Читать книгу "Мы все не из картона"

5

Моя мама когда-то работала учительницей. Учительница она была очень хорошая, и даже домашние задания не всегда задавала. Иногда отпускала свой класс пораньше. Или даже устраивала им среди недели выходной. А однажды мама разрешила второклашкам продлить каникулы на целых три недели! За хорошую успеваемость.

Это только Анна Максимовна вечно жалуется, что мы ничего не успеваем. А мамин класс всё успевал!

Правда, из-за такой нагрузки мама очень уставала. Её еле держали ноги. Когда она возвращалась домой, то сразу валилась ничком на кровать. Иногда маму даже приводил кто-нибудь, потому что её глаза закрывались на ходу, и она сама не смогла бы дойти.

Мне было её так жалко, что я отдавала ей своё одеяло, а сама заворачивалась в старую дядь Женину шубу, и долго не могла уснуть, слушая её громкое и прерывистое дыхание. А утром наводила маме чай и, когда не могла её добудиться, страшно пугалась.

Я тогда ещё не ходила в школу, а то бы непременно вызвалась ей помогать – смогла бы нарисовать на доске яблоко или вазу, чтобы дети могли увидеть и срисовать себе в альбом. Я вообще-то неплохо рисую! А мама пусть хотя бы на уроке ИЗО поспала.

Но мама и так в школе долго не проработала – вовремя поняла, что надо уходить. Хотя Рома Мухин говорит, что мою маму выгнали за пьянку. Но он все врёт! Врёт! Мама начала выпивать только с дядей Серёжей. А это было уже позже, когда я ходила в первый класс.

Я всегда думаю, что было бы, если бы мой папа так и оставался бы моим папой? Мы жили бы дружной семьёй, и, может быть, мне не приходилось бы так часто ночевать в Центре? Но мама говорит, что у него есть другая дочь, и он её любит больше.

Ну и пусть больше! Зато у меня была бы сестра. И бабушка с дедушкой, наверно, были бы.

Вот у Ксюши Головиной, моей одноклассницы, две бабушки и два дедушки. Они все по очереди приходят её забирать из школы к себе. Какое ж это великое счастье! У Оли – одна бабушка. Зато какая! Красивая, молодая. А у меня нет даже самой захудалой бабушки. Точнее… Бабушка всё-таки у меня есть. Она живёт где-то очень далеко, и мама совсем-совсем не хочет о ней рассказывать. Она почему-то злится, когда я спрашиваю, где бабушка живёт, и как её зовут? И цедит сквозь зубы: «У-тебя-нет-бабушки».

Но бабушка у меня всё-таки есть. Я слышала, как баба Нюра приставала к маме, чтобы мама наконец-то написала своей матери, попросила прощения за себя и какого-то «Кольку-наркомана-который давно околел» – ага, именно так баба Нюра и сказала. И чтобы мама уже, наконец, сообщила бабушке свой адрес и призналась, что в беде. И что в беде её внучка, о которой бабушка даже не знает. Я, то есть.

Но разве я в какой-то беде?

Хотя баба Нюра права – бабушка бы нам не помешала.

Я достаю свой блокнот, в котором между последними страницами храню маленькую чёрно-белую фотографию. Я нашла её давно, в старом альбоме между другими фотокарточками, и забрала себе – всё равно маме она не нужна. И с тех пор я время от времени смотрю на неё и улыбаюсь этой полноватой, вполне себе милой женщине. Ведь она мне тоже улыбается. Всегда! Не улыбкой, нет – одними глазами. Но я это вижу и чувствую. Ведь это она, моя бабушка.

Я могу до-олго смотреть на неё, как и сейчас, и узнавать свои черты лица: тёмно-русые, жидкие волосы, узкий лоб, немного оттопыренные уши и конопушки на носу и щеках. А потом поспешно целую страничку, чуть ниже фотографии, и убираю блокнот подальше, в потайной карман рюкзака. Чтобы никто у меня не отнял и не забрал бабушку.

– Санта! – кричу я издалека и машу, машу изо всех сил старику. А сама бегу и оглядываюсь по сторонам, в поисках Джульбабоса. – Санта! Он уже ушёл?

Старик перекидывает доски с места на место и не сразу соображает, о ком я. Но когда я его настигаю и с разлету врезаюсь лбом в его тугую грудь, он снова выпускает ворон наружу. Кхар-кхар-кхар-кхар!

– Ты сегодня что-то рано, – аккуратно отталкивает меня от себя.

И тогда я начинаю бодаться. Мне хочется немного подурачиться.

– У нас не было физры, и я могу час побыть у тебя. Ты рад? Ты рад? – смотрю на него исподлобья и улыбаюсь.

– Ты, что ли, не видишь? Я занят, – снова изображает равнодушие. Но я-то знаю, что он рад.

Я скидываю с плеч рюкзак и усаживаюсь на опрокинутое дырявое ведро, но прогнившее дно меня не выдерживает, и моя попа проваливается внутрь. Я пытаюсь изъять себя из ведра, но понимаю, что застряла.

Хихикнув, я делаю рывок, собираясь встать, но встать получается только вместе с ведром. Я прыскаю и смеюсь, как сумасшедшая. И принимаюсь расхаживать по двору гуськом. С ведром на попе.

Старик тоже смеётся. И гогот стоит такой, будто бы он действительно обзавёлся хозяйством.

– Санта! – вскрикиваю я, поглощенная этой идеей. – А почему бы тебе не завести гусей?

Ведро меня уже не забавляет, и я с лёгкостью от него избавляюсь. Оно с грохотом катится к покосившемуся жилищу Санты.

Старик перестает смеяться и отворачивается.

– Ещё чего придумала! – фыркает он.

Но я не сдаюсь:

– Ты мог бы сделать им озеро! Ещё больше, чем река для нашего каноэ! Они бы плавали, такие миленькие, славные белые гуси с красными лапками! И были бы тебе благодарны.

Санта сначала коротко кхыкает. Один раз, другой. А потом принимается раскатисто хохотать.

Я не понимаю, что такого смешного я сказала, поэтому просто улыбаюсь. А ещё мне нравится смотреть на старика. На его бороду. И на густые брови. И на потёртый пиджак. И на штаны с отвисшими коленками. И на маленькую шапочку, похожую на крышку от расписной круглой коробки. Он носит свой головной убор на самом затылке, но тот почему-то никогда не падает.

Я улыбаюсь не потому, что мне смешно или весело – хотя и это всё-таки тоже, – а потому, что люблю его. Люблю не меньше, чем Пашку. Может быть, только маму чуточку больше.

– Вот, – я лезу в рюкзак за бутербродом и протягиваю его Санте, будто бы тот рядом. – Это тебе.

Я потом подбегаю к старику и протягиваю ему ещё раз, теперь уже по-настоящему.

– Что это? – спрашивает он, будто бы не знает.

Хотя мой бутерброд, конечно, выглядит странно – батон расплющился, а масло размазалось по пакету.

– Бутер! – с гордостью заявляю я, потому что мне всё-таки удалось сохранить его в целости. – Я несла его специально для тебя! Он очень вкусный, попробуй!

И мой желудок в подтверждение издает протяжный громкий рык. Но я ещё успею к обеду в Центре.

– Ступай домой, Лисичка, – смотрит мне прямо в глаза Санта, а потом поспешно устремляется к своему жилищу и сразу же запирает за собой дверь.

А я всё стою, как стояла, и продолжаю улыбаться. Как будто чувствую, что сегодня за мной в Центр придёт мама.

6

Я постоянно ломаю голову и думаю, что же такое счастье, какое оно для меня? Наверно, оно для каждого из нас разное, своё собственное. У кого-то – большое и надёжное, у кого-то – сладкое, в вафельном стаканчике. А у другого, может быть, яркое и искрящееся, как взрывы фейерверка.

Я не знаю, какое оно у меня, но когда я его чувствую, внутри становится тепло-тепло, почти жарко. Даже если дома застывшие батареи. Даже если мы с мамой едим холодные слипшиеся макароны. Даже если за окном первый лёгкий морозчик, а я без штанов и без шапки, как сегодня. Ведь шапку я отдала Джульбабосу. А колготки надела грязные. Но когда пришла в школу, застирала и повесила на батарею в туалете ещё до начала первого урока, чтобы Мухин больше не называл меня заразной дебилкой.

Смотрю на доску, переписываю в свою тетрадь всё то, что изобразила на доске наша учительница, Анна Максимовна, и чувствую себя абсолютно счастливой. Тем более что сегодня к нам в Центр наконец-то должен прийти Пашка.

– Лиза! Лиза Вертеньева! – окликает меня учительница после уроков. – Задержись, пожалуйста, на минутку.

И я, прикрыв голые колени рюкзаком, бреду к её столу. Ведь заранее знаю, что она мне скажет. Точнее, спросит. Поэтому прячу глаза и, чтобы не было скучно, рассматриваю чёрные чёрточки на линолеуме. Они повсюду, и я перескакиваю с одной на другую: с большой – на маленькую, с крохотной – на огромную.

– Лиза, скажи… – аккуратно заглядывает мне в лицо Анна Максимовна, и я невольно скукоживаюсь. Сейчас спросит, сейчас… И вот: – А ты сегодня где ночевала?

Наверно, она уже увидела.

Теперь мне незачем прятать ноги.

Но как она не понимает, что это все пустое?

Что мне без разницы!

Мне совсем не холодно.

Я счастлива!

– Дома.

Кивает с кислым выражением лица, как будто мне очень срочно посочувствовать нужно.

Зря она это всё.

Дома мне было хорошо и спокойно.

– Октябрь на улице… – качает головой. – Лиза! Ты же взрослая девочка!

Вы тоже взрослая, Анна Максимовна!

Зачем вам в сто тысячный раз объяснять, что будильника у мамы нет, и я как всегда проспала. Потом опаздывала и, как назло, штаны куда-то запропастились… А остальные мои вещи остались в Центре. Неужели вы сами этого не понимаете?

– Мои колготки на батарее, – выдавливаю из себя я.

– А что они там делают?

– Я их застирала, – поднимаю на неё глаза, но сразу же отвожу в сторону.

– Ты… Ты описалась? – произносит она так, как будто я и в самом деле дебилка.

И приспускает очки. И рассматривает меня ещё внимательнее.

– Нет! – вскрикиваю я и собираюсь бежать. Мне так стыдно! Стыдно, хоть я этого и не делала!

Но Анна Максимовна успевает схватить меня за руку:

– Ладно, хорошо. Не важно, что там с твоими колготками. Тебя сегодня кто заберет?

Ведь теперь меня обязательно кто-то должен забирать. Она же увидела меня с Сантой, и ей это не понравилось! И, конечно же, сообщила в Центр. Там мне долго объясняли, что с такими, как Санта, не стоит общаться. Но я так и не поняла почему – только потому, что он одинок и у него никого нет? Потому что у него совсем-совсем нет денег? Глупость какая-то несусветная! Это с ними со всеми не стоит общаться!

Не стоит…

Но я всё-таки отвечаю:

– Алёна. То есть… Алёна Вячеславовна.

– Алёна Вячеславовна – это прекрасно.

А мама?

Мама – разве не прекрасно?

Для них. Для них, для всех! Для всех, кто страшнее могилы!

Нет, не прекрасно…

Алёна, конечно, тоже хорошая: она добрая, смешная, молодая совсем и очень красивая. У неё даже есть жених, и это не Стасин брат Арчебальд, а высокий смешной студент техникума. И зовут его так же, как моего Пашку. Удачное совпадение, не правда ли? Но разве Алёна хоть на столечко, хоть на чуточку, хоть на граммуличку может быть лучше мамы? Может?

К тому же, она просто воспитательница в нашем Центре…

7

– Не пойду! Не пойду! – изо всех сил я упираюсь ладонями в стенку рядом с дверью. – Я не хочу туда! Не хочу!

Но Алёне удаётся выпихнуть меня наружу.

– Лизочка, солнышко, ты должна. Ты обязана ходить в школу! Иначе тебе придётся всю жизнь мести асфальт или мыть туалеты.

– Ну и что! Ну и что! – почти плачу я. – Не вижу в этом ничего плохого! Тётя Люба же моет! А сторож дядя Коля метёт!

– Ты не представляешь, как им тяжело.

– А вы не представляете, как мне тяжело! – скулю я, потому что внутри меня всё скулит. Завывает, будто ветер в коридорные щели. Даже сердце сжалось и поскрипывает.

Ах, если бы тут был Пашка! Он бы меня понял. Он бы встал на мою сторону. Но его нет, он с мамой. А я здесь. И меня никто не понимает.

Ещё и голос воспитательницы младшей группы гремит за спиной:

– И чего ты с ней церемонишься? Схватила за руку и повела!

И Алёна берёт меня за руку.

– Я не хочу! Я хочу домой, – всхлипываю я. – К маме!

И на мгновение воцаряется жуткая тишина, как будто все умерли. Как будто всех поглотила могила.

– Ты разве не знаешь, где сейчас твоя мама?

И я вспоминаю, как вчера её увозила скорая. И как инспектор Прибытко опять давал соседке бабе Нюре какие-то бумаги. А потом вёл меня за руку в Центр, где все охали и вздыхали, потому что за несколько часов до этого мама «трезвая, как стёклышко» забрала меня домой. И они сами нас отпустили.

Я мысленно скукоживаюсь и вспоминаю, какая рука у инспектора Прибытко – холодная и тяжёлая, как камень. Да и лицо у него, как камень – такое же серое и в выбоинах. А у Алёны и рука нежная, тёплая, и лицо красиво – светлое, чистое, с тёмно-бордовой помадой.

Я вздыхаю и послушно волокусь за Алёной…

– Ну, что у тебя там случилось? Почему ты сначала не хотела идти в школу? – спрашивает Алёна, когда мы остаёмся одни.

Сонечка давным-давно в школе – её школа ближе к нашему Центру, – а Канюша уже летит стрелой к воротам Белой Скалы, как только та показывается на горизонте. В первых классах сегодня чаепитие, их посвящают в первоклассники, и Канюша рад такому событию.

Нас никто не услышит. Поэтому я прищуриваюсь и произношу так, будто бы это правда:

– Да ничего. Я просто описалась.

– Как? – охает Алёна и выпускает мою руку.

А потом останавливается. Но сразу же догоняет и садится передо мной на корточки.

– Ох, Лизочек, – шепчет она, теребя мои пальцы. – Бывает, бывает. Всё бывает. Никто ни от чего не застрахован. Всякое случается. Я однажды тоже… Тоже, как ты… Правда, в садике. Но в старшей группе! И идти потом не хотелось… – бормочет она, уводя глаза. И становится такой жалкой и маленькой.

Нет, никак не удаётся представить Алёну в мокрых колготках!

А она продолжает:

– Они, наверно, смеялись… Смеялись? Твои одноклассники, – И встаёт, не дожидаясь ответа. – Они просто глупые. Глупые! Они не понимают. Ни-че-го не понимают!

– Да нет. Они вроде нормальные.

– Да?

– Угу, – слегка улыбаюсь я, пока ковыряю носком ботинка прилипший к асфальту осиновый прелый листок. – Но ты… Ты очень хорошая.

– Я?

– Угу. Иди! Я сама дойду.

– Всё хорошо? – распрямляется она.

– Да.

– Точно?

– Точно.

– Ладно, – кивает Алёна и делает шаг назад. – Ты умница.

А потом машет и пятится.

И я машу. Долго машу, не двигаясь с места. Мне нравится, как Алёна улыбается. Я хотела бы научиться улыбаться так же, но, сколько бы ни старалась скопировать её улыбку, ничего не получается. И представить Алёну в мокрых колготках – тоже не получается.

А когда она превращается с серую крохотную точку, а потом и вовсе скрывается за поворотом, я, ни на миг не задумавшись, разворачиваюсь и со всех ног бегу прочь от школы – к Санте.

– Она меня поглотила! Белая Скала! – выпаливаю я, как только оказываюсь во дворе старика. Мне хочется рассказать ему всё, но сначала заплыв.

Избавившись от портфеля, я в два прыжка взбираюсь на груду досок и прямо с неё прыгаю в каноэ.

– Я до маяка и обратно! – предупреждаю Санту, пока он отвинчивает кран.

Хватаю вёсла, отталкиваюсь ими и вот уже плыву.

Каноэ красиво скользит по воде, а я упираюсь ногами в дно и всё гребу и гребу, пока не добираюсь до больших камней. А там поворачиваю к северу, в противоположную сторону от Белой Скалы. Каноэ длинное и неходкое, но я отлично держу его на плаву.

– Скоро зима, Лисичка, – хрипит старик где-то позади меня. – Ещё два-три дня, и вентиль примёрзнет окончательно. Так что это твоя последняя кругосветка в этом году.

– Отлично! – кричу я. Маяк подскажет слова, которые точно отразят мои чувства. И до весны я буду спокойна.

В тумане я вижу сизый, пропахший сыростью лес, и отвесный песчаный берег. Они повздорили и теперь делают вид, что живут обособленно друг от друга. Но стоит мне только свернуть к маяку, как лес будто бы приближается к берегу. А берег будто бы обнимает лес.

– Хэй! – кричу вместо приветствия и продолжаю усиленно работать вёслами.

Ещё немного, ещё пару рывков…

– Не нравится мне всё это, – ворчит Санта и вырастает впереди каноэ точно маяк.

– Хэй! – снова здороваюсь я. – Я доплыла.

– Ну, а раз доплыла – вываливай.

Он садится прямо на нос каноэ и смотрит так пристально, что мне кажется, будто он, и вправду, маяк. Подаёт мне сигнал – ты здесь, в безопасности.

И я вываливаю. Всё-всё. Выговариваюсь, и мне становится даже легче, как будто ничего вовсе и не было.

– Они правы, Лисичка, – смеётся старик. Кхар-кхар-кхар-кхар! – Было б лучше, если б ты забыла сюда дорогу.

– Но как я могу забыть дорогу, если хожу по ней к Белой Скале?

– Ты могла бы пойти в обход.

– Но я всё равно вижу твой двор из окон!

– Смотри на учительницу, думай о математике.

И я пытаюсь ухватиться за новую мысль:

– А Джульбабос?

– Ты встретишь его, где угодно. Он бегает по всему городу.

И я вздыхаю:

– Нет, ну как же тогда ты? Без меня.

– Я без тебя? – эхом повторяет старик и тоже вздыхает. Пожалуй, даже громче, чем я. – Ну-ка дай-ка сюда ещё раз твою карточку.

И я снова лезу в рюкзак и протягиваю старику фотографию своей бабушки.

– Интеллигенция, – хмурится Санта. И молчит. Долго-долго. А я наблюдаю, как водит большим пальцем по её лицу. Он делает это как-то особенно, будто бы с нежностью, как это делаю я. А потом вдруг улыбается: – Красивая.

– Ага.

– Ты на неё похожа.

– Ага! – счастливо подтверждаю я.

И он тихонько ухмыляется:

– А я всю голову сломал, кого ты мне напоминаешь…

8

Наш Центр расположен в другом конце города – надо идти через парк. И сегодня из Белый Скалы мы выходим втроём: я, Канюша и Алёна. Алёна теперь заходит за нами прямо в классы. Ей крепко влетело, что я прогуляла уроки. И мне тоже влетело. Но мне за дело, а ей – так…

В парке сыро и пахнет плесенью. Я загребаю носком кроссовка мокрые листья, а они не шуршат – они уже умирают.

Нам ещё нужно забрать Сонечку из первой школы, поэтому Алёна нас поторапливает. Но Канюша не может идти быстро, Кашюша на физре натёр ногу. Он всегда натирает ноги, когда ему не домой, а в Центр: то левую, то правую, то сразу обе. Но сегодня только левую – левую пятку.

А я смотрю на Канюшу искоса, и мне отчаянно хочется, чтобы мои пятки были такими же хитрыми. И не потому, что я не хочу идти в Центр – там, правда, здорово! – а потому что люблю осенний парк. А ещё потому, что хотела бы повернуть назад, ко двору Санты – мы не виделись уже несколько дней! Но мне жалко Алёну. К тому же, я не могу уговорить свои пятки заболеть. Они у меня, видно, натренированные.

Сонечка летит с порожков первой школы с распростёртыми объятиями. Я знаю, она рада, что сегодня дежурит Алёна, а не Тамара Васильевна или Наталья Сергеевна.

Тамара Васильевна тоже хорошая, но она не такая молодая, как Алёна, и потому разговаривает с нами только о важном, никогда не обнимает, и от неё всегда пахнет варёной свёклой. Наверно, как раз поэтому она нас и не обнимает.

Но мне Тамара Васильевна всё равно нравится. И Наталья Сергеевна нравится. Потому что она всегда-всегда улыбается, пусть и вечно смотрит в свою эту книгу.

И Сонечка тоже нравится.

Сонечка – необычная девочка.

На её лице есть огромный шрам, похожий на молнию, пришитую к коже намертво. Он выпуклый, слегка изогнутый и страшный: пересекает лоб, соединяется с бровью и немного касается переносицы.

Канюша каждый раз спрашивает Сонечку об одном и том же:

– А откуда у тебя шрам?

А Сонечка каждый раз сурово отвечает:

– Зашивали.

– Прям нитками? – удивляется Канюша и морщится.

– Прям нитками! – подтверждает Сонечка и выпучивает глазищи для устрашения.

– А как так получилось?

И тогда Сонечка ещё и щёки надувает, как Канюша.

– Это Коля Рыжий. Он к маме в гости приходил, а мы с Маринкой слишком громко смеялись, и вот…

– Что-о? – спрашиваем в два голоса я и Канюша, будто впервые слышим эту историю.

– Кинул в нас крышкой от сковородки и попал в меня, – тычет пальцем в свой лоб Сонечка.

Я бы, наверно, умерла от страха, если бы этот самый Коля Рыжий даже на пять минут заглянул к нам в гости. У него рыжая борода, рыжая причёска и рыжие волосы на груди, торчащие кудряшками из-под полосатой майки. Нет, я его не видела, но очень хорошо себе представляю.

А Сонечка смелая! Сонечка вообще в Центре самая-самая отчаянная! Отчаянней Стаси.

Когда Сонечку спрашивают, кем она будет, когда вырастет, та сразу вытягивается в струнку, перестаёт сутулиться и, гордо задрав подбородок, заявляет:

– Конечно, Учительницей!

Она говорит это так, как будто слово «учительница» написано у неё в голове с заглавной буквы.

Как будто других профессий и вовсе не существует!

Как будто быть учителем – всё равно, что президентом!

Это она так потому, что её мама когда-то тоже работала учителем в школе, как и моя. У Сонечки даже есть фотография с обгрызенным уголком, на которой Ольга Ивановна – так зовут Сонечкину маму – стоит у исписанной мелом доски с одним красным тюльпаном. А рядом глупо улыбается какая-то смешная тётенька в очках. У ног Ольги Ивановны стоит железное ведро со странной надписью «каб. 49», а из-за спины виднеется кусочек половой тряпки, которую она держит свободной рукой.

– Просто она была настоящей Учительницей! – вскрикивает Сонечка и отнимает у меня фотографию. – И не боялась ни-ка-ких трудностей! Даже полы в кабинете… и в коридоре, и на этаже, и во всей школе… мыла сама! А уж если в её классе была такая несчастная девочка, как я, то она её любила больше остальных и ни-ког-да при всех не стыдила за грязные уши или немытую шею, как это делает наша Ирина Михайловна. Вот поэтому я буду Учительницей! Настоящей Учительницей! А не такой вот, как Ирина Михайловна.

А быть учителем, любым, пусть даже, как Ирина Михайловна или наша Анна Максимовна, мне кажется, настоящий подвиг. Приходить и валиться на кровать замертво, а потом выть, потому что болит голова. Уж я-то не понаслышке знаю, что в этой работе нет ничего хорошего.

Ах, бедная-бедная наша Анна Максимовна! Она просто устала – вот и подумала, что я описалась.

Нет! Я никогда не буду учителем! Я не хочу зазря думать так же, как она…

– А ты кем станешь, когда вырастешь? – спрашиваю я Канюшу, пока Сонечка обнимается с Алёной.

– Я буду лётчиком, – твердо, ни на минуту не замешкавшись, заявляет Канюша.

– Почему лётчиком? – спрашиваю я.

Мне, правда, интересно. Мне вообще интересен этот мальчишка. Вредный и при этом, весь такой беленький: и лицо, и волосы, и глаза бледно-бледно голубые, почти прозрачные. И зовут его по-настоящему очень красиво – Богдан. Богом данный, поэтому весь такой светлый. Но на Канюшу он охотнее отзывается.

– Летать буду, – отвечает Канюша.

– Зачем?

Мне всё-таки хочется докопаться до сути.

– Чтобы быть сильнее всех.

– А почему тогда не боксёром? – спрашиваю я.

– Потому! – отрезает Канюша и пристально смотрит куда-то в тугое осеннее небо. Но потом всё-таки спускается на землю: – Ну как тебе объяснить? Лётчик сильнее боксёра. Лётчик над всеми.

– А ты хочешь быть над всеми?

– Я хочу быть военным. Как брат Стаси. Но не каким-то там танкистом или подводником, а лётчиком! На истребителе меня никто никогда не догонит, – уверенно заявляет Канюша, – ни Тамара Васильевна, ни полиция, ни инспектор Прибытко. А ещё… А ещё я хочу всех защищать.

– От чего?

– От всего, – насупившись, смотрит на меня Канюша. – С высоты любую опасность видно: кого бьют ногами, у кого деньги отнимают, кто плачет, а кто болеет…

И я представляю, как Канюша в очках и специальной форме лётчика-истребителя пролетает над нашим Центром, отдаёт честь и мчит дальше, оставляя в синем небе белый след. Совсем скоро он доберётся до дома и спасёт свою маму, ведь её уже давно пора спасать – у неё истекает тот самый «испытательный срок», которым любит пугать Канюшу инспектор Прибытко.

И я вздыхаю.

Вот бы Канюше стать лётчиком-истребителем прямо сейчас!