Текст книги "Школа двойников"
![](/books_files/covers/thumbs_240/shkola-dvoynikov-5249.jpg)
Автор книги: Марианна Баконина
Жанр: Современные детективы, Детективы
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
– Не в мою смену, Савва. А ведь я тебе доверяла. Не думала, что семена журналистского цинизма, брошенные в твою душу не очень давно, попадут на такую унавоженную почву…
Савва – вероятно, по молодости – слегка балдел от красиво составленных фраз. Было видно, что он судорожно ищет достойный ответ Чемберлену в юбке.
– Как излагает, как излагает! – Саша Маневич всегда выбирал простоту и не боялся избитых слов и оборотов, поэтому изящные фразы его не травмировали.
– А ты-то… Катастрофа-неизбежна! Играешь – и играй, – огрызнулся Савва.
Он вспомнил старое Сашино прозвище. Его несколько лет называли «Катастрофа-неизбежна», потому что каждый второй репортаж Маневича заканчивался именно этим словосочетанием. Саша, хотя и улыбался в ответ, не любил прозвище, полученное на заре журналистской карьеры. Особенно сейчас, когда он успешно переболел детской болезнью репортерского максимализма.
– Ах, вот как ты заговорил! То лепил мне горбатого про сотрудничество, про то, что вместе мы быстрее сделаем спецрепортаж, хотел выведать, что я снимаю про Зотова… – Саша поглядел на Лизавету. – Змей коварный! Еще и соблазнял, мол, у него тоже материал имеется. «Джинсовые» сюжеты у тебя имеются! – «Джинсой» на телевидении называют левые оплаченные сюжеты. – А кроме тухлой «джинсы» – ни шиша…
Зазвенел телефон. Саша тут же забыл о вероломном приятеле и метнулся к аппарату.
– А-а-а, вот ты где, мне сказали, что ты меня искала… – В кабинет Маневича заглянула гримерша Марина. – А я тебе названиваю по местному. Если уж попросила позвонить – сиди на месте.
Лизавета заметила два хищных взгляда – Сашин и Cаввин, – схватила гримершу и поволокла в соседнюю комнату, к себе, от греха подальше. Закрыла на ключ дверь и затолкала гримершу в гостевое кресло:
– Садись, садись…
Марина несколько ошалела от такого резкого обращения и даже несколько раз порывалась встать, потом поняла, что со спортивной Лизаветой ей не сладить, смирилась и даже расслабилась в мягком цветастом кресле. Это было самое удобное кресло в Лизаветином кабинете, и стояло оно в дальнем углу. Рядом висел привезенный из Берлина плакат «Ревность» – репродукция великого творения Босха. Когда Лизавета приспособила его к стенке, Саша Маневич одобрительно сказал: «Ты стала мастером всевозможных знаков. Ревность – это как раз то особое чувство, которое обуревает многих приходящих в эту комнату». – «Ревность – вообще двигатель прогресса», – предпочла тогда не понять странный намек Лизавета.
Марина тоже обратила внимание на плакат, она с минуту рассматривала его, а потом спросила:
– Хорошая полиграфия и репродукция редкая, где нашла?
Старые студийные гримеры и парикмахеры, многие с высшим художественным образованием, зачастую разбирались в искусстве – будь то музыка или живопись – куда лучше, чем молодая журналистская поросль, прорвавшаяся к микрофону чуть не со школьной скамьи и благополучно путающая инцидент с инцестом. Об одном таком молодом эстете Лизавете совсем недавно рассказывала именно Марина: «Представляешь, сидит, я его пудрю, а он свысока бросает – мол, сегодня в автобусе видел инцест! У меня чуть пуховка из рук не выпала! А он ничего, дальше рассказывает, как пассажир с контролером поссорились…»
– Это немецкая работа, – ответила Лизавета.
– Сразу видно. – Марина вздохнула и поерзала, устраиваясь поудобнее. – Мне рассказали, ты вчера чуть ли не ночью звонила, меня разыскивала. Наша старшая от неожиданности аршинными буквами записку написала, чтобы я непременно тебя нашла. И днем звонила. Ты даешь, мать! Что стряслось-то?
Лизавета хотела было задать вопрос о Леночке Кац, но тут не ко времени вспомнила о клятве, вырванной у нее Сашей Байковым. «Ладно, сначала спрошу, а потом все перескажу Маневичу, пусть он раскручивает дальше», – мысленно утешила себя Лизавета, села на диван и посмотрела на притихшую в кресле гримершу.
Марина была типичным мастером тона, пудры и кисточки. Невысокая, довольно плотная брюнетка, с короткой, очень хорошей стрижкой – видно, что работает и дружит с парикмахерами, косметики почти никакой и отлично выглядит, сильно моложе своих реальных сорока. Одета просто и удобно – джинсы, длинный яркий свитер, кроссовки.
– Успокойся, ничего особенного. Просто вот какое дело… Ты с Леночкой Кац у Новоситцева работала?
– Работала… – удивленно согласилась Марина.
– До конца?
– Нет, ее забрал продюсер. – Гримерша криво усмехнулась; вероятно, ее не очень радовали шеренги людей в белом, которых надо было все время подпудривать и подмазывать. – Это ведь он дурь с клипом придумал. Он Леночку и в город взялся подвезти.
– В какой город и с чего вдруг?
– А почему ты спрашиваешь? – неожиданно побледнела Маринка и запричитала: – Ой, да что ты, да не может быть! А я-то, дура, не подумала. Так ты думаешь, она именно тогда исчезла? Этот тип мне сразу не понравился, скользкий такой, глазки бегают, болтает ерунду всякую. Все время в гримерке отирался, то к столу подойдет, то пуховки начнет трогать. Я терпеть не могу, когда над душой стоят. И вообще, он на маньяка похож. Значит, ты думаешь, это он Леночку…
– Погоди, я еще ничего не знаю, – перепугалась Лизавета, ей только слухов на студии не хватало, что Леночку похитил этот чертов продюсер.
Скорость распространения слухов вообще, а телевизионных – в особенности, значительно превосходит скорость звука. А раз продюсер, заказавший клип, тусуется на телевидении, он узнает о том, что его записали в маньяки-убийцы, задолго до того, как Лизавета или Маневич сумеют его отыскать.
– Да, он мне сразу не понравился, главное, Ленку увез непонятно зачем… – не унималась Марина.
– Что значит – непонятно? Он ее в ресторан пригласил, за коленки трогал или что? Глазки ей строил? – Лизавета поняла, что остановить поток подозрений сможет только конкретный вопрос.
– Да Бог с тобой, какой ресторан! Какие глазки! Ленка бы и не пошла. У нее один свет в окошке, ее Валерочка. Вполне, между прочим, бесполезное существо. Уже год как не работает, лежит на диване, размышляет о вечном. А она все время: «Валерочка, Валерочка…» Котлетки на пару, творожок – у него язва, что ли, застарелая…
– И почему она поехала с этим продюсером? – осторожно поторопила гримера Лизавета.
– Да работать, конечно, что еще. Мы в тот день гримировали этого… кандидата в президенты. У него кожа – кошмар, красная, шершавая, с пятнами какими-то, мешки под глазами, шея морщинистая, лысина, взгляд мышиный. А Витька хотел, чтобы он был гладенький, как Рональд Рейган… Пришлось повозиться, особенно пока шею шпаклевали. А этот – он все время рядом с кандидатом болтался. Даже с нами не резвился, как обычно. Ясное дело – тот заказчик, вот этот и проверял, нравится – не нравится. И заодно демонстрировал свою солидность. Потом, когда кандидата загримировали, начал расхваливать: мол, на десять лет помолодел, мол, на это всегда надо внимание обращать! Клиент, конечно, растаял. Потом продюсер уволок его на съемочную площадку. Мы только собрались покурить, этот возвращается и…
– Кто «этот»? – Лизавета с трудом продиралась через «тех» и «этих» в Маринином рассказе.
– Продюсер. – Марина скорчила очаровательную гримаску, призванную показать, каким противным был «этот» продюсер. – Я думала, он при хозяине будет, хоть часок от него отдохнем. Нет, явился!
– И что?
– Опять начал говорить комплименты – какой коричневый и гладкий получился его патрон. Он так и сказал – патрон! Причем без него-то не особо церемонился. Так прямо и говорит: вы из нашего ворона – орла сделали! А потом подсел на подлокотник кресла рядом с Ленкой и опять о том же самом: «Как вы его отполировали! Блеск! А на шею что положили?» Сам улыбается нежно-нежно… У меня даже скулы свело. Ленка отвечает – мол, это косметический воск, используется при создании портретного грима или для маскировки явных дефектов. Тот аж взвизгнул от радости. Как будто всю жизнь мечтал гримером стать. И опять расспрашивать начал… – Марина поискала глазами пачку с сигаретами.
– О чем? – Лизавета, сидевшая ближе к столу, протянула ей коробочку и зажигалку. – О чем он ее расспрашивал?
– О работе. – Марина держала сигарету очень по-дамски, элегантно и непринужденно. – О том, что такое портретный грим. Как его делают. Про накладки. Когда узнал, опять затрясся. Значит, внешнее сходство не обязательно? Леночка ему все объяснила – про тип лица, про губы, про то, что сходство, вообще говоря, не обязательно. Я тогда еще вспомнила, как она сделала из Ролана Быкова толстяка Хрущева и как это классно получилось.
– А он что?
– Совсем приторный стал, за плечи Леночку приобнял, говорит: «Это вы занимались гримом на этом фильме! Я восхищен!» – Марина так произнесла последнюю фразу, что Лизавете сразу вспомнился большой бал у Воланда и крики Бегемота: «Я восхищен, я восхищен!» Ей подумалось, что и продюсер, должно быть, похож на кота – жирного, ласкового и несимпатичного.
– А зачем ему был нужен этот портретный грим?
– Бес его знает, – пожала плечами Марина. – Но он несколько раз переспросил: «Вы и портретный грим можете? Любого двойника сделать умеете?»
– Двойника? – машинально переспросила Лизавета. Это редкое в общем-то слово она слышала слишком часто. И слово теперь казалось ей зловещим. От него веяло замогильным холодом. Лизавета почувствовала, что у нее леденеют ладони. – Он так и сказал – «двойника»?
– Вот, вот… Ленка молчит, а я и ляпни, что Ленка лучший мастер по портретному гриму в городе, кого хочешь «сделает». Тут продюсер как крыльями захлопает, как закричит, что Леночка – именно тот человек, которого он всю жизнь ищет…
Марина замолчала, часто моргая глазами. Потом спросила:
– Значит, это он…
– Да не знаю я, – Лизавета старалась говорить как можно убедительнее, – и никто не знает. Ведь ни милиция, ни кто другой толком Леночку и не искали. Муж даже не знал, в какую командировку она уехала, мы только вчера Новоситцева нашли. Понимаешь? – с напором спросила Лизавета.
– Ага, – многозначительно согласилась Марина, а Лизавета продолжала:
– Я не знаю, но все может быть. Постарайся вспомнить дословно, о чем дальше шла речь. Только точно. – Марина послушно кивнула. – Это очень важно, для Леночки прежде всего.
– Сейчас, погоди. – Марина смяла окурок в пепельнице и прикрыла рукой глаза. – Он сказал: «Вы тот самый человек, которого я давно ищу!» Леночка промолчала, нам этот продюсер вообще не нравился. Тогда он повторил: «У меня для вас есть работа, хорошая, денежная». – Марина остановилась и облизнула пересохшие губы. – Я не могу ручаться, что повторяю дословно, но смысл был такой. Леночка ответила, мол, денежная работа понятие растяжимое и все зависит от того, что надо делать. Он сказал: «Конечно, конечно, договоримся», – и ушел.
– Это все? – Лизавета пристально смотрела на гримершу.
– Все… – Та опять потянулась к сигаретам. – Вроде все…
– Видишь, мы не знаем, что случилось. А чтобы Леночке не повредить, надо действовать очень осторожно. И никто ни о чем не должен знать. Тут все зависит о тебя… Ты, по сути, видела ее последней.
– Я понимаю…
– И еще вопрос. Что он сказал, когда уезжал с Леночкой? Они когда уехали?
– Часа через два после этого разговора. Что он говорил? Да ничего, я его и не видела. Леночка прибежала, засобиралась, все повторяла, что такая халтура бывает раз в жизни. Видно, он ей что-то пообещал. Я согласилась ее отпустить. Там и работы оставалось всего ничего – актрису попудрить…
– Больше тебе этот продюсер не звонил? – Лизавета старалась не упустить ни одной подробности. Марина отрицательно покачала головой:
– Нет, и вообще он «продюсер» только по названию, нас Новоситцев нанимал.
– Как ты думаешь, сколько он ей заплатил?
– Не знаю. – Марина сделала большие глаза. – Честно не знаю. Тут как кто договорится. Я даже не представляю, сколько Леночке платил Новоситцев! – Лизавета была убеждена, что гримерша говорит правду: западная манера хранить в секрете собственные гонорары прижилась у нас на удивление быстро.
– Вроде все. Ты понимаешь, что если кто-то узнает о нашем разговоре, то этот продюсер уйдет в подполье и мы ничего не выясним про Леночку?
– Понимаю, что я – маленькая? – возмутилась Марина.
– Все зависит от тебя – никому, ни одной живой душе!
Люди любят, когда от них зависит «все», и Марина охотно согласилась хранить тайну, даже от соседок по гримерке.
– Ясно. Значит, договорились – никому…
– Да что ты, как рыба… – На том они и распрощались. Но Лизавета знала, что о командировке в Выборг и отъезде Леночки с продюсером Новоситцева в гримерке и костюмерной узнают практически немедленно. Иначе на телевидении не бывает. Здесь секрет – это то, о чем рассказывают не всем подряд, а только десятку особо близких друзей. Зато была надежда, что каждого посвященного Марина предупредит и до продюсера разговоры не долетят. А остальные – пусть болтают. Телевидение – это на семьдесят восемь процентов слухи и сплетни.
Проводив Марину, Лизавета осталась в кабинете одна – вернее, наедине с угрызениями совести. Не прошло и двадцати четырех часов, как она дала слово не заниматься всяческими расследованиями. Сие «чудище зубасто» терзало ее довольно сильно, и она утешила себя в стиле Скарлетт О'Хара: «Я подумаю об этом позже». Лизавете нравился придуманный героиней «Унесенных ветром» способ вступать в сделку с собственной совестью. Сама Скарлетт ей тоже нравилась. Чуть ли не первая героиня-одиночка… Эгоистка, умевшая сражаться за жизнь, свою и близких, пуская в ход зубы, ногти и кремниевые ружья… Ее оружием были кокетство и ложь. Но она же и доказала: отчаянная жажда жизни, приправленная не менее отчаянным себялюбием, – вовсе не отрицательные качества.
Пишущая домохозяйка Маргарет Митчелл нанесла сокрушительный удар по ханжеским идеалам: любить жизнь не стыдно. Только те, кто любят жизнь, могут выжить при любых обстоятельствах. И выживают, и помогают выжить другим.
Лизавета еще раз повторила заветные слова «Я подумаю об этом позже» и стала собираться домой.
ДАЙ СПИСАТЬ
На столе в кабинете Саши Маневича стоял красивый новый диктофон, его гордость и радость. Мощная машинка, которая могла ловить звук даже через карман куртки. Лизвета и Саша только что отслушали полную запись весьма плодотворной беседы.
Свой разговор с продюсером Новоситцева Саша Маневич записал на диктофон, потому что у него не было другого выхода. Он хотел иметь в руках материальный итог беседы, которой добился с таким трудом. Сначала Саша, позвонив по телефону, попытался сразу же договориться о съемках. Он пространно рассуждал о технологии предвыборной борьбы, о том, как важно именно сейчас рассказать зрителям о роли выборных организаторов-профессионалов, об имиджмейкерах, а лучший пример – именно его собеседник, Олег Целуев.
Целуев стойко сопротивлялся. Прямо как боец из маки – так французские партизаны отбивались от вопросов гестаповцев.
– Представляешь, изображал из себя идейного борца с телевидением и притворялся, что не выносит даже вида камеры! – Саша уже полчаса расписывал Лизавете, с каким трудом он пробился к этому человеку. – Делал вид, что общение с прессой вызывает у него аллергию.
Саше это показалось подозрительным. Лизавете тоже. Такая камеробоязнь для этой публики вообще-то не типична. Торговцы воздухом, а политическая реклама – призрачный товар, обычно рады-радешеньки заполучить бесплатный эфир, рады хоть как-то засветиться на телевидении или в газетах. Господин Целуев отстаивал свое право на приватный бизнес с яростью хорька, попавшего в капкан. Лапу собственную отгрыз бы, лишь бы отделаться. Саша гордо выпрямился:
– Однако я сумел уговорить его. Сошлись на том, что он просто меня проконсультирует. Так сказать, поможет репортеру, теряющемуся в дебрях предвыборного бизнеса. – Маневич простодушно ухмыльнулся. – Я его задавил занудством!
Саша умел прикидываться недалеким и упорным занудой. В таких случаях он даже говорить начинал не то с брянским, не то с орловским прононсом, хотя родился в Ленинграде и обычно речь его была чистой и грамотной.
– Самое интересное, что, скорее всего, реклама его и вправду не волнует. Иначе он нашел бы офис в другом районе. А то – дворы, дворы… Я заподозрил неладное, еще когда Целуев объяснял, как его найти. Второй двор, направо, маленькая железная дверь в стене, три звонка, два притопа. Продавец иллюзий не имеет права обитать в бедности – у него никто ничего не купит. Но мне-то что? Пусть хоть в канализации сидит.
Маневич с трудом нашел заветный двор, «три звонка, два притопа» сработали, и Саша оказался в низенькой прихожей. Впустила его хорошенькая пухленькая секретарша в черном, очень деловом костюме. Вежливо его поприветствовала и пригласила присесть – мол, Олег Кириллович пока еще занят. Саша послушно устроился в бархатном кресле и по старой «разведчицкой» привычке – он считал репортера чем-то вроде секретного агента – начал осматриваться.
В спрятанной от людских взоров конторе политического продюсера-имиджмейкера бедностью и не пахло. Целуев превратил занюханную дворницкую в филиал западноевропейского бизнес-эдема: стены обиты панелями, дубовыми или под дуб, навесной потолок из коричневых реечек превращал недостатки посещения в достоинства – казалось, что низкий потолок спроектирован специально для пущего уюта. Бордовые шторы на окнах, бархатные диваны и кресла вдоль стен, журнальные столики неправильной формы. Все вместе производило впечатление и работало на имидж – здесь нет места бюрократии и бумаготворчеству, здесь работают с человеческими эмоциями.
Саша прождал с четверть часа, хотя пришел за две минуты до назначенного времени. Целуев, наверное, хотел намекнуть, что навязчивый журналист отнимает у него драгоценные деловые минуты. На Маневича такие трюки не действовали. Как только толстушка секретарша пригласила его войти, он щелкнул кнопкой упрятанного в карман диктофона и, радостно улыбаясь, вошел в кабинет создателя политических грез.
Олег Целуев выглядел совсем молодым человеком, ему можно было дать и тридцать, и двадцать пять, и даже двадцать, чему способствовали довольно длинные светло-русые волосы, аккуратно подстриженные и уложенные при помощи парикмахерской пенки, возможно, оттеночной. Он смотрел на мир светло-зелеными, широко раскрытыми глазами и улыбался. Саша про себя назвал его улыбку «оскалом профессионального банщика». По сути, Целуев и был банщиком, умеющим отмывать темные репутации заказчиков и доводить их до полного политического блеска.
«Здравствуйте, молодой человек. – Приветствуя гостя, господин Целуев встал, предоставив Саше возможность разглядеть его неприметно безупречный костюм и столь же безукоризненную белую, с едва различимой голубенькой полоской, рубашку. – Сожалею, что не смогу уделить вам много времени».
– Он выставил меня ровно через пятнадцать минут, – рассказывал Лизавете рассерженный Маневич. – Весь такой лощеный-лощеный, не удивлюсь, если голубой. И ни на один вопрос толком не ответил. Я уж его и так, и эдак – у него все или коммерческая тайна, или специфика, которую нет смысла раскрывать перед профанами.
Они прослушали кассету два раза. Действительно, Олег Кириллович продемонстрировал редкостное умение нанизывать слово к слову в разговоре ни о чем.
– Ты просто не подготовился к интервью, – сказала Лизавета после второго прослушивания. – Понесся к нему, как козлик угорелый, не зная ни о его контракте с Леночкой, ни о том, что он ее увез.
– Я же на разведку ходил, – надулся Саша. – Да и ничего бы это не дало. Я ведь его прямо о Леночке спросил, а он что? Сначала вздрогнул, как испуганная кляча, говорит «не помню…». Потом вспомнил, сказал, будто увез ее, чтобы она попудрила для съемок доверенное лицо этого… московского олигарха. Якобы у него заказ на съемки анонса. Ну ты знаешь, олигарх скоро у нас появится, приезжает на какой-то автопробег. Вот они и делают раскрутку.
– И что это нам дало?
– Две вещи. Мы знаем, что он лжет, и мы знаем, что он боится. Когда я выходил, остановился в приемной – попрощаться с секретаршей, – а у нее на столе сразу селектор заверещал. И этот деятель нервно так, с матерком, просит пригласить какого-то Спурта. Или Спрута.
– Ты мне этого не рассказывал раньше… – с подозрением сказала Лизавета. Саша, как человек увлекающийся, мог прифантазировать две-три детали, чтобы его визит не выглядел таким уж бесполезным.
– Я не разобрал. Секретарша сразу убрала громкую связь. Я тут же нагнулся – якобы завязать шнурки, чтобы не маячить у нее на глазах. А она односложно отвечает: «Хорошо, Олег Кириллович», «Да, Олег Кириллович», «Он еще вчера звонил и просил передать, что концы вычищены». Главное, эта девчонка такая чинная, прямо пионерка-отличница, а от его «ядрить тебя в корень» даже не покраснела. Со мной-то он аристократа разыгрывал…
– Факт, конечно, прискорбный и примечательный, – Лизавета прикусила губу, – но нам он ничего не дает.
– Почему это? – живо возразил Саша, не любивший признавать собственные промахи. – Он начал искать этого Спрута сразу после того, как я его спросил про Леночку. Да и смутился он очень, врал, что не знает ее. Не так уж сложно проверить все, что он там наговорил.
– Возможность проверить его правдивость… – задумчиво произнесла Лизавета. – Этим займешься ты… Выясни, были ли в тот день съемки, снимался ли этот помощник олигарха у Целуева и так далее, не мне тебя учить…
– Это точно, – удовлетворенно хмыкнул Маневич. – Я еще и Спрута поищу. А что будешь делать ты?
– Болтать по телефону и пить кофе, – честно ответила Лизавета. – Поговорю с коллегами твоего Целуева, он же сказал, что окончил наш университет. А насчет Спрута-Спурта меня гложут сомнения. Может, это вообще не человек, а какой-нибудь рекламный прием – ускорение перед финишем…
– Ага, и этот прием уже докладывал, что концы вычищены! – Маневич встал и решительно затолкал диктофон в карман. – Ладно, пойду наводить справки насчет олигарха…
Коллегу и к тому же однокурсницу Целуева Лизавета нашла прямо на студии. И даже договорилась попить с нею кофе – в студийной кофейне, которую еще в эпоху застоя окрестили кафе «Элефант». Наверное, потому, что телевизионная публика ходила в кафе не только и не столько для того, чтобы перекусить (конечно, попадались и такие оригиналы, но их было крайне мало). В основном в кофейню ходили, чтобы свободно общаться и, уподобившись Штирлицу, отдохнуть от работы в тылу врага. Ведь бойцы идеологического фронта все, как один, были либералами и вольнодумцами. А в кофейне можно было вести разговоры о вольности, недопустимые на рабочем месте. Теперь вольнодумство практикуется без отрыва от производства, назначение кафе изменилось, а название осталось.
Лизавета вошла в «Элефант» и огляделась. Все как всегда. Как и должно быть в кофейне на Петербургском телевидении в половине восьмого вечера. За дальним угловым столиком тесной кучкой сгрудились и гомонят операторы, на столе перед ними – бутылка водки и недопитые стаканы с кофе. Суровая действительность (сок в кофейне бывает не каждый день) научила их запивать водку напитком из солнечных аравийских зерен. За соседним столом пьет чай очень красивая дикторша. Строгая, подтянутая, аккуратная – в кафе, обставленном столами и стульями, крытыми убогим советским пластиком, с обгрызенным стаканом в руке, она кажется инопланетянкой или, по крайней мере, иностранкой. Поодаль пьют свой вечерний кофе бухгалтер и экономист.
Лизавета подошла к строгой дикторше.
– Привет. Нашу социологиню не видела?
– Бог миловал, – пожала плечами дикторша.
Когда-то социологическая служба Петербургского телевидения, получив заказ руководства, с цифрами в руках доказала, что иметь в штате такое старомодное явление, как дикторы, объявляющие программу передач, не просто не выгодно, а стыдно. Потом социологи представили рейтинг дикторов, и красавице досталось последнее место. С той поры прошло уже немало времени, но она по-прежнему не жаловала социологов.
Лизавета взяла кофе и устроилась рядом с дикторшей.
– А еще какие новости?
– Уволят нас всех в ближайшее время… Уже «наследнички» приходили осматривать помещение.
– Ерунда. – Лизавете не хотелось ее утешать.
– Как сказать, может, я к вам перейду…
– Ты же не любишь суету и беспорядок…
– Придется полюбить.
Внезапно дикторша выпрямила спину и растянула губы в улыбке. Лизавета сразу поняла, что пришла социологическая гранд-дама, с которой у нее и была назначена встреча в кофейне.
– Здравствуйте, Лиза… Здравствуйте, Леночка…
Студийный социолог была молодой женщиной. Тем не менее многие называли ее гранд-дамой или весомым специалистом. Она и выглядела весомо – минимум центнер живого веса плюс острый как бритва ум, густой бас и супермодная одежда. Она не боялась носить велосипедные трусы, бархатные леггинсы, мини на грани дозволенного и прозрачные блузки. Спокойно говорила художественному руководителю студии и любым шеф-редакторам все, что она думает об их грандиозных проектах. Виртуозно материлась и артистично составляла убедительные докладные записки, в которых подвергала сомнению разнообразные начинания и громила все и вся. Словом, она действительно была социологом.
– Ты хотела меня видеть? Редкий случай. Сейчас кофе возьму. – Социологиня уплыла к буфетной стойке и вскоре вернулась с чашкой кофе и тарелкой, перегруженной пирожками и бутербродами. Чрезмерный вес представительницы самой модной науки на телевидении не был связан с болезнью, его причина коренилась в жизнелюбии и обжорстве гранд-дамы.
– Пойду, пожалуй. – Вечно сидящая на диетах дикторша скоренько допила свой чай и удалилась.
– Я хотела бы кое-что выведать, Людмила Андреевна, – сразу призналась Лизавета. С умной женщиной лучше играть в открытую. – Вы же факультет психологии заканчивали году в восемьдесят восьмом?
– Где-то так… – хмыкнула гранд-дама.
– Значит, должны знать некоего Целуева… – Лизавета произнесла фамилию политического продюсера очень вкрадчиво.
– Кто же не знает старика Целуева! – рассмеялась социологиня. Ее смех, отдаленно напоминающий грохот волн, разбитых волнорезом, произвел сильное впечатление на операторов.
Они замолчали, на минуту забыв о своих творческих горестях, – подвыпившие операторы всегда погружаются в невеселые разговоры о собственных загубленных и упущенных возможностях: кого в Голливуд приглашали, за кем Параджанов охотился, звал снимать «Цвет граната», за кем Тарковский…
В наступившей тишине следующую фразу социологини услышали все:
– Целуев – это тип!
– В каком смысле?
– Цельный человек, всегда знающий, чего он хочет и как именно этого «чего» можно добиться. Он учился на нашем курсе. Маяком был, образцом. Комсорг, отличник, активист. Женился на дочке секретаря обкома, правда, не первого. В аспирантуру прошел на «ура», диплом защищал по социальной психологии, но потом переметнулся на кафедру психологии политической, что позволило ему впоследствии стать преуспевающим консультантом. Открыл какую-то фирму. А почему нет? Знакомства тестя плюс модная специальность… – Социологиня погрустнела. – Так чем же тебя заинтересовал этот красавчик?
– Он занимается предвыборной кампанией одного человечка. – Лизавета предпочитала говорить правду, когда могла.
– Да, да, я слышала, – закивала Людмила Андреевна, – мне Игорек говорил.
– Игорек? – переспросила Лизавета.
– Его лучший друг по университету, а теперь злейший враг…
– Вот как? И что случилось?
– Понятия не имею. Я не уточняла. Знаю только, что Олежек способен на все, а Игорь его конкурент…
– В смысле?..
– Тоже зарабатывает предвыборными и политическими консультациями, он меня как-то нанимал для социологического обеспечения проекта. Там ходят хорошие деньги. – Гранд-дама погрустнела еще больше, уголки пухлых губ опустились, из обширной груди вырвался тяжкий вздох. – У нас, считай, весь курс на научной политике кормится. Или наукообразной. – Телевизионный социолог умела быть честной, когда это не угрожало ее собственному благополучию.
Лизавета была довольна собой – именно на такую информацию она и рассчитывала, раскапывая старые связи господина Целуева. Телефон Игорька Людмила Андреевна помнила наизусть.
– Его компания называется «Перигор», двести тридцать четыре – сорок пять – шестьдесят семь.
– «Перигор»? – удивилась Лизавета. – Он имеет какое-то отношение к этой старой французской провинции?
– Я тоже сначала не поняла, что это тонкий намек на знаменитого выходца из Перигора, Шарля Мориса де Талейрана…
Лизавета чуть не поперхнулась кофе.
– Он выбрал имя великого политика, умудрившегося послужить и директории, и Наполеону, и Людовику, причем в одном и том же качестве… Очень грамотно. Должно понравиться нашим политикам… Если они, конечно, разберутся…
– Политикам можно разъяснить, – подхватила социологиня. – За что ты мне нравишься, так это за умение быстро соображать. Ну и за образованность…
– Что есть, то есть. Только образованный человек может оценить знания ближнего… – не стала скромничать Лизавета.
– Хотела бы я знать, почему тебя волнует Целуев… – Ответа социологиня не дождалась и на прощание пропела: – Подловить его трудно, он тоже умный и образованный.
– Поживем – увидим, – самоуверенно бросила Лизавета и отправилась к себе – дозваниваться до основателя фирмы имени ударника дипломатического труда Шарля Мориса де Талейрана-Перигора.
Впрочем, на кнопки аппарата она давила напрасно. Номер 234-45-67 молчал. Видимо, «перигорцы» жили по европейским обычаям – в восемь вечера в их конторе уже никто не подходил к телефону.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?