Читать книгу "Мария – королева Шотландии. Том 2"

Он взял ее руки и обвил вокруг себя.

– Прижмись ко мне, – приказал он. – Обними меня и не отпускай, что б ни случилось.

Она ощущала, как к ней прижимается сильное тело; в его тугих мускулах и длинных крепких костях словно заключалось спасение от всех бед. Сами шрамы на его теле выглядели символами силы. Но, положив голову на напрягшееся плечо, она почувствовала, что под стальными мускулами лежат бренная плоть и хрупкие кости.

Глава 50

Мария приказала двору облечься в траур, обеспечив всех черными одеждами. Через неделю после смерти Дарнли был погребен с королевскими почестями по католическому обряду в Холируде, рядом с гробницей Якова V.

Глядя на гроб, установленный пред алтарем, слушая пение, Мария не чувствовала ничего, кроме облегчения от того, что несчастная жизнь его кончена, а потом уколов совести за то, что почти не ощущала жалости. Но он умер как бы от собственной руки, пытаясь сгубить других. При взрыве погибли невинные люди.

Двор замер в оцепенении, все ходили на цыпочках, пока не стало ясно, что заговор погиб вместе с ним и опасности больше не существует. Стыдно было бы подтвердить мнение окружающего мира о Шотландии – варварской стране, населенной дикарями, где ежедневно свершаются отвратительные злодеяния, – и шепоток разрастался, сперва тихо, потом громче: «Покарать негодяев!» Казалось, никто не верит, будто Марии грозила опасность или будто намеченной жертвою преступления мог быть кто-то иной, кроме Дарнли. Умерев, Дарнли обрел величие и значительность, которыми никогда не обладал при жизни. Свершилось цареубийство! Убит король!

В руинах дома нашли бочку – доказательство, что откуда-то – из Холируда? – был спешно доставлен порох. По улицам той ночью открыто расхаживали мужчины, объявляя себя «друзьями милорда Босуэлла», – об этом толковали. Блэка Ормистона, подручного Босуэлла, видели рядом с роковым домом сразу же после взрыва.

Мария со своим Тайным советом предложила награду в две тысячи фунтов за сведения об участниках преступления, хотя она знала, что никого не отыщется. Никого, кроме Дарнли, но это должно оставаться тайной. Ей хотелось защитить его имя ради маленького сына, и ей было известно, что Босуэлл никогда не откроет правду. А кроме него, кто посвящен? Те, кто первыми помогали заложить порох? Да, те ведают… На следующий день после взрыва собравшаяся в Толбуте комиссия лордов открыла следствие.

Неприятное соседство с траурным залом в Эдинбургском замке угнетало Марию. Со стен свисали черные драпри, ровно горели в канделябрах толстые свечи из пчелиного воска. Ей казалось, что она сама похоронена. Постоянная близость со смертью, когда привидения казались столь же реальными, как согбенная фигура мадам Ралле или затянутое вуалью лицо Марии Сетон, преклонившей колени на молитвенной скамеечке, раздражала чрезвычайно. Ей даже снились кошмарные сны, в которых они с Босуэллом были мертвы, а их скелеты обнимали друг друга.

Бургуэн был обеспокоен ее взволнованным мрачным состоянием, приказал ей немедля покинуть покои, как только закончатся похороны Дарнли, и найти здоровое место на открытом воздухе близ моря. Он не раз замечал, что пребывание у воды целительно действует на расстроенное состояние духа.

Брат Марии Сетон Джордж предложил свой замок на Форте, и шестнадцатого февраля Мария с облегчением покинула траурные залы и медленно удалялась от Эдинбурга в тумане, завернувшись в черный плащ с капюшоном.

В тот день, когда Мария выехала из Эдинбурга, рядом с Толбутом появился плакат.

«Бесчестное убийство нашего короля!

Совершенное презренным сэром Джеймсом Бальфуром, развратным графом Босуэллом вкупе с ведьмою Дженет Битон. Королева, зная об этом, поддалась ведьмовским чарам и одобрила сие злодеяние».

Френч Пэрис в ярости сорвал листок и принес Босуэллу, но едва ли не весь Эдинбург уже успел прочитать.

Через два дня на том же самом месте появилось другое:

«Гнусный граф Босуэлл убил нашего короля».

Внизу был нарисован крошка принц Джеймс с молитвенно сложенными ручками, и подпись: «Господи, к Тебе взываю о суде и мести!»

И снова Пэрис сорвал и уничтожил плакат.

В ту ночь на улицах раздался крик. Плачущий голос вопил: «Могущественный граф Босуэлл убил короля!»

Добрые горожане высовывались из окон в глухую тьму и никого не видели. Но слышали эхо: «Граф Босуэлл… граф Босуэлл убийца… убийца… убийца…»

Первого марта появился плакат с изображением Марии, голой по пояс, с русалочьим хвостом, на котором были инициалы MR[3]3
  Maria Regina (лат.), королева Мария.


[Закрыть]. Внизу под нею стоял герб графа Босуэлла, окруженный сверкающими кинжалами.

Русалочий хвост означал сирену, Цирцею, проститутку.

Плакат без слов извещал: шлюха и ее наемник – прелюбодеи и убийцы.

Мария сидела на скамейке, глядя на сияющие воды Форта. День был удивительно мягким для марта, солнце светило, в воздухе пахло обещаниями весны, он был прохладным и резким, зеленым, словно тростник, стоящий на страже по берегам у воды. Она куталась в просторный траурный плащ и смотрела вдаль.

Мягкий и вежливый лорд Джордж Сетон подходил к ней сзади. Осторожно тронул ее за плечо, она обернулась и глянула на него.

– Письмо, – сообщил он. – От королевы Елизаветы.

Курьер сперва доставил его в Эдинбург, потом, усталый, поехал дальше, в Сетон-Хаус.

– Посланник еще тут? – спросила она, медля вскрывать пакет.

– Он как раз сейчас закусывает.

– Я желала бы наградить его за труды.

Ей не хотелось распечатывать письмо.

– Он задержится здесь на время, может быть, даже поспит.

– Хорошо. Не позволяйте ему уезжать без моего ведома.

– Слушаюсь, ваше величество.

Он незаметно удалился.

Она взяла письмо с тяжелой печатью. Ей было страшно читать. Она медленно переломила тяжелую фигурную печать и взглянула на строчки.

«Мадам, я столь поражена слухом, душа моя столь встревожена известием об ужасном и гнусном убийстве Вашего супруга и моего кузена, что я не в силах писать; и все же не могу скрыть, что скорблю о Вас более, чем о нем. Я не исполнила бы долга Вашей преданной кузины и друга, если бы не предупредила Вас о необходимости беречь Вашу честь, а не глядеть сквозь пальцы на тех, кто, как думают многие, оказал вам сию услугу. Я советую Вам принять дело близко к сердцу и показать всему миру, что Вы – благородная государыня и добропорядочная женщина. Я говорю это горячо не потому, что усомнилась в Вас, но из искренней любви к Вам».

Мария уронила письмо на колени. Лист наполовину свернулся.

«Как я могу покарать преступника? Он сам себя покарал, – думала она. – И ради своего ребенка я не могу рассказать об этом!»

Королева-девственница никогда, никогда не сможет понять такого запутанного и смутного дела.

Она вдруг схватила язвительное откровенное письмо и отшвырнула его. Ей хотелось бы уступить, и в любой другой стране, в любой другой ситуации она так бы и сделала.

Но здесь, здесь, похоже, ничего нет, кроме бесконечных заговоров и убийств… может быть, в Англии Дарнли остался бы нормальным человеком. Но что-то случилось, как только он прибыл сюда. Что? Если Елизавета знала его нормальным, она не поймет, во что он превратился, каким стал. Не поймет и масштабов преступления.

Позади мягко прошуршали шаги. Она оглянулась и увидела курьера. Да, она просила его обождать. Но вряд ли сможет поведать ему, о чем думала. Она поспешно спрятала измятое письмо, понадеявшись, что он не заметил.

– Я благодарю мою добрую сестру и кузину за ее любезные и полезные советы, – проговорила она, тщательно выбирая слова. – Она мудрая и хорошая советчица. Я счастлива иметь такого друга в столь несчастливые времена. – Мария подняла руку и показала Елизаветино кольцо, которое все еще носила. – Я намерена сделать все, что она предлагает, и еще многое кроме того.

Курьер поклонился.

– Нет ли еще чего, что я мог бы по вашему соизволению лично передать ее величеству?

– Только то, что я надеюсь и умоляю ее оставаться мне доброй сестрою и другом, – сказала Мария.

Она возвратилась в Эдинбург, к плакатам и обеспокоенным людям. Дарнли не упокоился в могиле, а, кажется, вновь и вновь, все настойчивей заявлял о своем присутствии. Горожане, похоже, с нетерпением ждали ночи, когда снова появятся плакаты и призрачный глашатай, которого никто не в силах поймать. Мария слышала эхо воплей с Кэнонгейт: «Босуэлл… Босуэлл… Босуэлл убил короля!»

Неожиданно был выслежен и убит жалкий прислужник Джеймса Бальфура, а сам Бальфур бежал из города.

– Ходят слухи, что его прикончили из-за того, что он слишком много знал о первом замышлявшемся убийстве, – сказал Марии лорд Джеймс, только что вернувшийся из Сент-Эндрюса. – Теперь вопрос – кто его убил? Бальфур? Почему вы не арестовали его?

– Почему я должна его арестовывать? – спросила Мария. – На каких основаниях?

– По подозрению в убийстве! В плакатах называется его имя!

– Ох, в плакатах, – с отвращением молвила она. – Что ж, мы теперь будем вершить суд, позволяя каждому, кто чересчур труслив, чтоб говорить при свете дня, анонимно бросать обвинения под покровом тьмы? Это позор! Кроме того, мы должны действовать по закону. Пора здесь воссиять солнцу цивилизации и разогнать тьму, в которой прячутся убийцы.

– Эти плакаты идут из Франции, – объявил лорд Джеймс. – Одна из тех модных новинок, которые столь привлекают вас в нарядах и в музыке. – Он помолчал. – А как насчет Босуэлла?

– Что с ним?

Лорд Джеймс издал пренебрежительный звук, разгладил аккуратную бороду и посмотрел ей прямо в глаза:

– Вы хорошо знаете, что с ним, – и вновь помолчал. – Его имя тоже стоит на плакатах. И глашатай его выкликает. Есть свидетели, что в ночь убийства он находился поблизости, его видели, когда он вместе с своими людьми через весь город таскал бочки с порохом.

– Плакаты! Глашатай! Если они назовут лорда Джеймса Стюарта, графа Меррея, вы поверите с такой же легкостью?

– Мое имя никогда не упомянут по подобному поводу.

– Нет, конечно; вы слишком умны, чтобы открыто приложить руку к какому-нибудь деянию! Но глядите сквозь пальцы на деяния прочих, что, может быть, еще хуже. Разве не вы согласились в Крэгмиллерском замке «смотреть сквозь пальцы»?

– Я не понимаю, о чем вы говорите.

От этих слов ее прохватил озноб. Он не отвечает за свои прежние обещания и дела; да, он их отрицает. А как доказать обратное? Он лжет, несмотря на свои религиозные разглагольствования. И он опасен – опасней любого хладнокровного наемника, вооруженного кинжалом.

Ей надо было сесть. Она чувствовала себя слабее и изможденней, чем после рождения ребенка или даже после болезни в Джедбурге.

– Так, стало быть, нет? – устало спросила она.

– Кроме того, во всех этих плакатах содержатся более серьезные обвинения, – продолжал он, приблизив к ней лицо. – Я заметил, что вы даже не упоминаете об этом. В них намекают, что вы с графом Босуэллом любовники.

Ее охватил ужас. Значит, это тоже будет расследоваться, не сойдет за клевету.

– Я считаю, что изображение вас полуобнаженной наносит урон королевскому достоинству, – заявил он. – Странно, что вы не протестуете и не считаете себя оскорбленной.

– Я не видела, – слабо проговорила она.

– Хотите взглянуть? Я принес с собой.

Он не знал жалости. Он хотел, чтобы она увидела, надеялся сломать ее.

– Если пожелаете. Я предпочитаю не видеть грязных рисунков.

Он с торжествующим видом нырнул в двери маленькой комнатки и появился, неся плакат. Она невольно задохнулась.

Он был большой, почти в квадратный ярд. Цвета яркие, рисунок ужасающе груб. В верхней части русалка, обнаженная до пояса, как и говорил Джеймс. С длинными волосами, в короне. В правой руке какой-то цветок на длинном стебле, в левой – свиток. Чтобы никто не ошибся, рядом с русалкой стояли буквы MR.

Под нею был нарисован заяц – фамильный герб Хепбернов, с буквами JH – Джеймс Хепберн, – в окружении сверкающих мечей.

– Прелесть, правда? – сказал Джеймс.

– Что там у нее в руке? – спросила Мария.

– И это все, что вы можете сказать? – Джеймс отступил назад и поднял плакат. – «Что там у нее в руке?» Боже милостивый! Лучше мог бы быть лишь вопрос: «Этот мужчина спит в вашей постели?»

– Как вы смеете! – воскликнула она. – Вы допрашиваете меня, словно я преступник или подозреваемый!

– Очевидно, именно так, – сухо сказал он. – Иначе бы этого плаката не было. А теперь скажите мне, если нуждаетесь в помощи, чтоб прояснить дело, – это правда? Граф Босуэлл ваш любовник? Он убил короля?

– Нет!

– Нет на оба вопроса или только на один? И на какой именно?

– Граф не убивал короля. И он мне не любовник!

– Тогда кто убил короля?

– Я не знаю.

– И даже не интересуетесь? Если не знаете, – а я вам верю, – стало быть, не желаете, чтобы человек, без колебаний свершивший цареубийство, сбежал и остался на свободе. Он способен вновь нанести удар.

– Может быть, это не цареубийство, а просто несчастный случай. Король вышел из дома…

– Мария, ради всей любви, которую мы питали друг к другу, ради любви к нашему отцу, умоляю вас отыскать убийцу. Не совершайте ошибки, думая, что все обойдется, как с убийством Риччо, – канет и забудется. Нет. На сей раз все должно быть вынесено на свет. – Он швырнул плакат на пол.

Он казался измученным, теперь она видела, что движения его были усталыми и скованными. Да, когда-то они любили друг друга, до появления Дарнли. Джеймс был прав насчет Дарнли; и, скорее всего, в нынешнем деле тоже прав.

– И граф Леннокс требует разбирательства, – призналась она. – Но как я могу приступить к разбирательству? Никто не хочет говорить правду!

– Вам следует довериться советам секретаря Мейтленда, – сказал Джеймс. – Не полагайтесь на Босуэлла. Он зол и раздражен. Единственное, что он сделал в ответ на плакаты, – окружил себя полусотней головорезов и шатается по улицам, заявляя, что омоет руки кровью каждого, кто посмеет бросить обвинение ему в лицо. Не позволяйте ему руководить. Мейтленд…

– А вы? Разве вы мне не поможете?

– Разумеется, но одна из причин, по которой мне надо было сегодня вас видеть, состоит в том, чтобы попросить паспорт для поездки на континент на несколько недель.

– Сейчас?

– У меня дело…

– Кажется, ваша жена быстро поправилась?

Лорд Джеймс снова намерен отсутствовать. Значит, предвидит неприятности. Уедет, потом вернется. Когда?

– Я отказываю вам в паспорте, – сказала она.

Пускай остается здесь, он ей нужен. Если он в самом деле так печется о Шотландии…

– Теперь вы поступаете столь же капризно и самонадеянно, как ваша кузина Елизавета. Помните, как она отказывала вам в паспорте?

– Это совсем не то же самое!

– Возможно, и нет. Но я лучше смогу послужить Шотландии за границей. Буду рад взять на себя миссию во Франции, поговорить с ними лично. Я отлучусь ненадолго.

Торгуется, точно лоточник. Сейчас предложит привезти ей из Парижа шелковые вышивки и новые выкройки.

– Я знаю, вам нравятся золотые нитки, которых здесь не достать, и обшитые пуговицы…

Она расхохоталась.

– Прошу прощения, – сухо проговорил он.

Ему очень хочется уехать. Он что-то знает. Может, и лучше, если уедет. Им с Босуэллом будет свободней действовать. Мысль о Джеймсе, который следит за ними, анализирует каждый их взгляд, пугала.

– Очень хорошо, – разрешила она. – Можете ехать. Но прошу вас остановиться по дороге и переговорить с королевой Елизаветой. И, – добавила она с улыбкой, – мне бы очень хотелось, чтобы вы привезли гранатовых пуговиц! – Они были чрезвычайно дороги и редки.

Мария отчаянно жаждала видеть Босуэлла. Но он намеренно держался подальше; все глаза следили за ней, когда она совершала траурные обряды. До двадцать второго марта, сороковин после смерти Дарнли, ей следовало как можно дольше сидеть в траурных покоях.

Но при смуте на улицах, при потоке дипломатической корреспонденции, при необходимости удовлетворять срочные требования графа Леннокса она, по крайней мере, имела возможность встречаться с советниками, среди которых Босуэлл, разумеется, занимал одно из первых мест.

И когда наконец в начале марта Босуэлл предстал перед нею даже без Мейтленда, Аргайла или своего шурина Хантли, она поняла, что прошло очень много времени, почти целая жизнь, с тех пор как он приходил к ней в спальню в Холируде. Его рыжеватые, стоявшие торчком волосы пламенели на фоне задрапированных стен, огоньком жизни в покоях смерти. Он неловко стоял и глядел на нее.

Она без слов обняла и поцеловала его. Теперь даже прикосновение к нему ошеломляло. Они избегали друг друга настолько, что не осмеливались даже переглянуться в присутствии посторонних, а посторонние присутствовали всегда.

– Босуэлл, Босуэлл… – бормотала она, ощущая рядом его тело, в первый раз за все время смятения чувствуя прилив сил. Она была вынуждена пребывать в полном одиночестве.

Он нежно отвел руки, обнимавшие его за шею.

– Нельзя. Не сейчас.

Она должна получить его, иначе умрет! Она хочет, чтоб он держал ее, хочет прикасаться к его телу, к обнаженной плоти, лежать с ним, принять в себя, пока единственным ощущением не останется грубое наслаждение. Она вновь притянула его и поцеловала. Может быть, он передумает. Она заставит его.

– Нет. – Он отказывался, и у нее не было выбора, кроме как отпустить его. – Разве ты не видела плакатов, не слышала обвинений? Они знают.

– Не знают.

– Нет, знают. Единственная наша надежда – вести себя открыто и достойно, пока мысль эта не умрет сама собой. А жена моя заболела…

– Твоя жена? При чем тут ее болезнь? – Она вдруг преисполнилась некрасивыми подозрениями. – Она беременна?

– Нет. Но, Мария, любовь моя, в такой момент мы должны заручиться всею поддержкою и сочувствием, каким только можно. Ты должна оставаться опечаленною вдовой, а я – заботливым мужем. Мы не можем позволить себе превратить во врага графа Хантли, твоего канцлера и брата моей жены.

– И графа Леннокса, отца моего мужа, – глухо добавила она, садясь на мягкую скамью. – Он требует следствия и суда.

– Так и должно быть. – Босуэлл осторожно подвинул стул и уселся в добрых десяти футах от нее. В любой момент кто-нибудь мог «случайно» войти.

– Я написала ему, спрашивая, как я могу подвести кого-либо под суд, когда в плакатах указывается столько имен. Дженет Битон твоя старая любовница…

Он издал тихий, мягкий смешок.

– Черный Джон Спенс, кто бы он ни был.

– Прихвостень Бальфура.

– Сам Бальфур, несколько моих фразцузских придворных. Но знаешь, кого он желает подвергнуть допросу?

Босуэлл покачал головой и повесил ее, подперев с обеих сторон руками.

– Тебя. Он хочет, чтобы тебя допросили.

Босуэлл взглянул на нее:

– И что же?

– Я согласилась. Что я еще могла сделать? Пробовала привязать это к заседанию парламента, но он требует суда немедля, законного и как можно скорее. Двенадцатого апреля ты будешь обвинен в убийстве и предстанешь перед судом.

Он расхохотался.

– И кто станет моими судьями?

– Твои коллеги. Графы Аргайл, Хантли, Аран и Кессилис. Лорды Линдсей и Семпилл. Белленден, Болнейвс, Макгилл и Питкерн Данфермлайнский.

– Оба наших шурина будут заседать в суде? – недоверчиво переспросил он. – И как это поможет обелить наши имена? Я тебе вот что скажу: если они посмеют объявить меня виновным, я сделаю с ними то же самое!

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду… что мы еще многого не знаем. Кто задушил короля? Не я. Но и тебе, и мне известно, что требовался не один человек, чтобы по приказу больного натаскать в подвал пороху, которого хватило бы для уничтожения дома старого настоятеля. И нам также известно, что кто-то зашел весьма далеко, оставляя фальшивые улики, связывающие меня с преступлением. Они аккуратно позабыли бочку за дверью, чтоб было похоже, будто ее подтащили и бросили, увидав, что она в дверь не проходит. Но истина в том, что бочка, действительно не проходящая в обычную дверь, велика непомерно, и, будь она полна пороху, никто не сумел бы ее подтащить, даже на самом сильном муле. Нет, бочку пустой приволок некто, весь вечер шатавшийся, упоминая мое имя. Некто, тщательно продумавший, как обвинить меня. И это не Дарнли. Это кто-то другой, кто-то – может быть, не один, – задумавший уничтожить всех нас троих. Дарнли должен был погибнуть при взрыве, а мы с тобой нести за это вину. Меня должны лишить должностей, а тебя – что? – сместить с трона? Это было немыслимо, пока не появился малютка принц, которого можно короновать вместо тебя.

И внезапно все обернулось не просто догадками Босуэлла. Она вдруг сильно перепугалась.

– А как мы узнаем, кто эти люди? Как нам защититься от них?

– В свое время узнаем. Единственный способ защиты – ничего им не выдавать, ничего не говорить, хранить наши тайны.

Она стиснула руки. Она были холодны как лед.

– Какой сегодня день? – слабым голосом спросила она наконец.

– Восьмое марта, – ответил он.

– Завтра годовщина убийства Риччо. Кошмар тянется целый год.

– Даже не позволяй себе гадать, сколько он еще может продлиться. Сколько бы ни было, мы проживем дольше. Мы должны его пережить.

Он поднял обе руки и погладил ее по голове, по обеим щекам, легко и нежно.

– У нас много врагов, но мы всегда это знали. Одни метят в тебя, другие в меня. А когда мы соединимся в одно целое, может возникнуть еще третья партия недругов. Но это не имеет значения.

– Ты не должен делать мне предложение о браке мимоходом, произнося его среди других фраз, – заметила она. – Оно, несомненно, заслуживает отдельного произношения.

Босуэлл вновь отстранился и взял обе ее руки, холодные и нежные, в свои.

– Словно лилии, – проговорил он, целуя каждую поочередно. – Милостивейшая моя государыня, пожелаете ли вы отказаться от лилий на своей старой мантии, от воспоминаний о Луаре, от французского исповедника? Пожелаете ли вы жить моей жизнью и стать моею женой? Я могу предложить вам песни, которые распевают на границах, могу взять вас в плавание по морям, на север, до самых Оркнейских и Шетландских островов и Норвегии. Я могу разрешить вам гоняться со мной за бандитами и ночевать в чистом поле.

– Ради тебя я откажусь от всего, кроме моей веры, – сказала она. – Не проси этого. Но – ах! Я пойду за тобой на край света в одной нижней юбчонке. Мне ничего не жаль потерять.

– Ш-ш-ш. Не говори о потерях. Если действовать быстро, не будет никаких потерь. – Наконец он поцеловал ее, и губы ее раскрылись, как цветок. – Я ошибался, считая, что надо повременить. Отсрочки только ухудшат дело. Нам надо быть смелыми и решительными.

– Мой искуситель, – молвила она, касаясь его лица так, словно оно было выточено из хрупкой слоновой кости. – Как ты прекрасен.

Он резко рассмеялся. Никто, даже мать, никогда не называл его прекрасным.

– Моя дорогая Мария, – выдохнул он, – я хорошо знаю, что не прекрасен и даже не симпатичен. Но я люблю тебя еще безумней, чем думал. Ибо я, должно быть, безумен, если решился на это. – Он склонил голову и поцеловал поочередно ее груди, раздвинув края халата. Он целовал их медленно, касаясь губами и языком. – Детали предоставь мне, – пробормотал он. – Доверься мне, и я прослежу, чтобы никто не смел упрекнуть тебя в том, что ты станешь моей женой. Пусть весь позор ляжет на меня.

Они пошли к кровати и взобрались на нее. Он мельком заметил, что она застелила ее надушенными гладкими простынями и что подушки свежи и взбиты; улегся на них, протянул руки и заключил ее в объятия. Изящное, похожее на раковину ушко оказалось совсем близко. Он коснулся его губами.

– Доверься мне, – повторил он, и слова исказились в ее ухе. – Мы станем мужем и женой. Уже ничего нельзя повернуть назад.

Вздохнув, он перевернулся и лег на нее, ощущая великолепные формы ее тела. Каждый раз, когда он занимался с нею любовью, она оказывалась иной. Какой обернется нынче?

Словно читая его мысли, она заворочалась и принялась расстегивать его рубашку. Пробежала пальцами по груди, положила на нее голову. Пышные, сладко пахнущие волосы упали ему на грудь, напоминая на ощупь бархат.

– Я твоя возлюбленная, твоя рабыня, приказывай, чего пожелаешь. Скажи, что делать, и я все сделаю.

Он принялся тихонько отдавать указания, просто чтобы испытать ее.

– Поцелуй шею… впадину на ключице… шрам на животе…

Губы коснулись раны, оставленной мечом Джока-Заповедника; губы, мягкие и жадные на этой нежной чувствительной плоти, волновали его больше любого когда-либо испытанного прикосновения. Он едва мог сдержать стон наслаждения. Он предпочитал заниматься любовью беззвучно, но слышал, как из уст его вылетают звуки, стоны, неясные крики, когда она ощупывала тело сладкими губами. Он тонул в наслаждении. Он отдался ему и позволил ей распоряжаться собою.

Потом он оживет, начнет трепать ее вспотевшие волосы, пока они не рассыплются и гладко не прильнут к голове, будет плескать прохладной розовою водою на ее груди и растирать; потом, лежа бок о бок, заключит ее в крепкие объятия и покажет, как можно сливаться телами, чтобы никто не взял верх, никто не стал господином, оба были равны. Лежа сейчас спокойно, имея возможность смотреть в ее лицо, слушать ее дыхание, он решил доставить ей высочайшее наслаждение, какое бывает на свете. Она изгибалась, стонала, кричала, и, наконец, расплакалась, доставив ему радость.

Они заснули, как дети, в объятиях друг друга.

Позже они подписали тайный брачный контракт, связавший их воедино. Она отдала Босуэллу богатые старые церковные ризы, расшитые мантии настоятеля и приказала сшить из них новые одежды, чтобы явиться на суд. Она также подарила ему любимого коня Дарнли и настояла, чтобы он ехал в суд на нем.

– Ты невиновен, и мы должны заявить о твоей невиновности всему миру! – сказала она. – Никаких недомолвок, никаких извинений.

– Ты говоришь, как истинный пограничник, – заявил в восхищении Босуэлл.

Но он хорошо знал, какое несметное множество пограничников закончило жизнь в петле за свою смелость.