Читать книгу "Мария – королева Шотландии. Том 2"

Глава 52

Мария медленно двигалась в процессии после закрытия заседания парламента. Перед нею торжественным шагом шествовали граф Аргайл, несший корону, и Босуэлл со скипетром, позади граф Хантли держал государственный меч. Она чувствовала на себе враждебные взгляды людей, выстроившихся по сторонам дороги. Никогда прежде она этого не испытывала, в глазах подданных всегда сияли лишь чистое восхищение и любовь. Один Джон Нокс метал в нее подобные взгляды, и было страшно видеть, как он будто размножился в тысячи раз. Она улыбылась, надеясь вызвать ответные улыбки, и заметила несколько, а одна женщина прокричала:

– Благослови вас Бог, ежели вы правда неповинны в смерти короля!

Ее прошиб озноб.

«Ежели вы правда неповинны в смерти короля. Как они могут думать обратное? Неужто так быстро обернулись против меня, не имея никаких доказательств?» Она содрогнулась.

Прямая спина Босуэлла впереди успокаивала ее. Но он один, а их очень много.

Они уже созвали парламент, чтобы «обелить Босуэлла», хотя это вовсе не требовалось. Его утвердили в должности верховного адмирала и командующего Северных графств и передали в полное владение замок Данбар в признание «великих и выдающихся заслуг»; но и другие были отмечены: Хантли официально восстановлен в своих титулах и владениях, равно как Мортон и лорд Джеймс. Все прежние мятежники прощены и вернулись. Все начиналось сначала, по крайней мере на бумаге.

Хорошо было б покинуть Эдинбург. Она собиралась в Стерлинг повидать ребенка, самой поглядеть, как растят его Эрскин с женою. Оставили ли они изображение Богоматери над колыбелькой или убрали и заменили текстом из Библии? «Ох, Мария, Мария, – говорила она себе. – Ты устала и плохо думаешь обо всех, кто тебя окружает. Усталость притупила твою проницательность и омрачает даже светлые события. Тебе надо на свежий воздух, в Стерлинг, надо взять на руки свое дитя».

Крошке Джеймсу, похоже, передалось ее состояние, ибо он хныкал и изгибался у нее на руках. Он становился тяжелым; леди Эрскин сказала, что вес его увеличился втрое и он вырос из всех рубашечек, которые были привезены вместе с ним.

– Но он рослый ребенок, – добавила она, – и никогда не станет толстяком!

Джеймс принялся шлепать Марию по лицу. Она чуть отвела голову, чтобы отвлечь его, но он не унимался. Было больно, и чувства ее были больно задеты, пусть даже она знала, что переживает напрасно.

– Какие игрушки ему больше всего нравятся? – спросила Мария, отворачиваясь в другую сторону.

– У него есть коробочки, которые вкладываются одна в другую, – отвечала леди Эрскин, – он любит их складывать. Здешний плотник, Питер, сделал ему коробочку с разными отверстиями, и маленькие кубики, которые в них вставляются, – круглые, квадратные, звездчатые, – он любит с ними возиться и очень серьезен, когда занимается этим.

Тут Джеймс вцепился ей в волосы.

– А на воздухе он любит играть? Сегодня чудесный день. Ему нравится смотреть, как лебеди плавают в пруду внизу? – Она передала его леди Эрскин.

– Он их никогда не видел, – сказала она. – Давайте снесем его вниз.

В комнату вдруг вошел лорд Эрскин, его длинное лицо расплывалось в улыбке.

– Что за милый принц, – проговорил он. – Для нас большая честь хранить его в безопасности.

Джеймс заворковал, потянулся пухлыми ручонками к Эрскину, что чувствительно укололо Марию.

«Сын мой, сын мой, – думала она, – я для тебя уже чужая».

Они вышли во двор дворца, где гулял и посвистывал за углами ласковый свежий апрельский ветерок. Влажный запах тающего снега и шум ветра поразили ее, и она неожиданно оказалась в том апреле, два года назад, когда Дарнли лежал больной здесь, в Стерлинге, а она была охвачена любовью к нему и гневом на лордов и Елизавету…

Спустились по длинной пологой дорожке далеко вниз, к подножию замка, где разгуливали белые фазаны и плавали в водах фигурного пруда лебеди, вернувшиеся оттуда, куда улетали зимой. Лорд Эрскин нес Джеймса, малыш визжал и смеялся, подпрыгивая. Наконец он спустил его на мягкую молодую травку, и тот пополз, покачивая вверх-вниз маленьким колпачком.

– Ваше величество, вы выглядите уставшей, – серьезно заметил Эрскин. – Я полагаю, мне можно говорить с вами открыто и как другу, и как подданому? Мы так давно знаем друг друга, и я видел вас в самых разных ситуациях, даже через час после рождения принца.

– Я устала, – призналась она. – Но скоро надеюсь отдохнуть. Если это позволено государям.

Эрскин с глубокой заботой смотрел на нее.

– Последние два года были для вас очень трудными. Ничего не поделаешь, надо только помнить, что это часть промысла Божьего.

Только не это.

– Нокс далеко, – с улыбкой сказала она. – Прошу вас, давайте отдохнем от подобных рассуждений. Я согласилась, как вам известно, – это была нелегкая тема, – чтобы принц получил наставление в реформатской вере. Не знать религии своих подданных было бы для него большим уроном.

– Тогда почему вы сами не изучили ее? – прямо спросил он.

– Те, кому следовало меня наставлять, были настроены мстительно, – пояснила она. – Нокс, его грязные речи и проклятия не позволили мне сблизиться с новой верой.

– Очень жаль, – заключил Эрскин. – Он ведь здешний и слышал, конечно же, поговорку: «Муху легче поймать на мед, чем на уксус». Провозглашает евангельскую любовь, но окрашивает ее в мрачные и жестокие цвета.

Она улыбнулась.

– Все это не имеет значения. О, смотрите, принц пытается встать!

Леди Эрскин, держа Джеймса за руки, позволила ему сделать несколько шажков.

– Он поднимается сам и идет, если его поддерживать, – сказала она. – Когда вы увидите его в следующий раз, он уже будет бегать самостоятельно.

– Когда вы увидите его в следующий раз, – сказал Эрскин, – это будет уже настоящий маленький принц!

Обратный путь обещал обернуться для Марии и сопровождающей ее свиты приятной поездкой по сельской местности. Весна была в разгаре, и, когда Мария, Мелвилл, Хантли и Мейтленд медленно двигались по мягкой дороге через луга и поля, она ощутила душевный подъем. Бриз, потеплевший всего день назад, теперь стал убаюкивающим, кругом переговаривались птицы, болтали, спорили, жаловались, предупреждали друг друга. Их бурные энергичные передвижения, подскакивания и прыжки с ветки на ветку оживляли подавленное настроение Марии.

– Птички радуются, – сказала она, поворачивая голову к Мейтленду. – Словно дети, убежавшие с урока.

Мейтленд слабо улыбнулся.

– Да, ваше величество, – проговорил он без всякой радости в голосе.

«Бедная Фламина! – подумала Мария. – Он женат всего четыре месяца и уже глух к весне? Возможно, в конце концов, он чересчур стар для нее».

За ним в одиночестве ехал Хантли с таким же хмурым лицом. Обычно Хантли улыбался и излучал легкомысленное веселье; благодаря этому он оказывался хорошим спутником, несмотря на ограниченные умственные способности. Но сегодня был явно несчастен.

Солнце поднялось выше, сияя сквозь зеленую дымку, окутывавшую деревья, всего неделю назад стоявшие голыми. Дальше в чаще леса зелень едва проглядывала в тени, но и там мелькали крошечные белые пятнышки самых ранних весенних цветов. И кругом разливались звуки – шорохи, воркованье, звон воды, освободившейся из долгого зимнего заключения.

– Может быть, остановимся отдохнуть? – спросила Мария.

– Не вижу подходящего места, – возразил Мейтленд. – Везде грязь.

И в самом деле, копыта лошадей чавкали, переступая по дорожке.

– Тогда на первом же возвышении, которое встретится, – предложила Мария, стараясь говорить веселей.

Несмотря на беспокойство по поводу неопределенности своего положения, она наслаждалась песнями певчих птиц – малиновок, дроздов и лесных жаворонков, даже глухими криками черных дроздов и хриплыми воплями грачей. Этот буйный хор громче напоминал о жизни, чем любое сочинение для органа в церковном здании. Высоко в необъятном голубом небе молча парили соколы.

Они начали подниматься, удаляясь от потока, бурлящего в каменистом туннеле, переполненном весенними водами. Холмик, окруженный боярышником и колючими розовыми кустами в белом цветении, покрытый яркой новой травою, словно бы поджидал их.

– Какое великолепие! – воскликнула Мария, глядя с вершины бугра на расстилающийся перед нею цветущий луг. – Похоже на гобелен!

Теперь Мейтленд позволил себе улыбнуться.

– А, стало быть, вы воздаете хвалу искусству! Ибо утверждаете, что художники создают великолепные произведения и природа копирует их, а не наоборот.

Они спешились, и остальные придворные последовали их примеру. По обеим сторонам холма лежали цветущие поля и плотная поросль; взглянув в одну сторону, Мария приметила мелькнувшее белое пятнышко – в тени скрывался олень, осторожно следивший за ними, прежде чем прянуть в сторону.

– Пойдемте со мной! – пригласила она трех своих советников, однако Мейтленд с Хантли уже отошли и могли бы услышать лишь крик. Один Мелвилл услышал и повиновался.

Мелвил тоже выглядел несчастным. Все они недовольны под этим улыбчивым, ласковым апрельским солнцем! «Господь, несомненно, сочтет Свои создания глухими, слепыми и неблагодарными», – подумала Мария, увидела семейство ежей, разбежавшееся при их приближении, и громко рассмеялась.

– Ежам нет надобности робеть, – заметила она. – Впрочем, по-моему, они не обладают такими защитными свойствами, как их замечательные кузены дикобразы. Вы когда-нибудь видели дикобраза? Я собиралась вышить его…

– Ваше величество, – прервал ее Мелвилл, – я думаю – еще раз, простите, я лишь выполняю свой долг, – я думаю, у вас есть более важные заботы, чем вышивание дикобразов. – Он остановился и печально взглянул на нее.

– Дорогой Мелвилл, – заговорила она, наконец, – вы так долго пробыли рядом со мной. И снова считаете нужным предостерегать? Мое поведение раздражает?

– Да, ваше величество. Это все Босуэлл. Вы должны с ним расстаться.

«Нет, – подумала она. – Я должна не расстаться, а выйти замуж».

– Я не связана с ним браком, – возразила она.

– Нет, и не должны этого делать. Он недостоин, вы скомпрометируете себя, избрав этого человека. Заставив лордов подписать тот постыдный документ, он тем и продемонстрировал свое ничтожество. Это было смешно и жалко.

– Но они подписали.

– Только под угрозой насилия. Ваше величество, он… пытался привести его в исполнение? Самое странное, что это, в сущности, разрешение на сватовство! Он сказал: «Если я смогу убедить ее выбрать меня». Но пусть силы небесные выбросят эту мысль из вашей головы! Вы должны быть глухи к его уговорам, как Улисс к сиренам. Если понадобится, залейте уши воском и привяжите себя к мачте!

– Ах, Мелвилл, вы всем сердцем заботитесь о моем благе, – сказала она.

И все же задумалась. Что планирует Босуэлл? Что он способен сделать, чтобы преодолеть такое сопротивление? «Доверься мне», – сказал он. Но в чем?

Она продолжала путь, пришпилив на груди веточку ландыша, и нежный аромат сопровождал ее. Спутники после остановки вроде бы пришли в несколько более благоприятное расположение духа. Может, благодаря отдыху, может, благодаря суете и хлопотам всего живого, ежей, например; благодаря кипению жизни, которому невозможно было противиться.

В кустах впереди, у излучины, где их поджидал мостик через небольшую речушку Олмонд, внезапно раздался треск. Там оказалась большая группа всадников – сотни людей.

– О, что это? – воскликнула Мария, поворачивая коня назад.

Солдаты. Она видела солнечные блики на металлических шлемах. Нет! Только не новая битва, только не мятеж в Шотландии! Даже пытаясь справиться с заартачившимся конем, она ощутила, как глухо и тяжело забилось сердце и в жилах разлилась знакомая необычайная сила. Точно так же было, когда она гналась за лордом Джеймсом во время «охотничьего набега» и когда убегала с Дарнли через кладбище; этот прилив сил уже стал как бы другом, на которого можно рассчитывать в момент опасности.

– В чем дело? – прокричала она. – Кто преграждает нам путь?

Теперь, преисполнившись отваги, она пришпорила коня и помчалась вперед, вокруг излучины. Перед ней была армия. А во главе армии – Босуэлл.

Он восседал на коне, как деревянная статуя, огромный и недвижимый. Забрало на шлеме было опущено, и она не видела его глаз, только длинную узкую щель, зияющую, как рот скелета, закругленный по краям.

– В чем дело? – повторила она и остановилась рядом с Босуэллом, эти странным Босуэллом с невидимым лицом.

– Ваше величество, – объявил он, – в Эдинбурге небезопасно. Я со своими людьми, со своими верными пограничными войсками прибыл, чтобы препроводить вас в надежное место. Мы едем в Данбарский замок. – Он наклонился резким, быстрым движением и схватил ее коня под уздцы. – Прошу вас, не сопротивляйтесь.

– Кто восстал против нас? – спросила она. – Мортон? Или Ленноксы Стюарты? Или какие-то приверженцы Нокса?

– Не могу сказать в данный момент. Пока ничего не понятно. Едем. – Он повернул коня, увлекая за собой ее лошадь. – И вы тоже, – добавил он, обращаясь к троим придворным.

Волнуясь за них, Мария обернулась, чтоб успокоить. Но Мейтленд с Хантли не казались ни обеспокоенными, ни удивленными; только Мелвилл. Пораженная, она поняла, что здесь снова заговор, в который ее не посвятили. Они уже знали. Вот почему Мейтленд не обращал внимания на прекрасный луг; он был поглощен прекрасно продуманным заговором. А Хантли – ему это было не по душе, поэтому он хмурился, но все равно согласился. Боже милостивый! Неужто таким способом Босуэлл собирается решить проблему?

– Если действительно вспыхнул мятеж, так отошлите своих людей в Эдинбург, пусть поднимут тревогу, – велела Мария.

– Как вам будет угодно, – отвечал Босуэлл, кивнув лорду Бортвику из своей свиты. – Поезжайте, друзья мои. А нам надо спешить.

Они направились к Эдинбургу, где по ним выпалили пушки, расставленные в долине, но промахнулись. Они объехали город и продолжали двигаться на восток, к Данбару и к морю. Все вдруг исчезло – цветущие кусты, зеленые поля, бурные весенние воды, – и Мария не видела ничего, кроме сгрудившихся впереди солдат. Босуэлл больше не заговаривал, но увлекал ее дальше и дальше, словно посланец каких-то страшных, неведомых миров, которому повелели захватить пленницу.

Почему он не разговаривает с ней? Она тяжело дышала после того, как первый прилив возбуждения схлынул, кровь успокоилась и она осталась в неуверенности и растерянности.

Солнце садилось позади них, зажгли факелы, проезжая через небольшие деревушки Долкейт и Хэддингтон – родные места Нокса – и минуя поместье Мейтленда. Если бы он пожелал, разумеется, мог бы здесь улизнуть. Но нет – он продолжал путь, и более ясного подтверждения его вины не требовалось.

Она начинала ощущать запах моря, и к полуночи они прибыли в замок Данбар. На миг, въезжая во двор и слыша позади крики поднявшихся над морем чаек, она испытала всплеск радости, точно такой же, как тогда, когда спаслась после убийства Риччо. Но лишь на миг. На этот раз все было совсем иначе.

Босуэлл въехал в гущу столпившихся солдат.

– У меня здесь восемьсот человек, все они мне верны! – прокричал он. – Не пытайтесь проверить это, ибо, я вас заверяю, они повинуются мне и убьют каждого, кто попытается бежать, кем бы он ни был.

Раздался ропот и восклицания, но только среди небольшой части сопровождающих Марию.

– Не оказывайте сопротивления, – приказала им Мария. – Вы же видите, у него сотни людей, а вас всего тридцать. Мы должны подчиниться.

Она не желала никаких проявлений отваги, которые привели бы к кровопролитию. Они оказались в безнадежном меньшинстве.

Босуэлл поднялся на стременах и звонко выкрикнул:

– Лорды Шотландии подписали бонд, разрешающий мне жениться на королеве и считать каждого, кто попытается этому помешать, бесчестным изменником. – Он помахал в воздухе листом бумаги, который был едва виден в красном свете факелов. – Но я знаю, есть люди, которые стараются помешать! А я желаю жениться на королеве, независимо от чьих-либо возражений – да, – даже не спрашивая, согласна она или нет!

Воцарилось ошеломленное молчание. Босуэлл спрыгнул с коня, подошел к Марии и принял ее в объятия, стиснув так крепко, что она едва могла дышать.

– Я ее получил и сделаю так, что она будет моей, бесспорно моей. Не вмешивайтесь, или я вас перебью!

Он подхватил ее на руки и понес к зияющему входу во внутреннюю крепость. Она, оглушенная, дрожала. Он прошагал через двор, вошел в главную башню, не останавливаясь, поднялся по лестнице на самый верхний этаж. Отпустив ее, захлопнул за собой толстую деревянную дверь и запер ее на огромный, словно доска сходней, засов. Снаружи доносился усиливающийся шум.

– Сюда никто не прорвется, – сказал он, читая ее мысли. – Мы в безопасности.

В квадратной комнате с древними стенами, сложенными из грубых, необработанных камней, горели, воткнутые в отверстия, три факела. Одно из трех окон, выходившее на море, было открыто, в нем громко выл ветер, почти заглушая его слова.

– В безопасности? – Она смотрела на него, на стоящего рядом грубого воина в кожаных одеждах. Она думала, что знает его. А сейчас он похож на северянина, высеченного на древних камнях, рассказывающих о нашествии викингов, которое она видела. – Ты, должно быть, сошел с ума. Зачем ты это сделал?

– Затем, что есть тысяча свидетелей, как я похитил королеву и лег с ней в постель против ее воли. Мне бы хотелось, чтобы ты посильнее сопротивлялась, верней убедила бы сомневающихся. – Он улыбался, словно совершил самое обычное дело.

– Как ты осмелился? Нам никто не поверит!

Его безрассудная смелость просто поразительна.

– Видели, так поверят, – сказал он. – Они болтали об этом, а теперь тысяча человек убедилась. Я продержу тебя тут под замком, пока не поверят.

– Что ты… обесчестил меня? – Голос ее дрожал. Он просит ее вытерпеть этот позор ради него.

– Да. Ты знаешь, что по шотландским законам есть единственный способ загладить бесчестье. Брак.

Ее захлестнул стыд, но в то же время его открытость и смелость были неотразимы.

– Но они возненавидят тебя за это! Ты унизил самого себя, и это непоправимо. О, Босуэлл! Как ты решился? Я не вынесу, что ты так себе навредил!

– Я люблю тебя и, чтобы тебя получить, пожертвую своей…

– Честью!

– Нет, своей репутацией. Это не одно и то же. Иногда можно пожертвовать репутацией, чтобы сохранить высшую честь.

– О, Босуэлл! – Она бросилась в его объятия, страдая от того, что он сам с собой сделал.

Он наклонился и поцеловал ее. Она нерешительно коснулась его губ, дрожащая и перепуганная, едва соображая, как реагировать на происшедшее. Ей хотелось защитить его, спасти его. Она была тронута огромной жертвой, потрясена невероятной смелостью. Раз коснувшись его, она уже не могла остановиться. Шум снаружи нарастал, она слышала крики и шум начавшейся борьбы.

– Они идут за нами, – прошептала она.

– Сюда никто не прорвется, – повторил он.

Прижавшись друг к другу, они слышали в башне крики и шаги, поднимающиеся наверх. Потом что-то металлическое – меч? щит? – гулко ударило в дверь.

– Вы здесь? – спросил глухой голос. – Освободите королеву!

– Это Бортвик, – объяснил Босуэлл. – Он ничего не сделает. – Он принялся целовать ее плечи, прижал к себе, и они, оба дрожа, стояли посреди комнаты.

– Освободите королеву! – снова вскричал Бортвик громко, чтобы обязательно было слышно далеко во дворе, где стояли Мелвилл, Мейтленд и Хантли, и могли засвидетельствовать, что слышали.

– Никогда! – прорычал в ответ Босуэлл, убедившись, что голос его разносится через открытое окно. – Даже если сейчас отобьете ее, уже поздно!

Он подхватил Марию на руки, понес через комнату на солому, лежавшую у наружной стены, мягко уложил, присел и принялся медленно, осторожно расстегивать платье. Он не спешил, словно они были одни, вместе в уединенной горной долине.

Бортвик за дверью продолжал громыхать. Укрывшись меховым покрывалом, Босуэлл крепко прижал к себе Марию.

Мария почувствовала на себе сильное тело Босуэлла, и они на удивление долго и нежно занимались любовью под сотрясающие дверь удары и крики Бортвика.

Все стихло. Бортвик ушел, двор тоже явно опустел. Не доносилось ни звука, только далеко внизу под ними шумело море, и эхо долетало в комнату. Они вместе лежали обнаженными под мехами, открытые плечи мерзли. Босуэлл спал крепким неподвижным сном.

Мария глядела на тени, прыгающие по стенам. Факелы почти догорели. Она закрыла глаза и попыталась заснуть. Но была странно взволнована.

«Теперь мы в самом деле женаты», – подумала она.

И поняла, что до сих пор никогда не была замужем по-настоящему, ибо ни один из мужей никогда ничем для нее не пожертвовал. А именно это – подлинное подтверждение брака.

«Так что вот моя первая брачная постель. Соломенный тюфяк, накрытый волчьими шкурами, в продуваемой ветром комнате замковой башни. Но она самая настоящая по сравнению с той, что в королевских апартаментах в Стерлинге или с той, в Париже, где – святители небесные! – девять лет назад я стала женой Франсуа!» Она с нежностью вспоминала ребяческие забавы в постели с Франсуа, пока Босуэлл тяжело лежал рядом. «Детство кончилось, я наконец стала взрослой».

Она не могла спать той ночью. Факелы погасли, в комнату медленно пробирался красновато-голубой свет. Она тихо лежала, наблюдая, как становится все светлей и светлей, видела, как солнце поднимается над горизонтом, ибо оно отражалось в дрожащем на потолке отблеске моря, волнующегося внизу.

Теперь можно было лучше разглядеть комнату – идеальный квадрат со стенами из грубых, больших, почти необработанных камней. Это была самая старая часть замка, выстроенная сотни лет назад. Меблировка нехитрая: дощатый стол, деревянные скамьи, стулья, два кованых сундука. Кровати не было, только этот тюфяк. На стенах висели мечи и щиты.

Повернув голову, она посмотрела на спящего Босуэлла. Он положил голову на соединенные, словно в молитве, руки. Она отчетливо видела шрам на лбу; он оставался белым на темном от солнца и ветра лице. Вот этого она хотела и даже поручила ему устроить. Почему же ее так гложут предчувствия?

Она вдруг поднялась и пошла к окну. Каменный пол под босыми ногами был ледяным и липким. У окна поразилась силе воющего ветра, он развевал ее волосы, словно знамя. Внизу море билось о темные зубчатые скалы, выбрасывая в воздух фонтаны брызг, они зависали на миг, как вуаль языческой плясуньи, прежде чем разлететься в стороны. Стаи чаек окунались в воду, взмывали ввысь, издавая резкие жалобные крики.

Босуэлл коснулся ее, прижавшись к спине обнаженным телом. Он встал так тихо, что она не услышала ни единого звука.

– С добрым утром, любовь моя, – прошептал он ей на ухо и обхватил ее руками. – Как тебе нравится моя крепость? Это ты мне ее подарила.

– Когда я дарила ее, не имела понятия, для чего она нам послужит.

Он притронулся к шее, а она не могла понять, хочет его или нет, потом догадалась, что он возбудился, и повернулась к нему лицом.

– Ты ненасытен, добрый моя граф, – сказала она, наконец. – Ты еще хуже, чем знаменитый черный баран из Ярроу.

– А про этого барана есть баллада? Должна быть. На границах, похоже, про все есть баллады…

Он осторожно поцеловал ее в глаза, закрывая их. Потом опустился на колени, прижался лицом к ногам, крепко сжимая стройные колонны, упиваясь прикосновением. Мягко поцеловал углубление между ног, проник глубже и, наконец, ощутив трепет мускулов, понес ее назад на тюфяк.

– Я смогу переодеться? – спросила позже Мария. – Или я осталась без туалетов и без белья?

Босуэлл перевернулся и подпер голову локтем и усмехнулся.

– Конечно, ты можешь приказать принести свои вещи. Я прощу прощения. Извиняюсь и за эту комнату. Я понимаю, что тут кое-чего… гм… недостает. Но знаю также, что больше всего мы нуждаемся в уединении. Новые покои в замке удобней, да, к сожалению, для всех открыты.

– Ты собираешься и советников держать тут в плену?

– Нет, они будут свободны, как только услышат, что ты согласилась выйти за меня замуж, и станут свидетелями. Это входит в условия договора.

Внезапно ее прохватила леденящая мысль. Они могут дать согласие на брак только ради того, чтобы и на нее пал позор Босуэлла. А потом лишить ее трона. «Против вас замышляется примечательное предприятие». Архиепископ написал это месяц назад.

– Ты все еще женат, – напомнила она.

– Хантли согласен устроить развод своей сестры.

Так вот почему Хантли выглядел таким подавленным.

– А как насчет… насчет Джин?

– Она согласится.

– Разве ей все равно?

– Я не знаю, – признался он.

Как он может не знать о чувствах своей жены?

– Понятно.

– Мария! – Он протянул руку и легонько погладил ее по щеке. Настойчивые зеленоватые глаза глядели прямо на нее. – Я не очень хорошо обходился со всеми, кто встречался мне в жизни, с некоторыми не по своей вине, и за все это несу ответ. Может быть, брак мой был бы удачней, если б невеста хотела стать моей женой. Но она не хотела, брат продал ее, как продает и сейчас. Человек, за которого она желала выйти замуж, был обещан кому-то другому. Ей было трудно. И мне было трудно. Брак по расчету нелегок. По-моему, женитьба – самый трудный способ добывания денег. – Он говорил очень серьезно.

– А что с той датчанкой, или кто там она была? – услышала она свой собственный голос, ненавидя себя за этот вопрос.

– Что с ней? Она мне надоела. Я не мог вынести мысль, что придется всю жизнь выслушивать ее плохие стихи. – Он рассмеялся. – Она дочь норвежского адмирала, я встретил ее в Копенгагене. У нее были черные волосы, что необычно для норвежки, и она воображала, будто бы у нее горячий латинский темперамент. У нее даже был испанский костюм, который она любила носить, считая, что он ей очень идет, хотя выглядела в нем глупо.

– И все же ты жил с ней.

– Ее отец, имея семь дочерей, очень старался выдать их замуж и обещал в приданое сорок тысяч серебряных талеров. – Он вздохнул. – Говорю тебе, это самый трудный способ зарабатывать деньги. Уж я-то знаю.

– Значит, ты взял деньги и бросил ее.

– Нет. Оказалось, что нет никаких денег. Так кто тут обманщик и кто обманутый?

– Пожалуйста, пошли за моей одеждой, – вдруг сказала она. – И я хочу есть. – Она набросила мех на плечи.

– Как прикажешь, – повиновался он, поднимаясь и направляясь к двери. Вытащил из щеколды огромный засов и распахнул ее.

Она с удивленьем увидела, что створка двери самое меньшее дюймов в пять толщиной. Он высунул за дверь голову и что-то пробормотал; очевидно, на площадке стоял стражник.

Босуэлл успел только натянуть штаны и просунуть в ворот рубашки рыжеватую голову, как в комнату вошли трое слуг, неся подносы с едой и узлы с одеждой. Они были прекрасно одеты, в новых ливреях, расшитых гербами Хепбернов. Почтительно поклонились, поставили свою ношу. Босуэлл задвинул за ними засов. Потом принялся что-то бурчать, поднимая с блюд крышки и расставляя тарелки. Он даже расстелил и разгладил белую полотняную скатерть.

– Не знаю, что тебе нравится, – проговорил он, – но тут копченая сельдь, и устрицы, и куропатки, и голуби. – Он сдернул салфетки со следующих блюд и кастрюль. – А тут овсяные лепешки, и эйрширский сыр, и рябина, и яблочное желе, и…

– Хватит! – воскликнула она, смеясь над его серьезностью. Из него выйдет хороший отец, ибо сам он превращается временами в ребенка. – Похищение разожгло у меня аппетит, но все-таки не такой.

Она пододвинула скамейку, взяла деревянную тарелку и принялась накладывать еду.

– Я бы сказал, что аппетит у тебя разожгло нечто иное, – заметил он, с тайной нежностью глядя на нее.

– Весь тот аппетит удовлетворен, – заверила она, отрезая деревянным ножом кусочек копченой рыбы и пробуя. – Но, может быть, морской воздух заставил меня так проголодаться.

– Может быть. Когда я в море, всегда страшно голоден. – Он положил себе на тарелку самый большой кусок мяса.

– Расскажи мне о своих путешествиях, – попросила она.

– Я ребенком учился мореплаванию, – жуя, начал он. – По-моему, мне было не больше восьми-девяти лет, когда я совершил первое небольшое путешествие. Это было на Северном море на берегу Спайни. Я жил со своим дядей, епископом – которого ты знаешь, – и мои тамошние кузены, его незаконные отпрыски, чувствовали себя на море как дома, как всадник на коне. Я любил выходить в море, рассчитывать курс и смотреть, насколько точно смогу его выдержать. В двенадцать лет доходил до Оркни. – Он улыбался, вспоминая об этом.

– А что представляют собой Оркни? – спросила она, уминая лишнюю овсяную лепешку; в конце концов, она очень проголодалась. – Мне всегда хотелось там побывать.

– Я же тебе говорил, выходи за меня замуж, и я тебя туда возьму. Там холодно, но чисто, как в орлином гнезде. Почти паришь в вышине. Они неприступны. Мой предок был графом Оркнейским. Наверно, любовь к ним у меня в крови. – Он налил большую порцию вина в бокал и разбавил водой.

– Давно это было? Твои родственники больше там не живут?

– Давным-давно. Мой предок получил титул в 1397 году. А потом, позже, семейство было вынуждено продать графство Якову III.

– Я сделаю тебя герцогом Оркни и лордом Шетландским, – вдруг сказала она.

– Но не королем, – сказал он.

– Нет.

– Ну и хорошо. Удовольствуюсь тем, что сыновья мои будут принцами; я – солдат и морской капитан, прежде всего и больше всего.

Она чувствовала облегчение, получив ответ на невысказанный тревожный вопрос. История с Дарнли не повторится. По иронии судьбы этот мужчина, более достойный носить корону, не станет ее домогаться.

В башне шли дни, а они превращали день в ночь и ночь в день, спали, когда хотели, ели что хотели, занимались любовью, лежали и разговаривали. Они установили собственный распорядок и проводили часы по собственному желанию, независимо от восхода и захода солнца. Все было, как во сне, и каждый совершал что-то, изумлявшее другого. Мария поразила Босуэлла своим знакомством с оружием и умением играть в карты; он удивил ее любовью к поэзии и музыке.

– Я знаю, тебе хочется думать, что я провожу все свое время, воюя на границах или плавая по морям, и ты охотно забываешь, что я изучал классиков. Я даже привез сюда кое-что, чтобы тебе показать. – Он кивнул на небольшую стопку книг, гордый, как ребенок. – Хочу, чтобы ты взглянула на мою библиотеку.

Она подошла и открыла одну из книг, лениво листая страницы.

– Вергилий. И смотри, Элиан, «Законы войны». Военная книга! Думаю, для меня это полезней поэзии.

– В идеальной жизни сочетается то и другое. Как на границах. На границах много поэзии, прекрасные баллады, звенящие дивными строчками, например: «Ветер воет на дворе, любимая, дождик сеет на дворе, любимая, ты одна моя любовь невыразимая, а тебя укрыла мать сыра земля родимая…» И еще: «Просишь поцелуя ты от губ, замерзших каменно, но дыхание мое землей пропитано, лишь коснусь тебя губами снежно-пламенно, будет время на земле твое сосчитано». А потом: «Там в зеленом во саду, любимая, где гуляли мы с тобой, любимая, чудо-травы и цветы, все увяло, как и ты».