с войском примерно из тысячи пограничников, гораздо меньше, чем надеялся Босуэлл. Джорди Далглиш явился вскоре после него с досадным известием: Хантли и Гамильтоны действительно прибыли в Эдинбург, но остановились там и принялись спорить друг с другом о том, какой дорогой двигаться в Данбар. Лорд Сетон и лорд Бортвик собираются присоединиться к ним. Пока Босуэлл выслушивал доклады, раздался стук в дверь. За дверью стоял в ожидании Эдмунд Хей, поверенный Босуэлла в Эдинбурге.

– Ну, в чем дело? – спросил Босуэлл. – Надеюсь, вы не привезли мне на подпись бумаги, касающиеся собственности или чего-то еще в этом роде? Вы, юристы, только и думаете о делах. Даже похороны добавляют вам хлопот.

Насквозь вспотевший Хей принялся обмахиваться.

– Простите меня. Жарко, чрезвычайно жарко.

«И в самом деле», – заметила вдруг Мария, до тех пор даже не сознававшая, что в окна льются горячие воздушные волны.

– Ну, в чем дело? Вы так спешили, что вспотели, – заметил Босуэлл.

– Я привез важное личное послание от Бальфура из Эдинбургского замка. Мятежники собираются в Эдинбурге, но не останутся там, если узнают, что из замка по ним будут стрелять. Однако они собираются быстро, и скоро их будет так много, что, задержись королевское войско в Данбаре, лорд Бальфур будет вынужден договариваться с ними. Так что он просит вас больше не медлить и немедленно атаковать их, прежде чем они соберутся с силами.

– Даже так? А горцы к лордам уже прибыли?

– Нет, ваша милость.

– А! – Он повернулся к Марии. – Тогда нам в самом деле надо нанести удар. Судьба отдает их нам в руки!

Бальфур сидел на крепостной стене Эдинбургского замка, наслаждаясь ветерком. Обычно стоять здесь было неприятно, ибо ветер всегда был холодный, словно застоялся во льдах, а потом вырвался на свободу. Сегодня же он освежал; жара навалилась на город. Позади него сидел Мортон, весь в поту в своих неизменных тяжелых черных одеждах, которые носил всегда, думая, что они придают ему величие, мрачность и набожность.

– Как думаете, сработает? – спросил Мортон. – По-вашему, Хей убедит их?

– Думаю, да. Босуэлл поверит собственному адвокату. В конце концов, зачем ему врать?

Оба расхохотались.

– Их надо выманить из Данбара и привести сюда. Мы со своими силами встанем меж ними и теми, кто пожелает потом присоединиться к ним с запада и с севера. До сражения к нам прибудут Атолл и Гленкерн с горцами. Тем временем давайте призовем верных граждан быть наготове, чтобы в течение трех часов после оповещения вступить в бой, – сказал Мортон.

– Позвольте мне написать, – вызвался Бальфур. – Я люблю сочинять.

Обращение призывало «всех, не желающих считаться приложившими руку к вышеперечисленным преступлениям и предательствам, присоединиться к лордам, вооружившись» и было оглашено с Меркат-Кросс. Там говорилось, что «все, кто не примет участия в сем правом и законном деле, должны в течение четырех часов покинуть Эдинбург».

К полудню королевское войско оставило Данбар и начало марш на запад. Кроме пограничников, в него входили две сотни аркебузиров и шестьдесят всадников. Босуэлл приказал захватить из Данбара три полевые пушки. В пути к ним присоединились еще шестьсот всадников вместе с жителями деревень и крестьянами, вооруженными только фермерской утварью, привлеченными развевающимися красно-желтыми штандартами. К тому времени, как они приблизились к Хэддингтону, их было почти две тысячи. Миновав Хэддингтон, в Гладсмуре Мария остановилась и огласила воззвание:

«Кучка заговорщиков, под предлогом защиты принца, хотя он находится на их попечении, обнаружила свои тайные замыслы. Задумав свергнуть королеву с трона, дабы получить возможность править по своему усмотрению, они подняли руку на помазанную государыню. Сие подвигло королеву также взяться за оружие и возложить надежды на помощь всех верных своих подданных, которые получат в награду земли и собственность мятежников, согласно заслугам каждого».

Толпы увеличивались, ряды королевской армии пополнялись, но не профессиональными воинами. Когда она подошла к Эдинбургу, солнце село и усталой, запыленной толпе пришлось остановиться.

Босуэлл оглядел ряды.

– Я удовлетворен, – заявил он. – Можем остановиться здесь. Сетон-Хаус недалеко. Давайте переночуем там. Потом, еще до рассвета, пойдем на Эдинбург и застанем их врасплох.

Керколди Грейнджский, считавший себя красавцем-рыцарем, несмотря на лысую голову и морщинистое лицо, с наслаждением разрабатывал план предстоящего сражения. Может быть, кавалерии зайти с фланга и ударить в центр королевского войска, убивая, топча и вызывая панику? Или нацелиться прямо на Босуэлла, не обращая внимания на мелких людишек, как делали древние воины? Что сильней поразит королеву? Мыча, он набрасывал другой план. Может быть, разделить кавалерию…

Кто-то заглянул за занавеску. Рассерженный Грейндж поднял глаза, заранее хмурясь. Это был один из племянников Сетонов.

– Ну? – рявкнул он, пряча деревянных солдатиков, которыми маневрировал, составляя план.

– Они в Сетон-Хаус. Лорд Сетон присоединился к ним, предоставив войско почти в три тысячи. Армия стала лагерем вокруг Сетона. Собираются выйти пораньше утром, часов в пять, если удастся, чтобы внезапно захватить Эдинбург, – сообщил он.

– Как я проверю, что это правда? – спросил Грейндж. – Может, вы врете, чтобы сбить нас с толку.

– Я не могу доказать. Но Рутвен подтвердит, что я верен Конгрегации. И Линдсей.

– Очень хорошо. Я пошлю за ними.

Грейндж так и сделал, и они признали в том человеке Питера Симмонса, который никогда не общался с роялистами, и вступил в Конгрегацию несколько лет назад, и жил близ Сетона.

Стало быть, Босуэлл замышляет застать их врасплох. Ладно, он сам удивится немало. Грейндж отдал приказ армии лордов выйти из Эдинбуга в два часа ночи и встретить врага еще затемно, прежде чем тот сможет выстроить боевой порядок в суматохе и суете.

Они с Босуэллом отдыхали в комнате, отведенной Марии, которая часто гостила в Сетон-Хаус на протяжении последних шести лет. Было радостно соединиться с войском лорда Сетона и вновь увидеться с Марией Сетон. Ее не было с королевою несколько недель. Другие Марии откололись уже давно, но Мария Сетон оставалась верною спутницей.

Мария Сетон издала восклицание, впервые увидев ее, и выпалила:

– О, ваше величество, как вы изменились!

– Произошло многое, что заставило меня измениться, – отвечала она, в обычных обстоятельствах обязательно постаравшись бы выведать, что именно имеет в виду Мария, но сейчас ее это не интересовало. Ей было жарко, она была грязной и голодной. Они не ели с утра, и Босуэлла беспокоило отсутствие провизии для солдат.

– Вот почему нам надо сражаться сегодня. Я не могу держать их в поле, и голодная армия не может драться, – устало сказал он и повалился на постель, не в силах пошевелиться.

Мария тоже забралась и улеглась рядом с ним. Он лежал на боку, повернувшись к ней спиной. Она попыталась положить голову ему на плечо, пощекотать шею, покрытую дорожной пылью. Он вздохнул с оттенком безнадежности.

– Спи, – сказала она, нежно целуя его в щеку. – Завтра в это же время все будет уже решено.

Он не ответил. Заснул? Она попыталась увидеть его лицо. Глаза были закрыты.

– Все будет кончено, и, может быть, наконец в самом деле у нас начнется новая жизнь.

По-прежнему нет ответа.

Она перевернулась на спину, лежала, смотря в потолок, который столько раз видела раньше. Сетон-Хаус всегда оставался для нее убежищем, где она могла вести себя, как молодая девушка, каковой и была, в отсутствие злобных шпионских глаз, жаждущих превратить любой естественный ее поступок в нечто греховное и зловещее. Здесь она играла в гольф и стреляла из лука, гуляла вдоль стены у моря, пела и разговаривала с Марией Сетон и ее братом, оправлялась от потрясения после убийства Дарнли. Сетоны позволяли ей часами просиживать в кресле, глядя на море, не вмешивались в тайные раздумья, но всегда давали понять, что не выдадут ее мыслей, если она решит поделиться с ними.

«У меня есть добрые друзья здесь, в Шотландии, – думала она. – Но жизнь моя соткана из чередующихся полос: друг, предатель, друг, предатель… не очень приятно заворачиваться в такую ткань. Предатели покалывают кинжалами».

Босуэлл издал странный крик и яростно заворочался. Он что-то бормотал про себя. На нее, помимо любви и благодарности, нахлынула волна иных чувств. Он был всей ее жизнью, подарком, мерилом, по которому можно оценивать всех прочих.

Он перевернулся и дернул рукой, лежащей на покрывале.

– Ш-ш-ш, – прошептала она, обнимая его. – Тебе снится плохой сон. – Поцеловала его в лоб, покрытый испариной, он застонал и замотал головой, наполовину проснувшись.

– Гони от себя ночных духов, – посоветовала она. – Ты не такой человек, чтобы пугаться видений.

– Nei, vi kom i fjor, – произнес он чистым и ясным голосом.

– Что? Что это за язык? – спросила она, встряхивая его.

– Jeg venter penger fra… – пробормотал он и открыл глаза. – Мне снилась Норвегия… или, может быть, Дания. Не знаю. Я был пиратом, только попал в штиль, корабль стоял в гавани, и я не мог выйти, не мог отплыть.

– Откуда ты знаешь, что это была Норвегия или Дания?

– Там стояли особые дома на крутых горах. И запах, запах моря, совсем особенный у тех берегов. – Он вздрогнул.

– Хорошо, если ты мог мысленно унестись так далеко. Что же до моря, его запах врывается в окно.

– Да, – пробормотал он слабеющим голосом и вновь погрузился в сон.

Позже в сгустившейся тьме, когда исчезла грань, разделяющая день и ночь, он заворочался и обнял ее. Ветер стих, даже море, казалось, сдерживает дыхание в своих берегах. Она проснулась, ощутив его объятия, почувствовала, что нужна ему перед часом расплаты. Никогда еще его прикосновения не были столь настойчивыми и страстными. Счастливая, она повернулась к нему под покровом тьмы, ликуя душою и телом в его руках.

Наступал рассвет. Он пробирался в комнату, постепенно и неуклонно освещая ее. Босуэлл простонал и сел.

– Уже поздно. – Он свесил ноги с кровати и мрачно покачал головой. – Молюсь только, чтобы не слишком поздно.

Она выбралась из постели и присмотрелась, разглядывая, не осталось ли чего на столе. В сумрачном свете трудно было увидеть.

– Нет, – сказала она. – Не больше четырех часов.

– Поздно, поздно, – бормотал он, беря одежду, и все качал головой, чистя ее.

К пяти часам они были на марше на Эдинбург; тридцать пять сотен человек шагали по дороге с немногочисленными всадниками и полевой артиллерией, подпрыгивающей на колесных повозках по сторонам. Рядом с королевой ехала Мария Сетон, решившая сопровождать ее. Босуэлл скакал со своими солдатами, которые выглядели уставшими даже после ночного отдыха. Они мало ели и не имели шансов раздобыть еду по дороге.

Босуэлл планировал идти прямо на Эдинбург и там дать бой мятежникам, когда Бальфур обстреляет их сверху и выбьет из города. Замок в королевских руках был оплотом, гарантирующим успех, как было после убийства Риччо.

Но, приблизившись к городу, он вдруг с ужасом увидел, что мятежники заняли холм за стенами и уже поджидают их там. Они заняли позицию на склонах, так что любой солдат, пытающийся подняться наверх, становился отличной мишенью.

– Предательство! – воскликнул он. – Кто-то выдал им наши планы, они знали, что мы выйдем рано. – Он пришпорил коня и подскакал к Марии. – Им известны наши планы, – проговорил он. – Кто-то сообщил им о наших передвижениях, и теперь они выдвинулись и преградили нам путь.

Сперва удивившись, она тут же почувствовала гнев и презрение.

– Неужто же никому нельзя верить? – Кто бы это мог быть? Других командиров, кроме Босуэлла, в их рядах нет. Это наверняка рядовой солдат, один из простых людей, до сих пор неизменно хранивших верность.

– Видно, нельзя, – сказал он. – Теперь придется расположиться на противоположном холме. – Он указал на вздымающийся склон на другой стороне небольшого ручья, пробегавшего между двумя холмами. – Знаешь, что это за место? Лорды верно его выбрали, раз уж им так по душе всякие аллегории и предзнаменования.

– Это… это Массельбург. Пинки-Клаф, – медленно проговорила она.

– Место битвы, после которой тебя ребенком пришлось отправлять во Францию, – подтвердил он. – Я хорошо помню. Мне в ту пору было двенадцать, я страстно жаждал повидать настоящий бой. Смотрел, но не сражался. О, если б тогда все пошло по-другому, кто знает, где мы были бы в сей момент? Сесил стоял вон там, на английской стороне, и едва не был убит пушечным ядром. Если б убили его, а не стоявшего рядом, история пошла бы иною дорогой. Старика Хантли захватили в плен и увезли в Англию, там он, скорей всего, и обучился предательству, приняв английское золото. Англичане обратили нас в бегство; десять тысяч легли на этом склоне.

Лучи восходящего солнца скользили по зеленым лугам, ослепительно сиявшим под покрывающей их росою. Мятежники сидели спокойно, доедая завтрак.

– Черная суббота, – припомнила она.

– Точно. И, не сумев противостоять англичанам, мы были вынуждены продаться Франции. А ты стала частью сделки. – Он махнул рукой в сторону поля. – Если б ты не уехала во Францию…

– Это бессмысленно. Если бы каждый не сделал того, что сделал, его жизнь была бы иной, – сказала она. – Если бы ты не зашел в Казначейство, мы не стояли бы нынче здесь перед битвой. Так что давай биться, раз уж мы оба зашли в Казначейство, пусть и непреднамеренно. – Она вздернула подбородок. – Преднамеренно или нет, я принимаю все, что сделала и когда-нибудь еще сделаю.

Медленная ухмылка расплылась на его лице, и впервые за утро черты смягчились.

– Так давай биться, а остальное решит судьба. – Он отсалютовал ей и помчался назад к своим солдатам.

Мария устроилась с Марией Сетон у подножия дальнего холма, за передовой линией. Босуэлл расставил войско по всему склону до самой вершины, шестьсот всадников смешались с рядами пехоты, тысяча пограничников защищала фланги и передовую линию, две тысячи плохо вооруженных, необученных крестьян заняли остальное пространство.

Королевский штандарт установили поблизости от того места, откуда наблюдала Мария, и львы – красный и желтый – трепетали на порывистом ветру, летевшем к воде, которая была близко. Остальные отряды сражались под крестом Святого Андрея.

Босуэлл подскакал к Марии, и это был совсем другой человек, бодрый, пылающий силой, энергией. Он указал на мятежников, глядевших на них с расстояния в двести ярдов.

– Вот, теперь они все собрались, – объявил он почти торжествующе. – Нас едва ли не столько же, хоть у них больше обученной кавалерии и оружие лучше. Но там чересчур много командиров. Они никогда не наведут порядка.

Она взглянула вдаль на кучки солдат, каждая из которых была одета в одежды разного цвета, и сердце сковала тяжесть, когда Мария увидела, что прибыли горцы под руководством Атолла и Гленкерна. Тысячи всадников.

– Графы Мортон и Хоум командуют кавалерией, – заметил он. – Те же самые, что осаждали нас в Бортвике.

– Эрскин, – грустно сказала она, указывая на лорда, узнав его даже на расстоянии. – Попечитель моего сына. Значит, даже он обернулся против меня.

– Не обернулся. Он всегда был против тебя.

Это было ужасно больно. Он был другом, человеком, которого она знала с детства.

– «Один из вас, кто сейчас ест со Мной, предаст Меня»[7]7
  Мк. 14: 18.


[Закрыть], – проговорила она.

– В Шотландии со всеми так, – отвечал он. – Смотри, вон там юный лорд Рутвен, сын вампира, и лорд Линдсей. Убийцы Риччо опять вместе. Но, кроме Керколди Грейнджского, среди них нет ни одного выдающегося или примечательного командира. Вот лорда Джеймса следовало бы опасаться.

– Может, и он там.

– Нет. У меня достоверные сведения, что он в Нормандии, ждет сигнала. Он не переправится сюда, пока не удостоверится в безопасности, а этого я ему никогда не позволю. Надеюсь, ему нравится, как во Франции готовят рубец, ибо придется есть его всю оставшуюся жизнь!

– Это знамя! – вскричала она, увидев безобразное белое атласное полотнище с изображениями Дарнли и крошки Джеймса с молитвой: «Господи, к Тебе взываю о суде и мести!»

– Не обращай внимания. Это лишь для того, чтобы отвлечь твои думы от битвы. Когда все будет кончено, я разрежу его на лошадиные попоны.

– Где Хантли? – воскликнула она. – И Гамильтон со своими людьми? Почему они не идут?

– Лучше всего было бы нам оттянуть бой в надежде, что они подойдут с подкреплением, – согласился он. – Но надолго откладывать трудно. Люди, голодные и уставшие, могут и разбежаться.

– Разбежаться?

– Есть такой шанс, – признал Босуэлл. – В конце концов, нашу армию в основном составляют не опытные солдаты, а простые крестьяне, случайно приставшие к нам по дороге. Они могут уйти, и это даже дезертирством не назовешь.

Трудность их положения становилась очевидной. Армии были примерно равны по численности, но королевскому войску недоставало оружия, провизии и желания драться. Оно могло растаять под жарким солнцем и даже рассыпаться во время битвы. В бездействии таилась смертельная опасность, но и действовать было рискованно.

– Посмотрю, что там на юге, поищу более выгодную позицию, – сказал Босуэлл, покосившись на мятежников.

Мария видела, что там совершаются передвижения. Они явно делали то же самое.

Босуэлл умчался, и Мария задрожала. Ее лошадь похрапывала и рыла копытами землю.

– Ожидание – настоящая пытка, – обратилась она к Марии Сетон, торжественно и печально восседавшей на своем коне. – Из всего, что мне когда-либо приходилось делать, самое трудное – ждать.

– Это противно вашему характеру, – заметила Сетон. – О, ваше величество, зачем вы…

– Остановись. Ни слова больше, – приказала Мария. – Ты не имеешь права об этом спрашивать.

Она отвернулась и стала следить за людьми на другой стороне. Одни плескали в лицо холодной водой, другие набирали воду в шлемы и пили. Становилось все жарче, но ее солдаты не могли подобраться поближе к благотворному маленькому ручью. И вдруг она страшно перепугалась. Необычайная, не по сезону, жара превращалась во врага и вставала на сторону противника.

Солнце поднималось все выше, но никто не двигался с места. Обе армии глядели друг на друга, каждая занимала свой холм, и никому не хотелось лишаться выгодного положения и пытаться атаковать. На дороге из Эдинбурга не было видно клубов пыли, которые свидетельствовали бы о приближении Хантли или Гамильтона.

Подскакал Босуэлл, весь в поту в своих кожаных одеждах и металлическом шлеме.

– Никто не шевелится, – с презрением сообщил он. – Что за битва, когда все стоят на месте!

Двигались только волны жара, теперь поднимавшиеся к небу.

– Им хочется, чтобы мы атаковали, – сказала она. – Не делай того, чего им хочется.

Он удивленно взглянул на нее.

– По-моему, из тебя вышел бы неплохой генерал. Стало быть, ты приказываешь мне стоять и не двигаться?

– Нет. Я доверяю твоему мнению. Что до меня, то я сейчас брошусь на них и начну стрелять из пистолетов.

– Смотри! – сказал Босуэлл. – Ряды смешиваются.

Вниз по холму поскакали человек пятьдесят, окружающих всадника, пересекли ручей, подняв брызги, и решительно направились к королевскому штандарту.

– Стреляй в них! – закричала Мария. – Не давай им приблизиться к нашим рядам!

– Нет, у них белый флаг. Они хотят поговорить. – Босуэлл пришпорил коня и отдал приказ своим всадникам встретить парламентеров.

Выехали около тридцати солдат, сопровождая посланца с его свитой.

– Филибер дю Крок! – выдохнула Мария. Это был французский посланник, маленький человечек, отказавшийся присутствовать на ее свадьбе.

– Ваше величество, – приветствовал он, с ее разрешения спешился, подошел, поклонился, поцеловал руку, склонив круглую, заросшую пушистыми волосами голову. Потом выпрямился и улыбнулся. – Увы, добрая моя госпожа, с каким сожалением ваша свекровь и король Франции увидали бы вас в таком несчастье! – проговорил он. – А лорды Конгрегации, пославшие меня, заверяют вас, что они – ваши почтительные и преданные слуги.

Мария едва не расхохоталась.

– И таким образом демонстрируют это?

– Мадам, – шепнул он, – они говорят, ежели вы откажетесь от злодея, захватившего вас в плен, они признают вас своей государыней и падут на колени пред вами, как смиреннейшие и преданнейшие подданные.