Читать книгу "Чужеродные"

– О, день знакомства – вот уж нет, спасибо! – рассмеялся Шалевский.

Васьвась впервые встретила Шалевского на какой-то домашней вечеринке, куда пришла с бойфрендом, и Шалевский тогда ей совершенно не понравился. В первые же пять минут он привлек всеобщее внимание, когда пролил на толстовку бокал вина с возгласом: «Я знал, на что иду, когда надевал белое!» Потом весь вечер повторял одно и то же, оправдываясь за красное пятно на животе перед новыми гостями. Смеялся слишком громко, рассказывал пошлые анекдоты, над которыми ей приходилось смеяться, чтобы не приняли за ханжу, а он, как выяснилось позже, рассказывал их по той же самой причине. Хотя, надо признать, что Шалевского на вечеринке Васьвась хорошо помнила, а тогдашнего бойфренда – смутно.

– Нет, сначала мы решили, что выберем один из дней, когда дети были еще маленькие, – сказала Нюра. – Вот взять хотя бы тот раз на нашей даче, когда мы малину с куста хомячили… Лешка еще потом ежика нашел, и мы его молоком поили… Такие мелочи вроде бестолковые, а запоминаются как самые счастливые. Помнишь, Гарик?

– Нас тогда комары покусали…

– Ну и пусть, ну и пусть! Только вот не получится, роль детей пришлось бы отыгрывать нейросетям…

– Так и лучше даже! – сказала Алла. – С 3D-моделями, кстати, намного дешевле выходит, и от сценария они никогда не отступают. А то где я теперь своего Франческо найду?..

Алла уже почти месяц занималась с разработчиками восстановлением «идеального прошлого». Она выбрала день, который провела со случайным итальянским красавчиком, и его воспроизводили, не привлекая живого человека. На днях ей показали демоверсию.

– Знаешь, Нюр… Накачаннее, чем реальный был.

– Ты для него так стараешься держаться в форме? – усмехнулся Гарик. – Лестницы, ЗОЖ… Я бы на твоем месте желал поскорее себя угробить. Может, все-таки шампанского?

– Ну тебя, – отмахнулась Алла. – Я в юности спортом занималась, КМС по плаванию, ты знал? Никуда он от меня не денется, пусть подождет.

Алла чуть ли не единственная среди друзей Васьвась, кто продумал старость заранее. Почти все жили сегодняшним днем. В нестабильном мире планировать что-то на год вперед, не говоря уже о десятилетиях, казалось невозможным и даже глупым. Многим и не понадобилось. Но Алла лет в тридцать перестала тащить в рот всякую дрянь типа чипсов, занялась йогой и дыхательными практиками, ходила по врачам на регулярные осмотры, повторяя, что будет благодарить себя за это в шестьдесят. Замужем она ни разу не побывала, но в вечности ее ждал хоть и сгенерированный, но идеальный мужчина. Ее предупредили, что ни в коем случае нельзя возвращаться в то место, где она была счастлива: новые впечатления могут исказить воспоминания. Но Венецию и так затопило, поэтому она при всем желании не смогла бы туда поехать.

– А что, все выбирают счастливые дни? – спросила вдруг Белка.

За столом притихли. Белка похоронила мужа год назад. Все знали, что она не подавала заявку на участие в программе и хотела умереть по старинке, раз и навсегда, потому что ПэПэ для пар рассчитан на то, что оба партнера живы на момент оцифровки воспоминаний, а без мужа Белка не хотела возвращаться ни в один из дней.

На самом деле Васьвась задала тот же самый вопрос на экскурсии, но девочка не растерялась и почти сразу нашлась с ответом. Видимо, многие интересовались.

– Гхм, знаете, нет. Когда мы только открывали программу, предполагалось, что люди будут выбирать самый лучший день их жизни. Логично же. Какой еще? Но знаете, некоторые отправляют самих себя в ад. Натурально в ад. Их сознание переживает худший день снова и снова… Не буду вдаваться в подробности – мы не имеем права разглашать данные, – но да, так тоже бывает. Мы не можем препятствовать желанию клиента. Вместо «лучший день» мы теперь на всякий случай везде говорим «тот самый день», «зе дэй». Разумеется, такие клиенты не дают разрешения на демонстрацию видео, да нам это ни к чему. – Девочка махнула рукой в сторону экранов, на которых счастливые мертвые словно дружно рекламировали турагентство, и поспешно улыбнулась так же широко. – Но это, скорее, исключение из правил. Большинство довольствуются обычной жизнью и после смерти, – она все-таки произнесла запретное словосочетание, ничуть не смутившись, – хотят простого человеческого…

Гарик вспомнил, что один его приятель, ныне покойный, отправился проживать на повторе день, когда его жена и ребенок погибли в аварии, – так он хотел наказать себя за то, что выжил. «Давайте не будем», – попросила Нюра.

– Мы выбрали наш отпуск на Лазурном Берегу, – сказал Шалевский, чтобы сменить тему.

– Ну да, ну да, не смеши меня, – сказала Белка, и сердце Васьвась ухнуло вниз. – Василина терпеть не может пляжный отдых. Я знаю, какой день она выберет.

– Тебя тоже ждет итальянский дружок, о котором я не знаю? – растерянно улыбнулся Шалевский.

– Это было бы слишком примитивно, – фыркнула Белка.

Васьвась смотрела на подругу умоляюще, но та успела захмелеть всего от одного бокала шампанского и не считывала сигналы. Алла перехватила взгляд Васьвась, заговорила поспешно:

– Вам не кажется ужасно несправедливым, что раньше перед смертью все были равны, а теперь, когда ПэПэ доступен только привилегированным слоям населения… Да, я знаю, Гарик, что ты хочешь сказать, привилегированные слои населения – это мы, мне не на что жаловаться… Тем не менее мы теперь неравны даже в смерти, и все это как-то…

Алла знала, что делает. Гарик голодным псом накинулся на брошенную ею кость, с остервенением доказывая, что для своего счастливого посмертия он всю жизнь впахивал как проклятый, какого хрена рай кому-то должны преподнести на блюдечке бесплатно, вот уж нет…

– А сестра моя сказала, что столько впахивала, что даже вспомнить нечего, – сказала Нюра и добавила тихо: – Никаких тебе отпусков на Лазурном Берегу.

Нюра кинула трусливый взгляд на Шалевского, но тот в споре не участвовал, задумчиво баюкая бокал шампанского.

– Ну, твоя сестра сама виновата, всю жизнь ныла, что денег нет, а палец о палец не ударила, – вставил Гарик.

– К тому же от программы, – Алла продолжала гнуть линию про неравенство, – отрезаны люди с малейшими психическими отклонениями, а это уже что-то напоминает…

– Так, может, ты тогда откажешься от своего итальяшки и присоединишься к народу, который умирает просто так? – Гарик раскраснелся от выпитого.

– За молодых! – громко объявила Белка и подняла бокал.

Нюра предложила перейти к чаю и десерту, явно намекая, что пора заканчивать посиделки, Белка вызвалась помочь перенести грязные тарелки на кухню, а Алла сказала, что хочет выйти на балкон подышать свежим воздухом.

– Душновато что-то, – она взглянула на Гарика.

– Ой, твои шутки устарели лет тридцать как, – скривился он.

Васьвась увязалась за Аллой. Балкон выходил на двор, опустевший из-за дождя. Желтый свет фонарей плескался в лужах. Тополя, как свечки, стекали на землю листьями: макушки уже голые, внизу – пышная пока бахрома. Алла вытащила из кармана брюк пачку сигарет, вытряхнула одну.

– Как? – удивилась Васьвась. – А как же ЗОЖ и все остальное?..

– А я их не курю, – ответила Алла, зажимая сигарету между зубами. – Просто во рту держу. Я даже зажигалку с собой не ношу. Представляю, что курю, а мозгу все равно, реальный опыт он переживает или воображаемый, ему все одно. Помогает, когда надо дух перевести.

Алла сделала вид, что выдыхает дым, и Васьвась рассмеялась.

– Помнишь, как мелкими «курили» соломку соленую? Вот дурные…

В детстве, оказываясь под ночным небом, Васьвась в первую очередь отыскивала Большую Медведицу, но сейчас из-за туч звезд было не видно и город без очевидного напоминания о вселенной казался осиротевшим, предоставленным самому себе.

– Чего Гарик к тебе цепляется весь вечер? – спросила она.

Алла помолчала, покрутила незажженную сигарету в пальцах.

– Знаешь, я тебе не рассказывала… У нас по молодости было один раз.

– Чего? – Васьвась прижала руку ко рту. – Ал, ты серьезно сейчас?

– Они уже с Нюрой жили, да что там жили, у них уже Лешка родился… Год как раз ему исполнился или около того.

– Ал…

– Ну что Ал, что Ал, обычная история: у жены мозги забиты пеленками, у мужика едет крыша. А я просто под горячую руку подвернулась… Слушай, ну не смотри на меня так.

– Нюра знает?

– Нет, и нечего ей знать, глупости то все. Я даже думать об этом забыла, ты же знаешь, сколько у меня мужиков тогда было… Да я итальянца этого из всех выбрала только потому, что Венецию люблю, а так – сдался он мне? Я мечтала на гондоле покататься, он устроил все как полагается, в вечность мою билетик себе так и купил… Но не суть. Главное, что Гарика пришибло тогда. Ну, после всего. Он решил, что это любовь. Какой же идиот… Я ему, конечно, объяснила, что к чему, мол, временное помутнение, ты семью-то не смей бросать, ну он вроде одумался, я и забыла благополучно… Дружим, нормально все. А сейчас…

– Так?

Алла пожевала кончик сигареты.

– Когда вся эта история с ПэПэ началась, он пришел. Пришел. Говорит, у меня тогда с тобой самый счастливый день был. Вась, тридцать лет прошло. Я говорю, Гарик, ты с дуба рухнул? А он мне, я жизнь тебе не смог тогда предложить, вот предлагаю смерть…

– Алла!..

– Я его спрашиваю, а раскаяния ты разве не чувствовал? Ты хочешь его чувствовать до скончания времен? А он: раскаяние только на следующее утро наступило, но следующего утра не произойдет никогда. Нет, ну я кружила головы мужикам, но чтобы до такой степени… Нюра все-таки моя подруга, я спрашиваю, а ей ты что скажешь? Он: скажу как есть. Ну не идиот, а? Раньше спорили, кто с кем рядом в могилу ляжет, а теперь вот…

Васьвась вспомнила, как бабушка завещала похоронить ее рядом со своей семьей: отцом, матерью и старшим братом – не хотела лежать подле мужа, который умер за десять лет до нее. К старости у нее не осталось к дедушке никаких чувств, кроме раздражения. Но мама Васьвась сказала, что не будет в родительский день таскаться по двум кладбищам, так что похоронили бабушку и дедушку вместе. Если аналоговая загробная жизнь все-таки существует, наверняка они грызутся каждый божий день.

Пока ехали домой на такси с актером на водительском сидении, Васьвась думала, как смерть выводит всех на чистую воду. Остаток вечера она наблюдала за Гариком, как он смотрит на Аллу, пытается поддеть ее при любой возможности – ну мальчик мальчиком, – и думала, а сколько в кинотеатре мертвых таких, кто проживает не самый счастливый день, хотя так и не кажется со стороны? Гарик точно будет в их рядах, а она сама?

– Иногда нужна смелость, чтобы решиться на тот самый день, – сказал мальчик Манн, когда попросил Васьвась остаться с ним наедине. – Кажется, нет ничего проще, чем выбрать, правда же? Но чтобы выбрать, придется признаться самому себе, что именно делает вас счастливым, а это, поверьте, не так просто.

Манн все еще не переставал улыбаться, и Васьвась вдруг засомневалась, не робот ли перед ней. От одной только мысли по холке словно полоснули чьи-то когти.

– У нас был клиент… Мы не имеем права разглашать данные, но… – Манн откашлялся, а Васьвась подумала, что наверняка она не первая, перед кем он ломает комедию. – Я все-таки расскажу вам. Мужчина. Его жена давно умерла, мы предложили воспроизвести ее по памяти, но он отказался. Выбрал день из юности, когда еще не был женат. День, в который он просто много часов подряд играл в стрелялки. Все. Технически восстановить это довольно просто. Но когда мы начали копаться в детальках, выяснилось, что в то утро его мать увезли в больницу, где она умерла на следующий же день. Мать с алкогольной зависимостью, физическое и психологическое насилие, все типично, можете представить сами… А в тот день его впервые оставили в покое. Он мог делать все, что захочет, а он хотел просто целый день сидеть за компом и играть. Спустя столько лет он помнил это счастье, жестокое, не спорю, очень жестокое… Но тем не менее счастье. Не знаю даже, смог ли он признаться в нем жене, если бы она была жива.

– Зачем вы мне это рассказываете? – спросила Васьвась дрожащим от раздражения голосом.

– Все, что вы видели в «райском саду», всего лишь декорации, мы же стараемся воссоздать опыт одного конкретного дня, опираясь не только на фон, но и на ваши эмоции и мысли. Те, однако, могут ему противоречить. Надеюсь, вы это понимаете.

Васьвась чувствовала, что теряет терпение.

– Чего я не понимаю, так это к чему вы…

– Что они выбирают, все те, кого вы видели? Ощущение, что завтра им не нужно идти на работу. Но такие, как вы…

– Да что вы вообще обо мне знаете? – перебила его Васьвась.

– Я читал досье, – мягко ответил Манн, улыбаясь все так же не по-человечески. – Мы правда хотим, чтобы наши клиенты проживали особенный день. Даже если в этот день вы просто играете в стрелялки…

Шалевский отрубился, едва голова коснулась подушки, Васьвась же спать не могла. Порылась в коробке с батарейками, нерабочими дисками и флешками, старыми зарядками, которые давно пора сдать на переработку, нашла свой древний смартфон, подключила к розетке. Пока он медленно, невероятно медленно включался, она думала о погоде в тот день – вот с погодой было проще всего. Шел дождь, разумеется. Дневников Васьвась никогда не вела, о чем теперь жалела. Во сколько она проснулась, что съела на завтрак – если она хочет восстановить все как следует, придется вспомнить эти мелочи, но тогда это было совершенно неважно. Пусть будет яичница, которую она приготовила на скорую руку и проглотила, почти не чувствуя вкуса. Обязательный кофе, две чашки. Интересно, а воспоминания о том, как ты ходила в туалет, тоже придется описывать разработчикам? Пока что можно обойтись и без них. Что осталось от того дня, кроме чувства оглушительного счастья? Пожалуй, ничего.

Васьвась нацепила очки, открыла галерею на смартфоне, который наконец-то соизволил включиться, пролистала вниз. Коллекция фотографий счетчиков, закаты из окна их прежней квартиры – старые камеры не умели передавать все оттенки закатного неба, но она все равно снимала и жаловалась, что камера не передает все оттенки закатного неба, – видео фейерверков, которые она никогда потом не пересматривала, дурацкие селфи в зеркале – с новой стрижкой под каре, так странно, она тогда казалась себе толстой, а сейчас смотрит – ничего не толстая, нормальная, – а еще кадры, почему-то не удаленные, – смазанные изображения асфальта из-за случайно нажатой кнопки. Вот нужный ей октябрь. Вокруг восемнадцатого – осколки жизни, а в нем самом – визуальный провал. Картинка не выстраивалась перед глазами, потому что картинки и не существовало толком – Васьвась действовала на автомате, она словно полностью отключилась от внешнего мира, сосредоточилась на звуке.

Васьвась зашла в сообщения и вбила в поиск слово, по которому легко нашла переписку с Белкой в тот день. Один прикрепленный аудиофайл – вот и весь архив.

Все началось с мотива, все всегда начинается с мотива, простого, но едва уловимого, расплывчатого, как пятно тусклого солнца в небе, обложенном ватой. Мотив мучил ее, зудел где-то на подкорке много суток подряд. Васьвась подходила к фортепьяно, нащупывала ноты, методично перебирала комбинации, но мелодия ускользала, как серебристый блик, который не поймаешь, сколько ни черпай воду ладошкой, и Васьвась ходила больная неслучившейся музыкой, с мутной головой. Во сне она слышала мелодию, просыпалась посреди ночи, записывала, а наутро не могла различить ни знака. Мотив не отпускал, преследовал, Васьвась мысленно прокручивала его снова и снова, когда принимала душ, ездила в метро, ела, делала покупки, занималась любовью. «Ты здесь? Мне кажется, ты сейчас в другом месте». «Женщина, ваша очередь, вы не слышите?» «Не стойте на проходе. Встали как вкопанная». «Ты вообще понимаешь, что я тебе говорю?»

Ей хотелось думать, что восемнадцатого октября где-то рядом маячил Шалевский. Его же не могло не быть, он присутствовал всегда, как воздух, наверняка в тот день Шалевский жаловался на погоду и на то, как хочется спать, отметил, что молоко закончилось, пообещал зайти в магазин вечером и еще говорил о каких-то пустяках, но она, конечно же, прослушала. А возможно, Васьвась все напутала и в тот день их сюжетные линии ни разу не пересеклись.

Восемнадцатое октября не обещало быть особенным, она не готовилась к нему, как готовилась к отпуску на Лазурном Берегу, просто дождь барабанил по окну с самого утра, капли падали в совершенно случайном порядке, но она услышала ритм, последовательность… О, если бы к ней тогда подключили датчики, записывающие сигналы мозга, на мониторе его изображение сияло бы как новогодняя гирлянда или, скорее, как гирлянда, которую закоротило, она вспыхнула, и вся елка заполыхала огнем. Та художница с черными пятками, танцующая на полотне в вечности, могла бы понять ее – каково это, когда зудит на кончиках пальцев, просится…

«Распирает» – то самое слово в сообщении Белке. «Меня распирает».

После консерватории Белка преподавала в музыкальной школе, а Васьвась писала на заказ треки для компьютерных игр. Напряженная музыка – в темной комнате перед нападением зомби, эпичная – в батальных сценах, когда кровища заливает экран. Васьвась знала, как манипулировать чувствами игрока. Посмеивалась, когда при ней кто-то из матерых композиторов вешал поклонницам лапшу на уши про божественное происхождение музыки, мол, ее кто-то надиктовывает тебе сверху, а ты только и успевай записывать. Васьвась цинично возражала им, что написание музыки – такое же ремесло, как починка сапог или шитье. Развитие мотива можно просчитать с холодной головой в соответствии с правилами гармонии, сместить ноты на другие доли или поменять размер, добавить диссонансов. Ремесло, не более.

Потому Васьвась так легко заменили нейросети.

Нет, с ней случалось пару раз в студенчестве, когда она чувствовала, что творит свободно, в потоке – да, словно под чью-то диктовку. Да и в работе часто находило вдохновение, но музыка все равно оставалась прикладной, чужой. Васьвась пыталась писать собственную – выкраивала свободные минутки перед сном или в выходные, она не мечтала о славе, ей хватило бы и коротенькой пьесы, чтобы просто снова ощутить те электрические вспышки в нейронах, зуд на кончиках пальцев… Но музыку, как ребенка, нужно вынашивать, вынашивать долго, – у нее не было столько времени, приходилось зарабатывать на хлеб. А когда заказы начали все чаще уходить искусственному интеллекту, Шалевский стал настаивать, чтобы она бросила работу и помогала ему с бизнесом – он тогда только открыл в Москве кафе-кондитерскую а-ля франсе. Васьвась сопротивлялась: «ты шутишь?», «я ничего не умею, кроме…», «где я, а где бизнес». Но в конце концов сдалась. А когда сдалась, отказалась от последних проектов, очистила голову от заказных мелодий, появился мотив… Недописанный фрагмент длиной в минуту и двадцать три секунды остался в виде. mp3 на старом телефоне. Васьвась никому, кроме Белки, его не показывала, даже Шалевскому, и после восемнадцатого октября к музыке не возвращалась, но ей не нужно было проигрывать аудио, чтобы вспомнить мелодию.

На той самой домашней вечеринке, когда они впервые встретились с Шалевским, хозяева квартиры попросили Васьвась что-нибудь сыграть на их стареньком пианино. Время шло к трем часам ночи, Васьвась успела напиться, поссориться с бойфрендом, протрезветь, снова напиться и чувствовала себя достаточно смелой, чтобы сыграть собственную музыку, которую написала для экзамена в консерватории. Ей удалось продержаться недолго – соседи заколотили в стену. А на следующий день пришло сообщение от Шалевского, – она, кстати, так и не спросила, как он раздобыл ее номер. Их переписка сохранилась на том же телефоне. Шалевский писал, что хотел бы дослушать то, что она вчера играла.

И жили они долго и счастливо и умерли в один день.

Нет, не так, умерли в один день и жили долго и счастливо.

Жуан-ле-Пен – курортный район в глубине бухты залива Гольф-Жуан, между зеленым мысом Кап д'Антиб и мысом Круазет, с длинными песчаными пляжами, пальмами, высоченными соснами, яхтами на горизонте. Наверное, кричали чайки, наверное, смех и голоса доносились из ресторанов, но она не могла вспомнить никакой музыки в тот день – ни во внешнем мире, ни внутри. Голова ее тогда была пуста, легка, только беспокоил прибой моря, монотонный и скучный, как метроном.

Утром Васьвась нашла Шалевского на кухне. Тот разбивал яйца в сковородку – их поставляли домой по подписке, Шалевский не мог представить завтрак без яичницы. Он не слышал, как Васьвась вошла, и у нее было несколько минут, чтобы его рассмотреть. Привычное, такое родное лицо менялось по чуть-чуть день за днем, кожа истончалась, уши почему-то вытягивались. Морщинки, пересекающие лоб, такие прямые, словно нотный стан, пигментные пятнышки, рассыпанные по щекам, – одно пятнышко сегодня, другое завтра, невозможно ухватить момент, когда лицо окончательно стареет.

Но она хорошо помнила его лицо в тот день, молодое, счастливое.

Васьвась подошла к Шалевскому сзади, тот вздрогнул от неожиданности, она обняла его и уткнулась лбом в спину, еще мокрую после душа. Шалевский крутанул мельницу с солью, потянулся за лопаткой, перевернул яичницу, которая начинала пригорать с одного края, выругался под нос, когда один желток растекся, а Васьвась его все не отпускала.

– Нам, наверное, все-таки стоит поговорить, – вздохнул Шалевский. – Но, если честно, я не знаю, с чего начать.

– Давай начнем с погоды, – сказала она. – Было плюс двадцать семь, ясно, ветер – два и девять метра в секунду, атмосферное давление – семьсот шестьдесят миллиметров ртутного столба. Идеально.