Читать книгу "Мы все не из картона"

12

– А это кто? – спрашиваю я, пока Алёна мажет меня зелёнкой. – Ой!

Мне не больно, но я дёргаюсь и ойкаю.

– Где?

– Ай! Вот, – показываю я на фотографию за стеклом серванта.

Сервант у Алёны белый, высокий, с узорами на стекле. И обои в комнате белые и с узорами.

– Это мой папа.

– Красивый. Ой! А это?

– Где? – крутит головой Алёна.

И я только сейчас понимаю, на кого похожа Алёна. На сову! Маленькую, всклокоченную, с широкими щёчками. И бордовой помадой.

– Там, – улыбаюсь я и киваю на большую картину на стене.

Она висит прямо над диваном. В у-узенькой раме бо-ольшая картина.

– Не узнаешь? – смеётся Алёна.

– Не-а, – вру я.

Но я, конечно же, узнаю – там она и её Паша. Нарисованные карандашом. Нарисованы, конечно, получше, чем я нарисовала их на картоне. Но мои Алёна и Паша намного счастливее!

– Это мы, – произносит Алёна, будто бы застеснявшись. И косится на Пашу, который играет с Канюшей в какую-то игру на компьютере. Канюша хитрый, он с порога разглядел компьютер.

– Это вы? – будто бы удивляюсь я.

– Да. Не похожи?

– Нет, – твёрдо заявляю я. А потом смеюсь. Смеюсь, как сумасшедшая. – Ай! Ой!

С зелёнкой покончено, и мы садимся за стол.

Паша достает из маленького холодильника за дверью сыр и шоколадное масло. И пока он делает бутерброды, я не свожу с него глаз. Смотрю, как он ловко орудует худыми длинными пальцами, как между делом улыбается Алёне, и отчаянно хочу, чтобы мой Пашка, когда вырастет, был таким же заботливым и весёлым.

Алёна разливает по чашкам чай, и я замечаю, что чашки у них, как у Олиной бабушки – красивые, с изогнутыми ручками. Но только не в горошек, а в маленький синий цветочек. Такие миленькие!

– А это что? – спрашивает Канюша, не прекращая болтать ногами под столом.

Я не вижу, но знаю это – он ёрзает на стуле и легонько покачивается.

Я шепчу ему:

– Ты в гостях. Веди себя прилично.

И Канюша перестаёт. Но на секундочку. Наверно, чтобы только спросить.

– Это для чего?

– Это для чайных пакетиков, – улыбается Алёна.

А Паша берёт один пакетик, перекладывает его в смешную фигурку в виде лимона с углублением и говорит:

– Вот так.

Тогда Канюша тянется за своим и тоже кладёт его прямо в «лимон». Пакетик плюхается, и мелкие брызги летят в разные стороны по столу.

Я толкаю Канюшу локтем, чтобы делал всё аккуратнее, но Паша смеётся и отправляет в такой же полёт пакетик Алёны.

– А теперь ты, – смотрит он на меня.

Но я не решаюсь. Это ведь не правильно – свинячить за столом. Тамара Васильевна бы потом год ругалась.

– Давай, давай! – настаивает он. – Три секунды вытереть влажной тряпкой.

А после вкусного чаепития мы возвращаемся в Центр. Алёна просит нас быть могилой и не выдавать страшную тайну о том, где мы сегодня побывали. И мы повторяем за ней:

– Мы просто гуляли. Мы просто гуляли.

А потом вдруг вспоминаем про Сонечку…

Когда мы подбегаем к дверям первой школы, Алёна сразу же спрашивает какую-то тетёньку про Сонечку, и выясняется, что ту уже забрали. Алёна всхлипывает, и мы бежим дальше, в Центр. Всю дорогу Канюша ноет, но я постоянно его одёргиваю. Неужели он не понимает, что Алёне сейчас влетит?

Алёна забыла свой телефон в Центре, а Тамара Васильевна наверняка ей тысячу раз звонила. А если Тамара Васильевна рассердилась …

13

– И что ты нам устроила?! – злится Тамара Васильевна, расхаживая взад-вперёд между кроватями. – Что за выходки? Тебе же ясно объяснили, что ходить к этому бом… прости Господи!… челдону не следует! Её из одной дыры вытаскивают, она в другую лезет! – А потом останавливается возле моей постели и отгибает уголок одеяла: – Ты меня слышишь?

– Угу.

Я её слышу, хоть и скулю тихонько под одеялом.

Мне больно. Подбородок и коленки давно не болят. У меня болит всё внутри. За Алёну. Алёна совсем-совсем ни в чём не виновата! Она очень хорошая. Но меня даже никто не слушает.

– Ты хоть понимаешь, чем это может закончиться?

Я хочу спросить «чем», но вместо этого снова мычу:

– Угу.

– Бог его знает, что с тобой сделает! И закопает! И не найдут! – продолжает злиться Тамара Васильевна. И свёклой от неё сегодня почему-то не пахнет. А пахнет чем-то другим, совсем неприятным. – И эта недоросль ей ещё потакает!

Она всегда называет Алёну «недоросль», когда той светит выговор ни за что.

И я скукоживаюсь сильнее.

Но потом вдруг вздрагиваю оттого, что запоздало понимаю – она ещё и про Санту!

– Он мой дедушка! – вскрикиваю я и, дёрнув пятками, сбрасываю с себя одеяло.

Вскакиваю и хочу убежать. Куда-нибудь далеко-далеко: к лампакам, Джульбабосу или даже к Арчебальду на Байконур. Но Тамара Васильевна хватает меня подмышки.

– Вот заберут тебя в детдом…

И я разом теряю все силы.

Я плачу. Плачу так долго, что становится трудно моргать. Я уже почти не могу разглядеть Санту, которого я только что нарисовала на кусочке картона. Мне нужно его вырезать, но пальцы совсем не слушаются. От моих слёз его пиджак становится серым и мягоньким. А шапочка уплывает с седой головы.

Но я его всё равно вырезаю. Короткими махами ножниц. Почти беззвучно глотая слёзы.

А сама краем уха слушаю:

– … через несколько недель год! Год! Все немыслимые сроки вышли… – долетают из-за двери обрывки фраз Тамары Васильевны, – …там всё запущенно… Мамаша не просыхает! Давно пора лишать её родительских прав… В детдом… Да у неё никого нет. Мать сама так говорила… Если матери плевать… В детдом!

И я съёживаюсь.

– Всё будет хорошо, – успокаивает меня Алёна и заводит мокрые от слёз волосы, мне за ухо. Она тоже слушает. И слышит. И, может быть, даже плачет…

Я зажмуриваюсь и отчаянно хочу, чтоб она не плакала. Даже из-за того, кто съедает её бутерброды. Даже из-за выговора Тамары Васильевны. А из-за меня в особенности! И достаю из кармана печенье – то, которое сначала хотела отдать Санте.

Но вдруг скрипит дверь, и мы оборачиваемся – это инспектор Прибытко. А если пришёл и он, то всё…

Кладу в Алёнину ладонь печенье и прячу Санту в карман, поближе к сердцу.

– Ну как дела, солдат? – бросает инспектор, почти не глядя, и, не дожидаясь ответа, проходит в кабинет, в котором собрались все.

Из распахнутой на миг двери вырывается:

– …статус «без попечения». Хватит держать её тут!

И я прижимаюсь к Алёне. А та без улыбки хрустит печеньем.

А вечером в Центр приходит Пашка. Нет, не Алёнин, а мой Пашка. Мой Пашка! Такой красивый, такой высокий! И я от радости не знаю, что сказать и что мне делать. Поэтому тихонечко сижу на стуле и жду, когда он сам ко мне подсядет.

И он садится.

– Са-а-ты, а-а-я хы-ха, – говорит и тут же поворачивается ко мне боком. Отчего я успеваю за него испугаться: сейчас он покажет мне шишку где-то на теле. Ой, неужели он так сильно ударился?

Но он достает из кармана штанов обычную шишку. Нет, не совсем обычную – большую с тысячью мелких чешуек. Такую пахучую, такую шершавую. Но обычную! С дерева.

И я улыбаюсь:

– Красивая!

– А-а-ы-вая, – соглашается он и тоже улыбается. А потом шепчет: – Ы ты а-а-ы-вая.

И целует меня в щёку, пока Наталья Сергеевна отвернулась.

Ой, мамочки! У меня даже голова слегка кружится, и рот разъезжается в разные стороны. Я поднимаю руку и хочу остановить уголки губ, чтобы они не уползли куда-нибудь далеко. А заодно растираю щёку. Потому что мне кажется, что она горит теперь ярким пламенем. Его же срочно надо сбить! Ведь мне не хочется, чтобы кто-то прознал, что между нами какая-то магия.

14

Я просыпаюсь, встаю и по привычке бреду к окну. Но на полпути замираю. А потом, осознав, срываюсь с места, живо прилипаю к стеклу носом и лбом и смотрю, не моргая, на улицу.

Вокруг всё белым-бело. Как в сказке. Надо же! Наконец-то выпало много-много пушистого снега! На прогулке сегодня станем лепить снеговика, бросаться снежками и делать снежного ангела… Хорошо, что я пока ещё тут. Мы с Пашкой построим огроменную крепость!

Как жаль, что это наша первая и последняя зима…

Но я стараюсь не думать о том, что совсем скоро больше его никогда не увижу, где окажусь и с кем потом буду дружить. Я наматываю Пашке на шею шарф и застёгиваю верхнюю пуговицу его пальто. А потом варежки. Они у него на резинке, и я вытягиваю их из рукавов. Резинка смешно тренькает, и варежка летит сначала вниз, а потом подпрыгивает вверх.

Мы с Пашкой смеёмся. Смеёмся так громко, что даже Наталья Сергеевна начинает ворчать. Мы не даём дочитать ей главу, а она собиралась закончить чтение до прогулки. Но остановиться невозможно.

Тем более Пашка говорит мне на ухо громким шёпотом:

– Ы-ом! А-у-а-эм эк!

И я снова смеюсь, потому что это же смешно, то, что он предлагает – скорее идти, пока Наталья Сергеевна не видит, чтобы покушать снег.

Я никогда не пробовала снег. Вот правда! Ни-ког-да. Даже не представляю, какого он вкуса. Но Пашка так аппетитно слизывает его с веток кустарника, что я тоже решаюсь.

Всё когда-то бывает в первый раз!

А потом мы просто задираем головы вверх, высовываем языки и ловим снежинки ртами – кто больше. Но Пашка умеет считать только до десяти. И тогда я считаю за него и за себя.

– Тринадцать, двадцать четыре. Четырнадцать, двадцать пять. Пятнадцать, двадцать шесть… – Я знаю, что Пашка не успевает ловить снежинки так же быстро, как я, поэтому время от времени жульничаю. В его пользу. – Шестнадцать, двадцать восемь. Семнадцать, тридцать один…

И одним глазом наблюдаю за тем, как он улыбается.

И делаюсь такой счастливой!

– Паш, ты победил! – А потом смеюсь, как сумасшедшая. – Ты мега-супер-пупер-гигабайтер по поеданию снежинок!

– А ы а-ы-вая!

А потом мы строим из снега крепость. Все. Канюша, Соня, Мика, Стася, я, Пашка и даже Наталья Сергеевна. Крепость получается бо-ольшущая, в несколько ярусов, с окошками и балконами.

Я достаю нас, картонных, из кармана и расселяю в этой крепости. Так ведь интереснее играть, когда мы сами её жители. Мы будем ходить друг к другу в гости, устроим бал и чаепитие на балконе. Мы построим рядом гараж для Канюшиного самолёта и магазин, чтобы купить для пира оранжевые фрукты в красных сеточках.

Но поиграть не успеваю – меня окликает Тамара Васильевна.

– Лиза Вертеньева, иди сюда! И побыстрее!

И у меня внутри всё сжимается.

Я оборачиваюсь на Пашку, предчувствуя что-то, сама не знаю что. И так хочется верить, что за мной пришла мама.

Но это не мама.

В кабинете Тамары Васильевны сидит какая-то женщина. Сначала я вижу её со спины – она полная, в сером пальто и белой, как сегодняшний снег, мягонькой шали – и даже не понимаю, зачем меня вдруг позвали.

Но когда она оборачивается…

– Бабушка! – из меня как-то само вырывается.

И я кидаюсь навстречу.

– Деточка!

И растворяюсь в её объятиях.

Они тёплые, в меру крепкие. Ровно такие, как я и мечтала. И слёзы отчего-то сами катятся-катятся-катятся… И перемешиваются с бабушкиными слезами.

А потом я её разглядываю. Долго-долго. Хоть и узнала сразу, теперь хочется убедиться, что всё то, что было на фото, реально. Нос, щёки, губы, глаза, брови, родинка на виске, морщинистый лоб и волосы…

Бабушка! Дорогая, милая, бабушка! Неужели всё это взаправду?

Бабушка меня обо всём расспрашивает, и я рассказываю ей, как жила без неё. Как думала о ней. Как улыбалась ей. Как мечтала однажды встретить.

И она мне всё-всё рассказывает. Как сюда приехала, как узнала обо мне и маме, как её саму нашёл её одноклассник по маленькой старой фотографии. Вот только откуда она у него – непонятно?

Приходит инспектор Прибытко, и бабушке на полчасика становится некогда. Они всё подписывают и подписывают какие-то бумаги. А у меня всё кружится-кружится-кружится, вертится-вертится-вертится. И я отпрашиваюсь ненадолго, в группу, потому что за Пашкой уже пришла мама.

Сейчас он уйдёт, и мы с ним больше никогда и нигде не встретимся.

Это так грустно.

– Паш, – я беру его за руку и сильней, чем обычно, сжимаю пальцы. – Ну, пока, Паш? – как будто бы даже спрашиваю.

А он, кажется, ничего не понимает – не понимает, что мы больше не увидимся. И мычит это, своё:

– Ы а-ы-вая.

Заставляет меня улыбнуться. И я улыбаюсь.

Нет, между нами точно какая-то магия!

А потом, когда Пашку мама уводит, и дверь за ними тихонько хлопает, я разуваюсь, взбираюсь с ногами на подоконник и смотрю сквозь стекло на заснеженный город. Белый. Красивый. И вижу там крепость. И нас. Мы в ней все из картона. Как хорошо, что у меня всех так много! Пашка, Алёна, Сонечка, Стася, Канюша, Мика, мама… И вот теперь бабушка.