Читать книгу "Мария – королева Шотландии. Том 2"

Глава 51

Босуэлл потянулся в постели. В ту ночь сон не шел, да ему и не хотелось спать. Он смаковал часы одиночества, чтобы подумать и разработать план. Тьма расстелила ему роскошную простыню, поглотила окружающую круговерть. Он весь день был среди людей. Наступало двенадцатое апреля – день суда.

Он встречал его с радостью. Покончить со всем. Против него нет никаких доказательств по одной простой причине – никто, кроме Леннокса, не желал слишком пристального расследования дела. Он имел в своем распоряжении запертый в серебряной шкатулке бонд, подписанный лордами, согласившимися избавить Шотландию от такого короля, как Дарнли. Он составлен в подобающих общих выражениях, но ни в одном бонде не найти слова «убийство»; и в бонде Риччо его не было.

Мортон отдал ему бумагу – Мортон, воздержавшийся от активного участия и действовавший только через посредников. Но в бонде стоят преступные подписи: Мейтленд, Аргайл, Хантли, Мортон, Дуглас, лорд Джеймс. Нет, им было б весьма желательно умиротворить злобный дух Дарнли. Пусть упокоится.

По всем правилам Дарнли сам должен был бы предстать пред судом. Он замышлял убить собственную жену, королеву.

Королева… Королева должна снова выйти замуж. Они начнут кампанию по поискам нового мужа, со скучнейшим хороводом французских посланников и гонцов из Испании, а может быть, вновь с предложением Елизаветы насчет Роберта Дадли. Этому не бывать. Она любит его, Босуэлла. Пути назад нет, ибо в любом случае рано или поздно их связь выйдет наружу. Они с королевой поженятся. Другого пути нет, даже если бы он ее не любил.

– Боже, храни королеву, – пробормотал он, ворочаясь в постели.

«Теперь мне надо найти способ осуществить это, – думал он. – Какой-то способ, который покажет, что мы идем на это не столько по собственному желанию, сколько на благо Шотландии.

Я устал. Устал бороться. Но лишь одна эта последняя битва, и все будет кончено».

На оконном стекле возникли слабые красные полосы, словно рука скелета. Близился рассвет.

Снаружи, у дворцовых ворот уже к шести часам собралась огромная толпа. Прямо через нее пробирался провост – начальник военной полиции Бервика, – доставляя письмо королевы Елизаветы. Он не мог добраться до входа и с большим трудом привлек внимание стражи.

– Прошу вас, я привез официальное и срочное письмо от ее величества королевы Елизаветы королеве Марии, – сказал он.

Стражник покосился на него.

– Я не могу взять письмо. Ее величество еще спит.

К девяти часам толпа разрослась так, что вся улица, от ворот дворца до Толбута, где должен был состояться суд, кишела людьми. Апрельский день выдался мягким и теплым, небо было чистым, с бегущими тонкими облачками. Окна высоких каменных домов стояли распахнутыми, и почти столько же людей, сколько на улице, выглядывали из них, утвердив локти на подоконниках, глубоко вдыхая ароматный сладкий воздух.

Провост увидел Мейтленда, пробирающегося к нему.

– Граф Босуэлл сообщил, что вы доставили письмо королевы Елизаветы. Но он считает, что королева не сможет прочесть его до вечера. Она еще почивает.

Мейтленд не предложил взять письмо и не пригласил его во дворец.

Изумленный провост увидел большую компанию мужчин, собравшихся в переднем дворе и садящихся на коней, в сопровождении сотен солдат с аркебузами – людей Босуэлла. Потом вышел сам Босуэлл в золотых одеждах и взобрался на гигантского боевого коня. Это был конь Дарнли!

Люди вокруг забормотали:

– Это его лошадь, покойника, а в седле Босуэлл!

– Где ж он еще скачет вместо того мальчишки? – раздались громкие крики и смех.

– Где пожелает и когда пожелает!

Провост поднял глаза и увидел Марию, сонно помахивающую Босуэллу из башенного окна. Тот повернулся в седле и ловко отсалютовал ей. Потом закинул голову и расхохотался громким хриплым смехом.

«Так вот как она почивает, – подумал провост. – И отказывается принять письмо королевы Англии, виляя хвостом перед любовником».

Босуэлл проехал прямо мимо него, величественный и могучий. Вокруг него аркебузиры образовали живую ограду, ощетинившуюся оружием.

Тепло апрельского дня ничуть не просачивалось в холодный каменный Толбут, где Босуэлл занял теперь свое место, чтобы защищаться. На скамьях восседали пятнадцать судей трибунала, председательствовал граф Аргайл, а судебный клерк Белленден вел протокол и распоряжался процедурой. Присутствовал весь шотландский двор, за тремя примечательными исключениями – самой королевы, лорда Джеймса Стюарта и графа Леннокса.

Граф прислал двух представителей – Кроуфорда и Каннингема. Каннингем зачитал бумагу от Леннокса, где было заявлено, что «его лордство не может присутствовать по причине лишь недавнего получения уведомления и из опасения за свою жизнь, ибо получил отказ в просьбе привести с собой стольких сопровождающих, сколько считает необходимым для собственной безопасности. Посему он настаивает, чтобы суд был отложен на сорок дней или на срок, достаточный для поисков доказательств, подтверждающих обвинение против убийц, каковых он требует заключить в тюрьму, покуда не подготовится к обвинению в их адрес».

Босуэлл издал презрительный смешок.

– Сперва он настаивает на суде, требует, чтобы он состоялся до заседания парламента. Теперь излагает причину отсутствия и просит, чтобы «убийцы» – непоименованное множество – сидели под замком, пока ему не будет угодно выступить против них с «доказательствами». Слыхивал ли когда-либо хоть один суд столь нелепые требования? – Насмешливая его речь вызвала общий смех.

– Может, любого, обвиненного в любом преступлении, следует запирать на замок по прихоти одного человека, просто на случай, если тот пожелает тем временем выдвинуть против него обвинение? Стыдно, джентльмены! Это графа Леннокса надо держать под замком – за слабоумие!

Он медленно повернулся кругом, озирая ряды уставившихся на него людей. Их разноцветные плащи сверкающими пятнами выделялись на тускло-коричневом фоне деревянных скамей.

– Тем не менее, хоть графа здесь нет и формально обвинить меня некому, я с удовольствием отвечу на любой вопрос, который вам угодно будет задать. Ибо прежде всего желаю смыть с себя обвинение в преступлении.

С десяти утра до семи вечера собравшиеся обсуждали «чудовищное злодеяние», но никто не смог предложить ответа. Никто не знал, кто его совершил, зачем его совершили, сколько людей было замешано и даже кто был намечен жертвою заговора. Наконец усталый и голодный граф Аргайл прекратил разбирательство.

– Вы оправданы, – объявил он. – Обвинение отсутствует, и свидетельств против вас не приводится. Вы свободны, можете идти.

– Благодарю вас, милорды и друзья, за терпение, – сказал Босуэлл. – Я уверен, что вы проголодались. И настаиваю, чтобы вы присоединились ко мне, как гости, за ужином в таверне Эйнсли, как только соберете вещички. Хвала Господу! – Он сделал преувеличенный благодарственный жест и накинул на плечи плащ.

Таверна была большая, из нескольких смежных комнат. В одной, самой дальней, поставили длинный стол, положив доски на козлы, чтобы усадить компанию, которую привел с собою лорд Босуэлл. Эйнсли, хозяин, хлопотал, устраивая важного графа, начинавшего, кажется, править городом. Он вошел, словно направлялся куда-то еще, на приятную неожиданную встречу.

– Я хочу утолить жажду всех и каждого, – заявил Босуэлл, – лучшим вином, какое у вас имеется; пусть пьют, кто сколько может. Тем, кто предпочитает эль, с радостью предложу, сколько душе угодно. А после обеда подайте виски. – Он заметил взгляд Эйнсли и заверил: – Цена не имеет значения. Что до еды, я пожелал бы барашка и говядину, самую лучшую, разумеется. Белого хлеба. – Он кивнул при появлении гостей. – Рассаживайтесь, друзья.

Они осторожно уселись, пока Эйнсли с подручными зажигали посреди стола свечи. Свет разгорался, и с того конца, где сидел Босуэлл, стали видны лица. Рядом расположился Мортон с суровыми горящими глазами, с другой стороны – Аргайл. Остальные – добродушный блондин Хантли, серьезный Сетон, Кессилис, Сазерленд, Ротс, Гленкерн, Кейтнесс, Бойд, Синклер, Семпилл, Олифант, Огилви, Росс, Херрис, Хьюм – вопросительно смотрели на Босуэлла. Другие, на дальнем конце стола, выжидали.

– Друзья мои, не глядите так хмуро, – проговорил Босуэлл, вставая. – Сегодня ночь моего освобождения от грязного набора лжи и подозрений. Благодарю вас за все, что сделали вы для спасения чести моего имени, имени Джеймса Хепберна, никогда не нарушавшего клятвы верности, и не судимого за предательство, и получившего оправдание, так что и я и потомки мои могут жить гордо. – Он поднял стакан. – Прошу вас выпить. Выпьем за честь. Выпьем за храбрость.

Он сел. Он был в изнеможении. Бессонная ночь, нервное напряжение перед надвигающимся судом – все это начинало сказываться. Ему казалось, что он вот-вот рухнет, потеряет сознание, погрузится в себя. Он принудил себя вновь исполниться сил. Еще многое оставалось сделать.

Он принялся жадно есть принесенную и поставленную перед ним говядину с хлебом, едва сдерживаясь, чтобы не рвать еду зубами. Заметил, что и другие, сперва скованные, последовали его примеру, слышал стук ножей по оловянным блюдам – личных ножей, ибо каждый мужчина ел с собственного кинжала. Потом увидел, что Эйнсли несет еще кувшины вина и эля и забирает пустые. Хорошо. Им надо как следует выпить нынче ночью.

На столе сменялись кувшин за кувшином, шум становился громче. Мужчины даже начинали смеяться, расслабились, положили ножи на тарелки, набив желудки, откидывались назад, свешивали кружившиеся головы.

– Добрая ночка, – заметил Хантли, редко высказывавший свое мнение. – Теперь, будем надеяться, духи успокоятся.

– Ну да, – подтвердил Мортон, проливая вино на бороду, где оно исчезало в густых волосах. – В Шотландии духов полным-полно, пускай водят компанию друг с дружкой. Теперь Риччо с королем снова могут играть в теннис. Хо-хо!

– Упокой, Господи, их души. – Босуэлл надеялся, что это прозвучало убедительно. Потом кивнул Аргайлу.

Были доставлены восемь бутылей горского виски из поместий Гордона.

– Давайте теперь испробуем лучшего в Шотландии виски, – предложил Босуэлл, кивая в сторону своего шурина Хантли, покрасневшего от гордости.

Стаканы были вытерты, бутыли пущены по кругу. Душистая коричневая жидкость обожгла горла и протрезвила головы.

Босуэлл не пил, хотя поднимал стакан и притворялся, что отхлебывает. Не пил он и вина. Он ждал.

Когда через полчаса вся компания напилась и принялась тепло улыбаться ему, он поднялся и мягко заговорил:

– Джентльмены, друзья и товарищи, я желал бы заручиться вашею помощью. Я знаю, за границей могут найтись люди – невежественные дураки, которые не понимают Шотландии, никогда не пробовали нашего виски, не ели нашего хлеба, – готовые посмеяться над нами и посчитать, будто мы не способны ни творить правосудие, ни управляться своими силами. Они усомнятся в нынешнем расследовании, поставят под вопрос честь каждого из нас. Чтобы избегнуть сего, чтобы защитить всех нас, прошу вас подписать следующий документ.

Он развернул его. Он с усердием и тщательностью сочинял его на рассвете, ибо ставил тут величайшую в своей жизни ставку.

«Мы, нижеподписавшиеся, признаем, что благородный и могущественный лорд Джеймс, граф Босуэлл, будучи не только опороченным и обвиненным плакатами и иными способами, клеветнически измышленными его недоброжелателями и тайными врагами, в совершении и сопричастности к злодейскому убийству короля, покойного супруга ее королевского величества, но также представший за упомянутое убийство перед судом вследствие нарочитых посланий, направленных ее величеству, и выражавших сие требование и желание графа Леннокса, и допрошенный и судимый благородными дворянами, равными ему по происхождению, и иными вельможами доброй репутации, признан непричастным и невиновным в упомянутом злодействе и полностью оправдан.

Сие обязывает всех и каждого, честью, верой и словом, в любом случае, ежели кто-либо станет и далее клеветать и обвинять упомянутого графа Босуэлла в участии в том злодейском убийстве, когда правосудие оправдало его, нас самих, наших родичей, друзей, слуг и прочих встать на его сторону, защищая и поддерживая в противостояние любому, кто словом и делом намекнет на его бесчестие или бесславие».

Мужчины кивнули. Что ж, теперь можно свернуть бумагу и дать им на подпись? Свет слабый, они много выпили, может, и не заметят второй, ужасающей части. Нет. Если они не будут знать, что подписывают, это бесполезно. Кроме того, его репутация зиждется на открытости и прямоте.

– Благодарю вас, – продолжил он. – Но в бумаге содержится еще один пункт, касающийся того, что, безусловно, у каждого на уме в эти скорбные дни. Королева лишилась супруга во цвете юных лет, имея лишь одного ребенка, способного ей наследовать. Иностранцы вновь попытаются прибрать нашу страну к рукам, воспользовавшись несчастьем.

Теперь остается выкладывать.

– Так что я продолжаю, с вашего позволения:

«Еще взвесив и обдумав настоящее положение и тот факт, что государыня королева лишилась супруга, в каковом удручающем состоянии общее благо родной нашей страны не дозволит ее величеству оставаться и пребывать, а, напротив, потребует со временем от Ее Величества намерения вновь вступить в брак, в каковом случае преданная и верная служба упомянутого графа Босуэлла, в то или иное время совершенная для ее величества, и прочие его достоинства и добродетели могут подвигнуть государыню королеву снизойти, оказав предпочтение одному из своих подданных перед иностранными принцами, до брака с упомянутым графом Босуэллом, каждый из нижеподписавшихся разрешит совершить этот брак в любой момент, который ее величество сочтет подходящим, и как только сие дозволит закон».

Мужчины забормотали и зашевелились. Босуэлл слышал со всех концов стола рассерженное встревоженное бурчание. Но одновременно раздались также звуки, безошибочно напомнившие о присутствии двухсот солдат, расставленных им вокруг таверны, которые входили сейчас внутрь. Он соразмерял голос так, чтоб солдаты слышали. Мужчины притихли, отчаявшиеся и загнанные в ловушку. Босуэлл прокашлялся и продолжал ровным, спокойным тоном:

– «Но если кто-либо намерится, прямо или косвенно, открыто или под каким-либо предлогом, отсрочить или расстроить вышеупомянутый брак, мы признаем препятствующих и протестующих и противодействующих сему общими врагами и недоброжелателями и встанем на сторону упомянутого графа и поддержим его. Держа ответ перед Богом и перед своей честью и совестью, мы навеки утратим доверие и добрую славу, ежели не окажем оной поддежки, а будем слыть бесчестными предателями, в подтверждение чего подписуемся собственноручно».

Быстро метнулась чья-то тень, кто-то попытался ускользнуть.

– Назад! – приказал Босуэлл таким грозным тоном, что вся остальная компания еще больше насторожилась. Он не хотел этого, просто так вышло.

– Хорошо, милорд, – проговорил граф Хантли с искаженным лицом. Придется как следует заплатить ему за разрешение развестись с его сестрой. – Как могли вы так опозорить меня публично?

Мужчины отодвигали стулья, вставали.

– Я вас не отпускаю, – объявил Босуэлл. – Вы не уйдете. – Снаружи шумно расхаживали солдаты, как он им приказывал. – Я настаиваю, чтоб вы сперва подписали бумагу.

Дело плохо. Но как еще можно было ее им подсунуть?

Он положил документ перед Мортоном и протянул ему перо. Огромная голова склонилась над бумагой, и Мортон нацарапал свое имя. Молча передал ее следующему за ним Семпиллу.

Босуэлл стоял в конце стола и напряженно следил. Ему вдруг пришло в голову, что они могут порвать документ.

Люди, ждавшие своей очереди, поглядывали на него, а на улице по камням громко стучали солдатские сапоги.

Ему показалось, что он простоял часов пять, прежде чем испещренный подписями лист вернулся к нему. Он просмотрел, убеждаясь, что они ничего не исправили, не зачеркнули ни одной фразы и поставили собственные имена, а не Джонни Армстронг, Уильям Уоллес или Иуда.

– Спасибо, друзья мои и союзники, – угрюмо проговорил он. – Теперь идите. Только, прошу вас, поосторожней.

Некоторые явно набрались виски так, что могут свалиться и свернуть себе шею. Впрочем, познакомившись с бумагой, они вроде бы быстренько протрезвели.

Это была ошибка. Не надо было этого делать. Теперь он их всех превратил во врагов. И проклинает себя за дурацкую грубую выходку.

Но дело сделано. Он стиснул лист в руке и вышел из опустевшего зала. Дойдя до входной двери таверны, увидел, что все уже исчезли. К утру новость разнесется по Эдинбургу, через три дня – по всей Шотландии, через пять – достигнет Англии. Надо действовать быстро. Он отпустил солдат, пообещав добавочную плату за ночную службу.

Добавочная плата солдатам, стоимость обеда и выпивки, награда Хантли – дорогостоящее предприятие. Но если все пройдет хорошо, деньги будут потрачены не напрасно.

«Чтобы заработать, надо потратить», – говаривал ему некогда жадный старый дядя-епископ.

Ночь была тихой, теплою, дружелюбной, и он замедлил шаги, возвращаясь назад в Холируд. «Помедли еще, – казалось, упрашивала ночь. – Не спеши, подыши. Глубоко вдохни воздух, дай ему заполнить легкие». Так он и сделал, неспешно кружа, волоча полы плаща по камням.

Небо было чистым, а луна яркой; он даже видел несколько тоненьких облачков, проплывающих в черноте, словно обрывки запоздалых мыслей. Жизнь была хороша, она ждала, умоляла заметить это, не проходить мимо.

Он вздохнул и перестал кружить. Внизу в лощине у подножия крутого спуска стоял дворец, окрашенный лунным светом в серебристо-голубой цвет.

«А там в башне принцесса, – подумал он, – ждет спасения, и вот дракон Дарнли убит». И расхохотался таким громовым смехом, что прохожие оглянулись.

Он шел к королевским апартаментам уже знакомой дорогой по коридорам, лестницам и поворотам. Она ждала его в дальней комнате, и, когда поднялась и направилась к нему, он вдруг подумал, что все это, в конце концов, просто сказка о несчастной принцессе, а может, и о Цирцее, которая превращает возлюбленных в животных и убивает их. Стыд за сцену в таверне захлестнул его. Что толкнуло его на это?

Потом она оказалась рядом, на лице ее и волосах играл свет и тени, он кожей чувствовал сладкое дыхание.

– Ты цел? – прошептала она, и при звуке этих двух слов, поспешных и тревожных, он позабыл о мужчинах в таверне и об их ненависти.

Суд. Она спрашивает о суде.

– Да. Я оправдан. – Он сообразил, что тоже говорит шепотом, непонятно почему.

Она медленно поцеловала его. Он позволил себе насладиться этим поцелуем, затянув его дольше обычного. Но не испытывал желания идти дальше, теперь ему было достаточно просто держать ее в объятьях.

Оторвав от нее губы, он сказал:

– Граф Леннокс так и не явился. Он хотел, чтобы меня задержали до тех пор, пока он не соберет доказательства. Я потребовал, чтобы суд состоялся. Но поскольку никто не выдвинул против меня обвинений и не предъявил доказательств, в конце концов я был провозглашен невиновным и оправдан.

Ее нежные губы касались его шеи, но он отстранился, сочтя необходимым соблюдать дистанцию.

– Уже почти полночь. Суд шел так долго?

– Нет. Потом произошло самое важное. – Он вытащил бумагу и передал ей.

Она разложила ее на маленьком столике, где горела свеча, поднесла поближе к огню.

– Осторожно, сгорит! – обеспокоенно предупредил он. Он заполучил ее столь дорогой ценой собственной чести не для того, чтобы погубить по неосторожности.

Она стала читать, щурясь при скудном свете, наклонившись вперед, так что свесились волосы. Резко отбросила в сторону. И наконец повернулась к нему.

– Невероятно! – проговорила она. – Как ты осмелился?

Он не понял, возмущена она или восхищена, и признался:

– По правде сказать, сам не знаю. Это надо было сделать. И вот это сделано, и все кончено.

– Нет. Не кончено, – сказала она. – Если бы было кончено! И твой шурин подписал?

– Неохотно. И расскажет жене. – Его вновь захлестнул стыд при мысли о том, что услышит Джин от своего брата. – Они не хотели подписывать. Я накачал их виски и пригрозил с помощью своих солдат. Я не хотел так поступать. Я надеялся, что они будут сговорчивей.

Она рассмеялась.

– Иногда ты кажешься очень наивным. Пока ты был на суде, пришло письмо от королевы Елизаветы, более или менее мне угрожающее. Она ставит под сомнение мою честь. – Мария сунула ему письмо.

Он устало прочел самое важное:

«Ради Господа Бога, мадам, отнеситесь со всей честностью и твердостью к этому делу, которое касается Вас ближе всего, чтобы весь мир удостоверился в Вашей невиновности в столь неслыханном злодеянии, в каковом, даже если бы Вы не ведали за собою вины, одного попустительства было б достаточно, чтобы лишить Вас королевского сана и отдать на поругание черни. Но чем быть подвергнутой такому бесчестию, я пожелала бы Вам честно умереть».

Она забрала письмо.

– И даже теперь мы все еще в опасности, – продолжала она. – Пришло нечто более серьезное, чем письмо от Елизаветы. – Она вручила ему большой конверт кремового цвета. – Это от моего посла во Франции.

«…Увы, мадам, нынче во всей Европе не найдется предмета, столь часто обсуждаемого, как Ваше Величество и настоящее положение дел в Вашем королевстве, и толкуемого большею частью в обвинительном духе. Боюсь, это только начало и первый акт трагедии, и все катится от плохого к худшему. Я поблагодарил от Вашего имени посла Испании за посланное Вам предупреждение, хоть оно и пришло слишком поздно. Он уже выразил желание, чтобы я напомнил Вашему Величеству о том, что он получил сведения из того же источника, будто бы против Вас замышляется примечательное предприятие, о чем он хотел бы поставить в известность Вас своевременно. Пишу об этом с большим сожалением, ибо не отыскал возможности выявить его участников и вдохновителей».

Глаза Босуэлла вспыхнули над письмом.

– Кто бы это ни был, наверняка та же партия, что так тщательно подготовила ложные улики – бочку и людей, шатавшихся по улицам и выкрикивавших мое имя. И поставляла плакаты и таинственных крикунов.

– Стало быть, партия, а не один человек?

– Я единственный, кто действует в одиночку. Все прочие объединяются в партии. – Он понимал, что это звучит хвастливо, но говорил правду, и ему самому это сулило опасность. Похоже, в Шотландии, человек, действующий в одиночку, долго не протянет. – Плевать на все! – Он швырнул письмо, и оно упало сверху на письмо Елизаветы. – Мы окружены опаснейшими врагами. Но мы сильней.

Он выглядел уставшим и испуганным, хотя устыдился бы, узнав об этом. Ей хотелось защитить его, сделать все, что в ее силах, чтобы спасти от грядущих бед. И в то же время хотелось лежать в его объятиях, что было опаснейшим из всего.

– Ложись в постель, – вдруг сказала она. – Это приказ.

С неописуемым взглядом – с облегчением? недоверием? нежеланием? – он покорно склонил голову.

– Раздевайся, – велела она, – быстро. Снимай все.

И снова он покорился и предстал перед ней обнаженным. Но она не стала стоять и глядеть на него, а потащила в постель, быстро разделась сама и накрылась покрывалом.

– Я не уверен, что смогу любить по приказу, – проворчал он.

– А я уверена, что сможешь, – возразила она, прикасаясь к нему. – Я знаю, нам это нужно, чтобы набраться сил для следующих испытаний.

– Ты превращаешь это в священное таинство, – сказал он.

– Для меня так и есть, – сказала она.

– Мария, – проговорил он шепотом, обнимая ее, – ты мне веришь?

– Я доверила бы тебе жизнь, – сонно пробормотала она, прижимаясь губами к его шее.

– Тогда ты должна мне доверить на свой лад совершить то, чего нам больше всего хочется. Что б я ни делал, не сомневайся во мне, ни на миг не теряй веру в меня.

– Я же сказала, что доверяю тебе жизнь.