Читать книгу "Заклятые любовники"

Часть 3
Змея

1

Над нами раскинулось бескрайнее звездное небо, и даже звезды сейчас мерцали лишь холодом. Лошадь прядала ушами и недовольно фыркала, от ее дыхания шел пар. Шоколадке явно не терпелось в теплое стойло, попить свежей воды и пожевать сена, да и я была бы не прочь оказаться под теплым одеялом. Мороз обжигал щеки, руки и ноги еще по пути превратились в сосульки, несмотря на перчатки и утепленные сапожки, а я все стояла перед выщербленными временем прямоугольными колоннами, не решаясь толкнуть тяжелые кованые ворота и войти. Волнительно возвращаться в дом, где прошло твое детство и в котором ты не была несколько лет. Волнительно и немного страшно. По сравнению с Мортенхэймом усадьба отца была крохотной, но места роднее я не знала.

Двухэтажный дом с треугольной покатой крышей окружал сад – летом цветущий, наполненный трелями птиц. На зиму он застыл, погруженный в безмолвие снега и укутанный под его густым пологом. Все здесь говорило о запустении и упадке: от живой изгороди, которая в это время года превращалась в сплетение обвивающих забор гибких ветвей, остались одни лоскутки. Вместо нее по решетке пустила завитки ржавчина. Не таким я помнила это место, но что теперь с моих воспоминаний?

Отодвинуть створку ворот оказалось не так и легко: она поддалась неохотно, с надсадным скрежетом, словно поднимающийся из кресла старик, зашедшийся в кашле. Тотчас из глубины сада выскочила собака – небольшая, светло-рыжая, раза в два меньше Арка, и залилась оглушительным лаем. Шоколадка испуганно заржала и рванулась назад, но я удержала ее. Тут же хлопнула дверь, чьи-то шаги отозвались скрипом снега, а потом хриплый голос отца разорвал звенящую морозную ночь:

– Кого там еще несет на ночь глядя?!

Передо мной возник мужчина неопределенного возраста, в одной руке он сжимал фонарь, в другой – ружье. Каштановые волосы поглотила седина, глубокие морщины вспахали лицо, как плуг землю. Только глаза мне были знакомы: серые, с прищуром, угрюмо глядевшие на меня из-под заросших кустистых бровей. Глаза отца – словно отражение моих.

– Дон, тихо! – прикрикнул он на пса. – Заблудились, миледи?

То ли света фонаря оказалось недостаточно, то ли он меня просто не узнал. Я стояла, не в силах вымолвить ни слова, только слышала, как сердце бьется о ребра. Родительский дом всегда оставался для меня маяком – недосягаемым, но от этого не менее ярким, я помнила легкий запах корицы и ванили, который тянулся с кухни, мамины портреты, что даже после появления Глории остались на своих местах, мои разговоры с отцом – в те дни, когда он не был занят, я залезала к нему на колени и просила рассказать мне о ней. И он рассказывал – о том, как впервые увидел ее: рыжую веселую девушку, рядом с которой расцветал душой. Я узнавала ее через папины рассказы да через дневники, которые передала мне бабушка. Я никогда не видела маму, но она жила рядом со мной, в этом доме, в нашем с отцом сердцах. В доме, который сейчас взирал на меня черными глазницами окон, точно так же на меня смотрел отец.

Я шагнула вперед, ближе к нему, еле слышно прошептала:

– Папа… это я.

Сначала он отшатнулся, словно мой голос показался ему вестником с того света, а потом поднял фонарь повыше, вглядываясь в лицо. Я зажмурилась, но лишь на миг, чтобы открыв глаза, встретить полный неверия и ненависти взгляд. На скулах отца заходили желваки.

– Точно, это ты! Змея!

В лицо мне ударил кислый запах перегара, когда отец сорвался на крик.

– Да как ты вообще посмела заявиться сюда после того, что сделала?!

Я невольно шарахнулась назад, а он наступал на меня. Собака вновь зашлась истеричным лаем.

– Папа, я приехала, чтобы помочь!

– Помочь?! – Он остановился, а потом расхохотался – хрипло, громко. – Сначала ты лишаешь нас всего, а потом заявляешься, чтобы помочь?!

Всевидящий, сколько еще мне будут припоминать тот поступок? Я за него уже расплатилась с лихвой! И в прошлом, и в настоящем.

– Папа, я правда хочу помочь. Давай пройдем в дом…

– Ноги твоей не будет в моем доме, – прошипел он, – пока я жив – никогда!

Несмотря на то что я и так замерзла, меня окатило холодом – словно вдобавок к морозу ледяной водой плеснули из ведра.

– Как скажешь. – Я раскрыла саквояж и достала завернутые в шарф драгоценности. – Здесь все мои украшения, а еще письмо от человека, он готов дать тебе ссуду…

– Мне не нужны твои подачки!

Он ударил меня по руке, драгоценности упали в снег. Брызнули темными каплями крови, впитываясь во всепоглощающую белизну. Меня затрясло – то ли от холода, то ли от ярости. Фрай всерьез считает, что мой отец участвовал в заговоре? Да этот человек заживо сгорает в бессильном отчаянии! Ему кажется, что его жизнь кончена, ему наплевать на себя и на семью, на то, что завтра может просто не наступить.

Понимая, что разговор продолжать бесполезно, я крикнула:

– Глория!

Надеюсь, хотя бы у мачехи хватит ума понять, что сейчас гордость придется отодвинуть в сторону.

– Глория!

Губы отца искривились, словно он собирался плюнуть мне в лицо.

– Зря кричишь, Луиза. Глории здесь нет. Она ухаживает за твоим дедом, на которого у тебя не нашлось времени.

Я, уже набравшая воздуха для нового крика, поперхнулась и закашлялась. Подбежала к отцу, вцепилась в его накидку, с силой встряхнула:

– Что ты сказал?!

Фонарь с шипением упал в снег, следом за ним ружье. Он с силой схватил меня за запястья и прорычал в лицо:

– Твой дед при смерти, лживая дрянь! Скажешь, тебе это неизвестно! Ты заставила его переписать состояние на тебя, а после решила, что он не стоит даже последнего визита? Знай я, что ты такое, придушил бы во младенчестве!

Он отшвырнул меня с силой – так, что я не удержалась на ногах и упала прямо под разросшийся огромный куст. Сирень в Энгерии считается признаком счастья, например, если хотят заговорить о помолвке, дарят букет сирени. Вот только учитывая все сделанные мне за сегодня комплименты, я должна была свалиться в заросли аброуза – невероятно красивого цветка с тонкими розовыми лепестками, который во все времена считался символом падших женщин. Еще на заре истории ночные бабочки цепляли его на платья, чтобы мужчины могли опознать их профессию и пригласить… ну, кто куда.

Я смотрела, как отец удаляется в сторону дома, похлопывая по ноге, подзывая собаку, и впервые в жизни мне не хотелось подниматься. Не хотелось вообще ничего.

И так и этак выходило, что я продажная дрянь. Отец ненавидит меня за то, что я якобы встала между ним и законным наследством, Винсент считает, что я его использую. Но самое страшное заключалось в том, что я услышала про деда. Мысли мешались, путались, скатывались в клубки. Как же так?! Ведь недавно я получила от него письмо, в котором он ни словом не обмолвился о болезни! Пару дней назад Себастьян сказал мне, что мачеха дома, с Кианой и отцом. Почему он мне солгал?!

Не знаю, сколько прошло времени, я окоченела окончательно и поняла, что либо к утру замерзшую меня отец прикопает на заднем дворе и вздохнет с облегчением, либо я сейчас подниму свою унылую раскисшую пятую точку, отвезу ее в Лигенбург и завтра утром решу, что делать дальше. Ну, или уже сегодня.

Пальцы отказывались подчиняться, когда я собирала рассыпавшиеся драгоценности. Я судорожно сгибала и разгибала их – до той самой поры, пока не почувствовала, будто их опустили в кипяток, и только после, кусая губы, продолжила свое занятие. К счастью, записку Рина придавило браслетом Вудворда, я завернула ее в шарф вместе с частью украшений и отнесла к двери. Оставшиеся побрякушки ссыпала к себе в саквояж – мне явно понадобятся деньги на билеты, причем как можно скорее. Наплевать, кто и что там подумает, я должна успеть повидаться с дедом.

Шоколадка смотрела на меня как на ненормальную, когда я взяла ее под уздцы и повела к дороге. Впрочем, я ее понимала: до столицы восемь часов езды, и даже если отбросить мороз, усталость никто не отменял. На меня навалилось странное отупение, но, к счастью, не настолько сильное, чтобы решить, что я способна доехать до города.

Хозяин придорожной ночлежки – приземистый лысый толстяк, придирчиво рассматривал под лампой мои серьги, а я сидела в пустой холодной таверне и думала, что если мне сейчас откажут, я просто сойду с ума. Разумеется, стоили они значительно дороже ночлега на постоялом дворе, но выбирать сейчас не приходилось. Пальцы – что на руках, что на ногах, словно сунули в угли. Я с трудом сдерживалась, чтобы не кричать от боли, только кусала губы и смотрела на огонек свечи.

– Вроде настоящие, – изрек он, наконец, важно выкатив вперед внушительных размеров пузо, – только почем я знаю, откуда вы их взяли? Одеты вы конечно хорошо, но…

«Я что, похожа на воровку?» – хотела спросить я, но передумала. Почему бы и нет, в конце концов. Если все так упорно видят во мне змею, пора ей становиться.

– То есть серьги вам не нужны? – невинно поинтересовалась я.

– Пожалуй, я их возьму… Но сами понимаете, исключительно из расположения к вам. Откуда мне знать, что завтра за ними не заявятся полицейские? Добавим к ним вашу лошадь – за риск, и можете ночевать. Даже вчерашних лепешек и воды подам.

– Лошадь? – проворковала я, поднимаясь и вплотную приближаясь к нему. – А может быть, я смогу отблагодарить вас по-другому?

Глаза у него загорелись сразу, взгляд остановился в районе моей груди, он положил руку на талию, притягивая к себе. Воняло от него знатно: немытым телом, луком и дешевым табаком. Лысина сально поблескивала в свете свечи. Жирные пальцы вцепились в пуговицы на утепленной накидке.

– Что же ты сразу не сказала, что ты такая сговорчивая, малышка? – Он улыбнулся, обнажив ряд гнилых зубов, а я нежно погладила его по лысине и постучала по макушке.

– Возможно потому, что я не сговорчивая. – Я резко отпрянула, верхняя пуговица оторвалась и со стуком поскакала по полу, за ней вторая и третья. – Я не знаю, как это произошло, господин полицейский! Я уехала из дома, заблудилась…

Уж чем-чем, а интонациями я владела в совершенстве, равно как и мимикой. Глаза у владельца ночлежки стала как блюдца, а я продолжала:

– И всего лишь попросилась на ночлег, собиралась заплатить драгоценностями матушки… – глаза наполнились слезами, голос задрожал, – последним, что мне от нее осталось, но он…

Стук ножки стула, опустившейся на подол платья, произвел на лысого мошенника такое же действие, как нацеленный промеж глаз пистолет. А я облокотилась на спинку и резко дернулась в сторону. Ткань с треском разошлась, от носка сапожек и до колена, открывая нижние юбки.

– Он просто швырнул меня на пол, и…

Судя по отвисшей челюсти, спектакль возымел свое действие, а я запустила руки в волосы и вытащила шпильки, отчего несколько прядей в беспорядке скользнули на плечи.

– Вы сумасшедшая! – прохрипел он.

– Ага, именно так вы и скажете полицейским. Что изнасиловали безумную девицу благородных кровей, которая вломилась в вашу ночлежку и устроила весь этот спектакль. Вы серьезно считаете, что вам поверят?

– Да вы просто блефуете! А-а-а-а!

Увидев, что я намереваюсь повторить трюк со стулом и юбками – на сей раз нижними, он поспешно полез за ключом.

– Демоны с вами, ночуйте, а с утра выметайтесь! Но еды не получите.

Сдалась мне его еда. В том, что он не поленится плюнуть мне в миску, я не сомневалась, поэтому как-нибудь перебьюсь. Сейчас главное отогреться, чтобы Шоколадка немного отдохнула и поела.

– Я же дал вам ключ! – процедил он, когда я протянула ему руку.

– Серьги, – с милой улыбкой сказала я. Лицо его вытянулось и приобрело цвет недозрелого томата.

– Вы издеваетесь?

– Серьги.

Я шагнула было к стулу, а толстяк разразился проклятиями и буквально швырнул мне подарочек Вудворда. Признаюсь, я честно собиралась заплатить ему за ночлег, но честно он не захотел. Его право. Найду украшениям лучшее применение. Например, возьму билеты подороже и поеду не в общем купе. Хотя мне сейчас не до роскоши, главное – побыстрее приехать к деду. Успеть. Увидеть. Обнять.

– Накормите лошадь. И не вздумайте отравить, потому что тогда вам придется разбираться с ее владельцем, а характер у него не самый приятный. – Я развернулась и направилась к лестнице, ведущей на второй этаж, в комнаты.

В выделенной мне клетушке не убирались должно быть неделю, тепло просачивалось на улицу сквозь старую рассохшуюся раму. Окно было настолько грязным, что даже морозный узор его не спасал – мутные разводы были размазаны по всему стеклу. Пахло пылью, нестиранными носками и почему-то кошками, из-за стены доносился громогласный храп. Я вставила ключ в замок, заперла дверь, зажгла свечу, покосилась было на кровать – очень хотелось прилечь, но все-таки устроилась на более-менее чистом стуле.

Стянув перчатку, я в немом изумлении уставилась на змею: та по-прежнему сидела на ладони. Крохотная, черная, свернулась безобидной спиралькой. Мне это только кажется или раньше она росла шустрее? Стоило Винсенту уехать, как она начинала раздуваться не по дням, а по часам. Может, ее переклинило? Ох, ну вот только новых проблем с червяком мне еще не хватало! Хотя то, что она не растет, – это к лучшему. Возможно, все дело в магии: наш последний раз был… не совсем обычным.

– Эй, пресмыкающееся! – Я легонько ткнула в змеюку ногтем, отчего она сразу зашевелилась. – Не вздумай выкинуть еще какой-нибудь номер.

Пресмыкающееся заворочалось, и сердце отозвалось болью. Как ни странно, не физической, а той самой, которую воспевают в поэмах. Винсент наверняка злой, как демон знает кто. Интересно, успею я съездить к деду, или меня догонят и посадят под замок? Хотелось бы верить, что успею, но для этого нужно завтра же сесть на поезд. Всевидящий, помоги!

Я закрыла глаза и облокотилась на спинку стула. Голова становилась тяжелой, клонило в сон, даже голод отступил. Надо бы с утра заглянуть в таверну и напроситься к кому-нибудь в попутчики: дорога до Лигенбурга не близкая, а хозяину я здорово насолила.

2

В Лигенбурге я оказалась ближе к полудню, а в ломбарде и на Северном вокзале протолкалась до вечера. Чтобы с ужасом узнать, что ближайший поезд, на который остались билеты, в сторону Вайд Хилла будет только через четыре дня. Четыре дня, Всевидящий! Плюс еще два в дороге со всеми пересадками. А у меня этот демонов червяк! Что, если я не успею?! Как давно Глория ухаживает за дедушкой?! Как давно Себастьян об этом молчит? Ух, маменькин сынок! Завтра первым делом наведаюсь в Академию и вытрясу из него все!

Я ругала себя последними словами за то, что не поехала сразу, когда мне впервые пришла в голову мысль, что писем нет слишком долго. Но что теперь толку сокрушаться, похоже, мой неисправимый оптимизм сыграл злую шутку. Главное сейчас придумать, куда мне спрятаться от де Мортена на четыре дня. Но для начала поесть, потому что за последние сутки удалось пожевать только пару яблок, которые я взяла на кухне в Мортенхэйме, да сладкую булочку в форме сердечка – восхитительно мягкую, посыпанную сахаром, купленную в лотке на вокзале.

Это напомнило о тех временах, когда я только приехала в Лигенбург. Тогда случалось голодать иногда и по два-три дня, с тех пор у меня всегда очень хороший аппетит, не в пример другим девушкам. Надеюсь, у миссис Купер что-нибудь найдется, потому что если я сейчас ничего не съем, обязательно кого-нибудь покусаю!

Я пробивалась к извозчикам через возмущающуюся на разные голоса толпу, усердно работала локтями и не обращала внимание на шипение и ругательства вслед. На меня косились – разодранное снизу платье, накидка без верхних пуговиц и растрепанная прическа как-то не соответствуют образу благополучия в глазах окружающих. Возможно, именно поэтому извозчик попросил показать деньги, и только после этого согласился ехать. Шоколадку пришлось оставить в городской конюшне, перед отъездом отправлю письмо в особняк герцога, чтобы ее забрали.

Обычно я любила смотреть в окно, но сейчас просто привалилась к спинке сиденья и закрыла глаза. Меня по-прежнему знобило: пусть в городе мороз не настолько сильный, зато сказывались усталость и перенапряжение. Казалось, уехала отсюда я целую вечность назад, а ведь прошло не так много времени. Верится с трудом, учитывая то, насколько изменилась моя жизнь. Как изменилась я сама.

Оказавшись перед дверью дома, в котором провела последние несколько лет, я замерла. Это было словно вернуться из далекого-далекого путешествия, заморского, а быть может даже заокеанского, пережив множество приключений. Вернуться совсем другим человеком, чтобы понять, что в прежней жизни тебе места нет. Возможно, поэтому я медлила, прежде чем взяться за дверной молоток. Медлила до тех пор, пока желудок не отозвался недовольным трубным урчанием, только после этого я постучала.

Как ни странно, миссис Купер открыла почти сразу, словно ждала. Охнула, увидев в каком я виде, и невольно пригладила свои серебряные волосы, собранные в пучок на затылке.

– Потом, – хрипло прошептала я. Горло пекло то ли от жажды, то ли просто застудила. – Потом все объясню. Эмма, накормите меня, пожалуйста.

Она открыла было рот, но я уже прошла в гостиную: не раздеваясь и не оборачиваясь. Не сразу поняла, что не так, и только уловив знакомый запах мятных сигар, остановилась как вкопанная.

Де Мортен устроился на диване с таким видом, словно проглотил ежа. Или сел на него, без разницы. Заметив меня, поднялся, и всколыхнувшуюся в сердце глупую радость мигом вытеснил страх. Он посадит меня под замок! В лучшем случае. А в худшем – отдаст Фраю! Особенно после того, что я устроила.

С завидной для уставшей и голодной особы прытью я рванула в холл, распахнула дверь, нырнула в спасительную темноту улицы, но не успела даже спуститься с крыльца. Меня обхватили за талию и втащили внутрь. Я брыкалась, извивалась, пыталась вырваться, но куда мне сладить с его силищей. В отчаянии я завопила так, что собственный истошный визг оглушил даже меня.

Рука де Мортена немедленно запечатала мне рот, а я изо всех сил вцепилась зубами ему в ладонь и приглушенно пискнула – моя немедленно отозвалась отражением его боли. Дальнейшее больше напоминало бои без правил, он порывался перехватить мои руки, а я судорожно отмахивалась, как если бы оказалась в туче ос. Что-то царапнуло запястье, я наступила ему каблуком на ногу, взвыла, а потом меня спеленали, то есть накинули на голову мою же накидку, завернули в нее и плотно прижали к себе.

– Да угомонитесь вы уже, наконец!

Винсент втащил меня обратно в гостиную и силком усадил на диван, стянул с головы импровизированный мешок. Теперь я оказалась к нему лицом, и увиденное мне совсем не понравилось. Во взгляде де Мортена словно тлели угли, это точно не было отблеском пламени в камине. Его руки продолжали сжимать мои плечи, словно металлические тиски.

– Думали, что я вас не найду?

– Что, и помечтать нельзя? – Я тряхнула головой, отчего прическа окончательно приказала долго жить, с вызовом посмотрела на него. – Ну нашли! И что теперь?

На самом деле мне хотелось выть от отчаяния, потому что поездка к деду ускользала от меня с каждой минутой. А этому монстру наплевать, что я могу потерять близкого человека и даже не увидеть его в последний раз! Хотя ему в принципе на все наплевать. И на всех, кроме собственной попранной гордости и великовозвышенной персоны. Если вокруг него не плясать, изредка припадая к ногам господина, чтобы облобызать ботинки, то все – вы враг номер один!

Винсент оглядел меня с ног до головы и сдвинул брови. Конечно, он заметил разорванное платье и сделал свои выводы.

– Вам мало того, что случилось в театре? – Де Мортен склонился так низко, что я почувствовала запах мяты, встряхнул меня, как куклу.

Он говорил про змею, но она-то как раз меня и не беспокоила. Может, я ее плохо кормила, и она скоро вообще сдохнет. Хорошо бы, потому что другой повод для беспокойства был не менее весомым: несмотря на все случившееся я больше не могла его ненавидеть. Совсем недавно эта ненависть придала мне сил, помогла выжить. Сейчас ее не стало, и я не представляла, что с этим делать дальше.

– Чего можно ждать от женщины, которая все время убегает?

– А чего можно ждать от мужчины, по сравнению с которым паровоз – кладезь чувств? – Я сжала руки в кулаки. – Я попросила у вас прощения за все, что натворила. Потому что искренне об этом сожалею. Вам решать, что с этим делать. А теперь отпустите меня. Я хочу есть и спать.

– Вы попросили прощения, а затем сбежали! Да я перетряс весь Лигенбург, чтобы вас найти! Где вы вообще были?

Тон его по-прежнему оставался жестким, тем не менее Винсент разжал руки и отступил на шаг.

– На вокзале, в ломбарде, в какой-то придорожной ночлежке и у отца. – На последнем голос предательски сорвался, я подтянула к себе диванную подушечку, обняла ее и уставилась на пламя, танцующее в камине самый древний танец мира. – Только в обратном порядке.

Надеюсь, у миссис Купер есть ветчина. Умираю хочу ветчины!

Винсент неожиданно нежно обхватил ладонями мое лицо и заставил посмотреть на себя. Голос его прозвучал зловеще.

– Это сделал ваш отец? Если он причинил вам боль…

Мне захотелось пнуть его под коленку. Ведет себя так, как ни в чем не бывало. Как будто меня похитили злобные гномы, а он прискакал спасать на белом единороге. Как будто не он бросался угрозами и жестокими словами в Мортенхэйме. Как будто не он заявил, что я буду сидеть под замком до конца дней своих, ну или пока они с гением дедукции по имени Фрай не выведут коварного заговорщика на чистую воду. То есть в перспективе до седых волос. Даже не пришлось выколупывать обиду со дна души, она сама всплыла и булькала болотными пузырьками.

– Это сделала я. Мне нужно было переночевать, а хозяин хотел раздеть меня до панталон. В переносном смысле, – поспешно добавила я, понимая, что сейчас придется выслушивать очередную порцию угроз по поводу уже получившего свое хозяина ночлежки. – Пришлось импровизировать. Винсент, ради Всевидящего, я хочу есть! Устроите свой допрос позже, потому что сейчас у меня вызывает гастрономический интерес даже ваш галстук.

Во взгляде де Мортена сверкнуло раздражение, но спорить он не стал, поспешно вышел из гостиной – я услышала голос миссис Купер – и так же быстро вернулся. Даже в моем доме он умудрялся вести себя как хозяин. У меня почти не осталось сил сопротивляться, но когда Винсент подхватил меня на руки и понес наверх, я сразу пришла в себя.

– Где ваша спальня?

– Вы хотели сказать, столовая?

– Я сказал, что хотел.

– Вы не будете против, если я откушу вам ухо?

Он посмотрел на меня так, словно сомневался в моем рассудке. Впрочем, и я сама сейчас в нем сомневалась. От голода сводило желудок, а от обиды сердце. И ведь для него в самом деле ничего не произошло, все в порядке вещей. Подумаешь, обозвал распутницей и треплом. Равно как и залепил влюбленной девчонке в лоб, что для него брак – всего лишь союз по расчету. Ерунда! Так было в его мире, и так будет всегда.

– Отпустите меня, – неожиданно хрипло сказала я, чувствуя, как изнутри поднимается волна отчаянного гнева вместе с непролитыми в Мортенхэйме слезами, – немедленно! И не смейте больше трогать. Вообще никогда, слышите?!

Я рванулась, вывернулась из его рук и только чудом не распласталась на ковровой дорожке в коридоре – Винсент успел меня поддержать, но я отшатнулась.

– Вы… вы жестокий, бессердечный тип! Вам нет никакого дела до чувств других людей. Разбрасываетесь помощью и расположением с герцогского плеча, когда вам угодно, а когда неугодно, тыкаете носом в лужу, как провинившихся котят. Я извинялась за то, что сбежала от вас, но если бы не сбежала, вы бы превратили меня в куклу на каминной полке и первым бы от нее отвернулись. Скажете, неправда? Да вас ко мне потянуло только потому, что я сразу не рухнула подобно остальным девушкам к вашим ногам.

Горло, которое и так саднило, теперь горело огнем. Я отступала от него и надеялась только на то, что он сейчас развернется и уйдет, и я никогда в жизни больше его не увижу!

– Вы заявили, что я играла с вами, но никогда в своей жизни я не была более искренней, чем в тот день! Решили меня наказать за то, что я посмела обратиться не к вам, а к другому человеку? Но я не ваша собственность, Винсент, и я не сделала ничего плохого. Я хотела помочь, но вам не нужна моя помощь. Вы ведете разговоры с Фраем за закрытыми дверями, до меня долетают только их обрывки. Считаете, что я должна просто сидеть на месте и ждать очередной вашей милости?

Я перевела дух и сделала еще несколько шагов назад. К счастью, спальня, которую он так искал, была поблизости. По его лицу сложно было что-либо понять, но я и не хотела ничего понимать. Хотела только, чтобы он оставил меня в покое, поэтому сейчас бросилась к двери. Засова в моей комнате нет, но если успею повернуть ключ – он меня уже не достанет!

Я совсем забыла, что на стороне Винсента магия – как еще объяснить то, что мне не удалось даже сдвинуть дверь? Де Мортен быстро настиг меня, схватил за плечи и развернул лицом к себе. Я зажмурилась, ожидая жестокой расплаты за оскорбления его светлости, но расплаты не последовало.

– Вам не кажется, что мы друг друга стоим? – сухо произнес он. – Потому что разгадать ваши замыслы мне не под силу.

Я приоткрыла один глаз. Потом второй.

Винсент смотрел так, что дышать получалось через раз, сердце колотилось с бешеной скоростью.

Моя беда в том, что все мои замыслы в последнее время сходились на нем. Вон даже змея перестала изображать ядовитый плющ, спит себе тихонечко и никого не трогает: это ли не доказательство, что я перестала противиться его воле?! Если бы не угроза семье де Мортена и тень подозрений Фрая, я бы и думать забыла о заклятии. Но он, похоже, считает иначе.

– Мне нужно уехать. Дедушка умирает.

По лицу Винсента скользнуло изумление, смешанное с сочувствием.

– Поговорим об этом, когда вы поедите и отдохнете.

Видимо, сейчас я и впрямь выглядела не лучшим образом, раз де Мортен не пожелал сразу устроить мне взбучку. Как бы ни было велико искушение рухнуть на кровать и есть прямо там, из вредности я обошла его и спустилась на кухню. Миссис Купер уже собрала на поднос восхитительно пахнущие сэндвичи с сыром, ветчиной, томатами и листьями салата – вот оно, счастье, – а в глубокой тарелке на столе дымился горячий бульон. Позабыв обо всем на свете, я бросилась к еде, но Эмма перехватила меня по дороге и мягко развернула к рукомойнику, дождалась, пока я смою грязь дорог, и только после этого отступила в сторону.

– Его светлость просил, чтобы я принесла еду в вашу комнату.

– Пфевать мне на ефо сфетфость, – сказала я, поглощая сэндвич с такой скоростью, которой мог позавидовать оголодавший шахтер Загорья. – Это мой фом, и я фелаю фсе, вто хофу.

Да-да, меня учили, что разговаривать с набитым ртом невежливо, но я не могла остановиться.

Миссис Купер пододвинула мне стул, мягко усадила и избавила от пострадавшей накидки. В глазах ее застыл немой вопрос: она явно хотела знать, что же со мной произошло, но отнюдь не из праздного любопытства – волнение в глазах экономки было искренним. Пообщаться нам была не судьба: в коридоре раздались шаги, а спустя миг Винсент уже прошел на кухню, скрестив руки на груди.

– Хотите поговорить сейчас? Хорошо. – Он сдвинул брови и наблюдал за тем, как я пью бульон, миссис Купер же испарилась под его взглядом, как вода с раскаленной плитки, в считаные секунды и незаметно. – Граф Солсбери живет слишком далеко, чтобы я мог позволить вам поехать к нему.

– Из-за того, что у меня есть любовник, и я должна сидеть взаперти? – Я хрустнула салатным листом. – Не беспокойтесь, любовника я с собой не возьму, так что все будет в порядке.

– С вашим любовником я уже побеседовал. Он уверяет, что вас не видел.

Ну разумеется! Первым делом отправился к Рину, чтобы удостовериться, что тот не утешает меня в своих объятиях вопреки смертельной опасности противпрелюбодейского заклятия. Я с трудом удержалась от желания запустить в де Мортена миской с кипяточным бульоном. Остановило только то, что моему желудку оно сейчас нужнее, чем самолюбию.

Винсент подошел ко мне и присел на соседний стул.

– Покажите змею.

Обидно было до невозможности. Обидно и больно.

– Любуйтесь! – Я сунула ладонь со скукожившимся червяком ему под нос. – Как видите, смерть мне не грозит. По крайней мере, в ближайшие дни. Что еще придумаете, чтобы приказать мне сидеть в комнате?

Винсент сжал мое запястье, пристально рассматривая змею, бросил на меня странный взгляд, который я не смогла разгадать.

– Я не могу вас отпустить, – уже мягче произнес он, погладил мою ладонь. – И вы это прекрасно знаете.

Я отдернула руку и отложила недоеденный бутерброд. Не знаю, что меня доконало, то ли известие про деда и про ложь Себастьяна, то ли поведение отца, то ли очередной собственнический жест Винсента. Я закрыла лицо руками и разревелась. Плевать, что обо мне подумают! Пожалуй, стоило за него выйти и испортить ему жизнь, только ради того, чтобы он от меня отвязался! Жила бы в Мортенхэйме, ночами выла на пару с загадочным Нечто, которое чуть не проломило мою стену, а днем вышивала крестиком и ходила с поджатыми губами, как герцогиня. Впрочем, почему как. Тогда я и была бы герцогиней. Эта мысль спровоцировала новый поток слез и жалости к себе – ну а что, я ей давно не предавалась, имею право! Не хочу я быть герцогиней! Я вообще ничего не хочу, только дедушку обнять!

Я оказалась на коленях Винсента раньше, чем смогла это осознать. Он обнимал меня, поглаживал по спине, укачивал, как в тот день, когда нарисовал на моей ягодице бабочку. Только к чему все это? Все равно я для него всего лишь забавный домашний зверек или что-то вроде. Да и напоминали эти объятия совсем о другом человеке: мужчине, которого я придумала… дважды. И которого в природе не существует.

Поскольку съедено было много, очень скоро к слезам присоединилась икота. Наверное, со стороны это смотрелось дико: взрослая девица рыдает как ребенок, у которого отобрали игрушку. Тем не менее я ничего не могла с собой поделать. Только один раз толком разлепила глаза, чтобы увидеть на его ладони следы от своих зубов и сдавленно пробормотать:

– Я вас покусала.

– А я вас поцарапал.

Он обвел пальцами припухшую красную полосу на запястье, появившуюся после битвы в холле. Собирающаяся зарыдать еще горше, я притихла. Причиной тому была бабочка, а точнее, близость, напомнившая мне о ней.

– Вы обещали мне у… ик… ступку, – заявила я настолько решительно, насколько это вообще возможно с красными глазами и распухшим носом. – Я должна быть с ним, как вы не понимаете?!

Винсент молчал долго.