Читать книгу "Современные рассказы о любви. Адюльтер"

Когда Мхова выписали, Лишайников остался в одиночестве – и сам приходил к Фоме и Кувалде в бокс. Под предлогом того, что ему скучно, Лишайников скрывал, что просто боится находиться с Ужвалдой в своей палате один на один – мало ли что тот может выкинуть… Сергуня тоже регулярно приходил посидеть, сыграл с Кувалдой несколько раз, проиграл даже, и Кувалда к нему очень расположился. Но у Фомы Кувалде выиграть почти не удавалось, у поднаторевшего Лишайникова теперь тоже редко, а никто по-прежнему его не навещал. По-хорошему, Кувалда, как человек на вид дикий, мог бы вообще из больницы сбежать, не мучиться, но почему-то не делал этого. Часто он смотрел на медсестру Танечку так, что Галине Петровне приходилось сразу идти к Фоме за объяснениями, а Танечке прятаться в процедурном за стеклянным шкафом.

– Что-что? Бедного Кувалдометра взяли в больницу как раз в разгар его брачного периода, вот что, – как-то по секрету сообщил Галине Петровне Фома.

– А… Они такие. У них такое бывает… Тогда ясно. – И вскоре эта секретная информация стала известна всему персоналу. И теперь в бокс Фомы и Ужвалды не заходил из женщин уже почти никто.

Однажды лунной ночью под окно бокса пришли и сели негры. Выкатив урну на середину, один негр уселся на нее, поставил перед собой четыре барабана, из которых только два – нормальные барабаны, а остальные совсем уж барабанчики, особенно самый маленький. Поставил и, разбивая тишину, начал стучать по ним плоскими ладонями. Другой утыкал клумбу звонкими деревянными палочками с блестевшими под луной шариками на концах. Негр ударял молоточками на длинных ручках по шарикам, дребезжал по палочкам, широко открывал рот и закидывал голову.

Кувалда подскочил к окну и, выкатив глаза, прислонил их к стеклу.

– Тех-те-те-те-те-теххх… – негромко и тревожно неслось между инфекционным отделением и моргом. – Бы-ды-дымс, дымс, дымс, бы-ды-дымс…

Третий негр приплясывал босыми ногами по асфальту, нагибался, бил несколько раз по нему ладонями, хлопал себя по животу и заду – и снова приплясывал. Сначала шлепала по асфальту пятка, сразу за ней хлопала рука по среднему барабану, «ты-тох-х-х» – откликался большой барабан, семенила дробь по маленьким, будто тропический ливень по листьям пальм звенели палочки на клумбе.

– Кувалда, это кто – друзья твои пришли, да? – То, что происходило, просто потрясло Фому, но он старался говорить весьма равнодушно, чтобы Ужвалда чего не подумал.

Но Ужвалда молчал.

– Вом, бо-бо-бо-бо-а, – приглушенно пел тот, который плясал, – вом, бо-бо-бо-боа…

Барабанщик тоже ему подпевал, а тот, что звенел палочками, молчал и только зловеще улыбался – как виделось Фоме, который смотрел из засады, прячась за штору.

Кувалда, как загипнотизированный, не отрывал от негров глаз. Тонкие кривые ноги пляшущего колыхались в очень широких раструбах длинных трусов, теперь и он тоже улыбался, и тоже зловеще, в этом не было уже никакого сомнения.

– Кувалдометр, дурак, ты достал уже молчать! Это твои друзья? Или кто это? Откуда их принесло?

Но Кувалда даже не оборачивался на Фому, но было видно, что его колени дрожат мелкой дрожью.

Звонкая сухая груша размером с хороший кабачок появилась в руках танцора, он затряс ею, мелко-мелко запрыгал.

«Шаманы Вуду! – понял вдруг Фома. – Надо спасать брата по разуму!»

Ужвалда уже весь распластался по окну, часто дышал и бился грудью о стекло, как орел саванны. Фома выскочил из своей засады, включил в боксе свет. Отгоняя колдовство, сложил из пальцев на каждой руке по fuck-у и грозно показал их шаманам. Он надеялся, что шаманы первыми выбьют стекло, и был готов к битве.

Но негры вдруг начали уходить. Скаля зубы, собрал свои палочки с клумбы один, взял барабаны под мышку другой, и даже солист остановился, последний раз встряхнул грушу, словно гречку на пол просыпал, почесал пятку и направился вслед за остальными колдунами по направлению к выходу из больничного комплекса. Они ничего не говорили, просто уходили, и все, лишь один колдун открыл рот и кровожадно засмеялся, Фома даже увидел, как блеснули в свете фонаря большие слюнявые зубы.

Ужвалда быстро забрался под одеяло и замер. Фома подскочил к нему и встряхнул хорошенько.

– Ты, партизанская морда, говорить будешь или нет?

– Чего говорить-то?

– Это кто сейчас ушли?

Ужвалда похлопал глазами, не успевшими привыкнуть к яркому свету лампочки. И честно посмотрел на Фому:

– Это мои однокурсники.

Фома развел руками.

– Ого-го… Так ты, оказывается, студент, да, Кувалда?

– Был… когда-то, – и вздохнул, ну совсем как Мхов вздохнул, точно так же трогательно.

– Был… Двоечник, что ли? Или «хвостист»? А на кого ж ты учился? Тоже, что ли, как они, – плясун, певец и игрец на народных инструментах?

Кувалда жмурился, как тигренок, махал лапками и жеманно поводил плечами, устремив взгляд куда-то под кровать. Фома быстро выключил свет, чтобы Кувалдочка не стеснялся, и это действительно помогло.

– Сегодня День независимости. В нашей стране, – тихо сказал Кувалда. – Мы теперь от всех независимые.

– И это правильно. А однокурсники тебя поздравлять пришли? Да?

– Нет. Просто чтобы я посмотрел. И все.

– На что посмотрел?

– Какие они независимые. А я, я…

– А ты что, не независимый, что ли?

– Нет, уже нет…

– Почему?

И Ужвалда, выпив минеральной воды и съев три банана, начал рассказывать историю своей семьи.

Бомж всемирного значения

Одна африканская республика, скажем, Берег Слюнявой Кости, а хотите, Берег Слоновой Челюсти, жила себе без забот. Народ о своем благе под жарким солнцем заботился сам, бананы росли везде, один лишь лист пальмы давал покой и тень целой семье, волны лазурного моря завершали комплекс удовольствий. Все было хорошо, республика имела даже свой военный флот – красивую белую яхту, на которой была установлена пушка. Завидев яхту у берега или на горизонте, каждый житель страны кланялся и приветливо махал ей – патриотизм был в этой республике на высоте. Президент и министры этой страны жили тихо и мирно, в свободное от войны и борьбы с трудностями время (а ни войны, ни трудностей в стране не было очень-очень давно) занимались тем, что торжественно, при большом скоплении рукоплещущего народа и последующих салютах в африканское небо, вручали друг другу медали и назначали новые должности. Которые, конечно же (и в это верили все), еще больше помогут процветанию независимой республики.

Однажды один из министров, находящийся как раз в чине адмирала военного флота, сшивший себе по этому поводу белый китель, щедро разукрашенный золотом и драгоценными камнями, был назначен своим правительством послом в Россию. Его жена Бенух и десять детей отправились, разумеется, с ним. Жена Бенух сразу в России прижилась, отдала детей в школу и кружки по интересам, а сама полюбила дамские журналы, которые стала выписывать себе на деньги посольства республики и личные средства посла в неограниченном количестве. Сам посол тоже любил жить широко, и вскоре пришлось продать шитый золотом адмиральский китель. Шли месяцы, выпускались журналы, Бенух тосковала и плохо одевалась, время от времени пытаясь, отменив занятия в кружках, продать детей куда-нибудь в рабство. Но посольские дети не пригодились ни в цирке, ни в ансамбле песни и пляски имени Локтева, ни в Сандуновских банях. Бенух била их по лбам кокосовым орехом и отправляла просить милостыню, на чем несколько детей смогли составить себе капитал и снять по отдельной квартире. Остальные так и жили при родителях, громко тосковали вместе с ними и просились домой, к теплым волнам лазурного моря и бесплатным бананам.

Однако поиздержавшимся послом заинтересовалась американская разведка, имеющая свой интерес на Берегу Слоновой Челюсти, интерес этот распространялся и на соседние государства. Ей нужен был свой президент независимой республики. И вот посол выкупает свой прекрасный адмиральский китель, Бенух снова хорошо выглядит, дети целы и невредимы, вернулись в семью даже бывшие барствующие отщепенцы. И теперь все снова ходят в бассейн, школу и кружки, а старшенький, по имени Ужвадло, – в университет. Вскоре, оставив студента в покое и общежитии, семья исчезает из России – и вот в республике Берег Слоновой Челюсти появляется новый президент. Страна мужает и крепнет, на флагмане военного флота появляется вторая грозная пушка, а на имя жены Президента все иллюстрированные дамские журналы мира высылают свои номера. Президент вручает медали кабинету министров, сын-студент получает машину «Форд» на праздник Дня Благодарения, слоночелюстной народ ликует.

Но вскоре с территории соседней страны границу тайно пересекает группа повстанцев, сеет смуту, подстрекает, по ночам топчет американский флаг и портрет Президента Республики, раздает темному населению обсидиановые ножи и динамитные шашки. И вот уже режим Кувалдина папы свергнут…

Два дня на боевой яхте заряжали пушку журналами Бенух и под ритуальное пение стреляли ими по крокодилам. Продажного президента выслали из страны вместе со всей семьей и объявили вне закона. И пока ничего не подозревающий Ужвалдо продолжал в России плохо учиться и предаваться разгулу и веселью, его семейство скиталось по миру. Вскоре за очередную несданную сессию студента Ужвадло отчислили из университета, он продал подарочную машину и продолжал жить безбедно. Но вскоре и деньги, и регистрация закончились. Он хотел умотать домой, но узнал, что ехать-то ему, члену семьи вне закона, и некуда, да и наши власти его, такого подозрительного, выпустить из страны не могли. И выслать не могли тоже, потому что, опять-таки, некуда, да и у нас прописывать его было совершенно не за что – абсолютно никакой ценности он не представлял.

От такого горя стал Ужвалда пьянствовать и жить подаянием.

«Я бомж мирового уровня, вот так-то!» – с горьким пафосом говорил он, рассказывал свою печальную историю и срывал или много аплодисментов, или денег, но чаще водки. Ему нравилось просить в метро, там было тепло, в вагонах все сидели, а он шел мимо всех, и шел так скорбно и в то же время достойно (гордый сын президента, все-таки!), что сострадание и сочувствие это вызывало всегда. Его теснили конкуренты, Ужвалде приходилось хитрить, но иногда собственная незавидная судьба представлялась ему до такой степени незавидной, что Ужвалдочка горько и крупно плакал.

Однажды, когда он снял с мелко-кудрявой головы шапку-ушанку и протянул ее за подаянием, а одна сердобольная старушка положила в шапку банан, Кувалдометр так всхлипнул и пустил такую искреннюю крокодиловую слезу умиления, что проходивший мимо буржуй немедленно решил ему помочь и нанял лакеем. Две недели стоял Кувалда в центральном офисе буржуинского бизнеса в самой настоящей ливрее, сытый, чистый, даже довольный. Ему улыбались девушки, он видел на лицах людей удивление и почтение, это льстило Кувалде, заставляло верить в себя и думать о том, как он потратит первую зарплату. Вот день зарплаты настал, главный босс вызвал его лично к себе – и каково же было разочарование Ужвалды, когда вместо денег один из помощников босса поставил перед ним мешок все тех же пресловутых бананов!

«Ешь, голубчик, ты ведь без них никуда, это ж твоя родная еда, родная, привычная, – сказал босс и похлопал Кувалду по плечу. – Никогда, братцы, не забуду, как он над бананом плакал…»

Вздохнул большой босс и погрузился в свои дела, а Ужвалду выперли из кабинета его помощники.

Снова расстроился Ужвалда, никак не ожидал он такого разочарования, бросил ливрею, вышел в парк и, роняя слезы с орех фундук размером, принялся есть бананы. А слезы все капали и капали в банановую кожуру, Кувалда протягивал бананы детям, но ели их только те, что пришли в парк без родителей. Ужвалда вспомнил о своих родителях и завыл в голос. Дети в испуге разбежались. Закутался Ужвалда в опустевший мешок и пошел куда глаза глядят. Раз попались ему братья-негры, но они были веселые и беззаботные, ехали резвиться в ночной клуб, два попались – но они были заняты своим промыслом и к бедам Кувалды остались безучастны. Но вдруг, нежданно-негаданно, появились те, у кого сын бывшего президента вызвал интерес. И пошли дела у Ужвалды очень хорошо, можно сказать, просто замечательно. Теперь и он в клубы отдыхать ездил, и он помогал нищим и обездоленным.

Новые друзья Кувалды, на которых Ужвалда работал статистом, проворачивали замечательные по своей простоте и гениальности аферы. Все в костюмах, при галстуках, они находили руководителя какого-нибудь российского банка или просто денежного предприятия, долго обрабатывали его, показывая, что им целиком и полностью можно доверять, что они надежны, а их дело прибыльно и имеет хорошую репутацию. А затем предлагали купить у них большую партию или золота, или африканских алмазов, или ливанского кедра. Когда обрабатываемый им полностью верил и уламывался, сообщники Кувалды, пользуясь, вероятно, своим необыкновенным обаянием, снимали комнату в каком-нибудь посольстве, где в торжественной обстановке от имени правительства, посольства и банка, с одной стороны, и от имени российской компании, с другой, подписывались бумаги. И вот сделка заключена, Ужвалда вносит шампанское, обстановка самая располагающая и душевно-доверительная, бизнесмен перечисляет деньги на счет банка. Время идет, русский предприниматель и его фирма ждет поставок оплаченного товара, в конце концов едет со своими бумагами, подтверждающими существование контракта, в посольство, где узнает, что сотрудников, эти бумаги подписавших, в посольстве нет и никогда не было, значащегося в контакте банка не существует, а ливанский кедр в той стране не растет. Деньги ушли неизвестно куда и теперь вряд ли вернутся.

А Ужвалда уже пьет и веселится, получив свой скромный процент от этого дела. Он лишь статист, его сотрудники, совершившие ту или иную сделку, уезжают из России, куда им надо, и вновь возвращаются, когда хотят, и только Ужвалда, маленький одинокий Ужвалда, ростом метр восемьдесят с лишним, сидит в чужой морозной стране. Никто ни разу не захотел вывезти его в родные жаркие страны, как Кувалда ни просился.

Подолгу жил Ужвалда в бедности, часто не было ему роли в каком-нибудь деле, где работали лишь посвященные, Ужвалде говорили, что его обязательно пригласят, когда надо будет. Пробовал в такие времена Ужвалда хоть в кордебалет наняться, поплясал с большим успехом пару-тройку вечеров в стриптизе, но затем был вызван на операцию, пропадал несколько дней, после чего его выгнали за прогулы и срывы концертов из всех танцевальных мест.

А потом поймали и арестовали всех его руководителей, и остался Кувалда безработным. Про него или забыли, или не придали ему значения, но, видно, напрасно бомжевал и скрывался он по подвалам – его никто не искал, никто им не интересовался. И когда вернулся Ужвалда, сын бывшего президента, в свой бывший университет, встретили его без былого почтения и с насмешками. Ужвалда знал теперь цену славе, поэтому разыскал нужных людей и стал использовать единственное, что у него осталось – ресурсы собственного тела. Он начал тренироваться на наркокурьера, три дня тренировался и уже собрался идти на первое задание. Но тут-то гепатит его и пробрал, и никуда Ужвалду ничего нести не пустили – самый же первый полисмен, увидев желтоглазого вялого монстра, от всей души заинтересовался бы им. Так Кувалде стало вдруг плохо, что работодатели сразу от него отказались, а сердобольные обитательницы общежития, куда Ужвалда приполз болеть и кормиться, подобрали его, вызвали «Скорую помощь», и та не медлила ни секунды.

… – Вот такая вот фигня, – вздохнув, сказал Кувалда, когда где-то на улице уже всходило солнце. – Чего буду делать, не знаю.

– Пить не будешь год, скорее всего. – Фома еще никогда не был так растроган. Он бы протянул Кувалдочке какой-нибудь фрукт или овощ, но совершенно ничего от гостинцев не осталось, как-то все оно за ночь улетучилось. Не осталось даже ни одной сигареты, вместе с едой пропала за разговором целая пачка.

– Вот. А эти, что приходили, – из моей страны студенты… С моей малой родины… Это они так меня ненавидеть ходят.

– Но ты же их прощаешь?

– Прощаю.

– Вот и правильно.

Нужно было проветрить палату, в которой было накурено и не открывались окна. Фома, хлопая сонными глазами, пошел в ванную, открыл самую горячую воду, повалил из душа пар, и Фома начал махать полотенцем и гнать этот пар в палату. Ужвалда ходил вдоль кроватей, пшикал одеколоном Фомы – и скоро запах сделался такой концентрации, что и Фоме и Кувалде пришлось выйти в коридор и сесть сиротливо на корточки в ожидании, что, может быть, через какое-то время все запахи улягутся и в их боксе можно будет жить. Тут-то они и побратались, обнялись, Кувалда снова чуть не расплакался, и они пошли в палату к Лишайникову будить его и отнимать продукты.

Есть птицы перестали

А Лариска уехала.

– Но я же на море хочу, ты ж это понимаешь? – сказала она Вике, когда до отъезда Лариски и ее туристических попутчиц осталось два дня. – Скоро твоего Фому выпишут, ты же не будешь скучать, правда? А я тебе оттуда обязательно позвоню или напишу.

Вика решила не скучать и пожелала Лариске счастливого пути. А путь самой Вики вновь лежал в Брысину больницу. Лечение Фомы не давало никаких результатов, Фоме не становилось ни лучше, ни хуже, анализы не показывали никаких сдвигов, а Анита Владимировна отказывалась давать какие-либо комментарии. Она и родителям Фомы ничего путного не говорила, лишь жаловалась, до чего он противный – его осматривают, как положено, чутко, внимательно, а он орехи грызет.

Вошь нужна была незамедлительно. Да и лето перевалило уже за свою середину, а Фома лишь смотрел на него из окна.

– Ой, неужели это Рафик?! – первое, что сказала Вика, когда вместе с Брысей заглянула за дверь, за которой бесновались Брысины питомцы. – Как оброс-то ты, Рафик Гусейнов, ну до чего кудрявенький! Давай поищем, может, у него опять вошки есть?

И Вика уже хотела броситься к сидящему на диване черненькому мальчику.

Но Брыся сказала:

– Это не Рафик Гусейнов, это Холухоев Заурбек. У него вошек нет, у него мобильный телефон есть.

– То есть как это не Рафик?

– Вот так, говорю же – не Рафик.

Вика не поверила и подошла к мальчику поближе. Это действительно был Заурбек, только очень похожий на Рафика. Он как принц посмотрел на Вику и отвернулся, задрав ножку на диванчик, и телефон в его руке, словно подтверждая статус владельца, заиграл «Боже, царя храни».

– Рафика мы уже выписали, вернее, туда, в районную больницу перевели, откуда его и доставили. А вот этого, который Холухоев Заурбек, к нам недавно положили. Больше нигде то заболевание, которое у него, не лечат, и вот привезли его на двух машинах вместе с кормом и постельным бельем. Такого редиской не подманишь, как нашего Рафика. Но вот по глазам его я вижу – чего-то ему не хватает…

– Не хватает?

– Да… Видишь – то и дело звонит или читает. А Рафик и читать не умел, и в школу не ходил.

– И, наверно, не будет, – вздохнула Вика. – Жалко маленького…

Но Фому Вике стало еще более жалко, когда она узнала, что на этот раз ни одного вшивого ребенка во всем отделении нет. Брыся даже специально у некоторых поискала, но так и не нашла. Позвонила в другое отделение, но у тех тоже педикулезных не оказалось. Вика даже заплакала – теперь почему-то она плакала очень часто. Ей стало за это стыдно, но Брыся пообещала Вике мгновенно дать сигнал, как только первый же вшивенький ребенок переступит порог их отделения.

Когда Фома отлучился из бокса по общественным делам, к нему приехали друзья и сразу стали заталкивать в форточку полосатый арбуз. Кувалда протягивал руки и ловил его, но арбуз никак не пролезал, потому что форточка до конца не открывалась, а арбуз был большой. Так получилось, что стекло выдавилось, осколки посыпались на Ужвалду, сразу подоспевший Сергуня замел их в совок, но столкновение на следующее утро с сестрой-хозяйкой имело катастрофические масштабы. Фома обещал заплатить, но почему-то именно этого Лидия Кузьминична хотела меньше всего. Стекло в форточку под руководством Фомы вставил тот же Сергуня, он делал это первый раз в жизни, но все получилось. Кувалда проникся к нему еще больше и даже проиграл Сергуне в карты вкусный мясной пирог – трофей от окончательно обобранного Лишайникова.

Арбуз больничной ночью ели все – и Ужвалда, и Галина Петровна, и Танечка, и Сергуня, и только Лишайников начал от него чесаться и остался сидеть вместе со всеми лишь из чувства дружелюбности. В эту ночь все играли в карты, Кувалда даже повизгивал от счастья.

А на следующее утро, именно тогда, когда уже было вставлено стекло, в бокс Фомы и Ужвалды пришел Витя Лишайников, гремя коробкой шахмат. Он отозвал Фому в ванную и прошептал, что больше никогда-никогда не станет играть с Ужвалдой на продукты, что он очень устал и хочет покоя, и что, может быть, шахматы отвлекут азартного негритянского юношу.

И Фома стал учить Кувалду шахматам. Кувалда, пустив тонкую слезу, рассказал Фоме, что вечерами его папа любил поигрывать в шахматы с министром лесных ресурсов их республики, дядей Мамождем, но было это давно, и Кувалде было тогда не до шахмат. С невероятным энтузиазмом Кувалдометр выучил шахматные правила, и смотреть первую шахматную партию между Фомой и Ужвалдой собралась публика – провозвестник Лишайников и Сергуня, а сестра Танечка, которая после арбуза перестала бояться безобидного Кувалду, обещала приходить время от времени и следить за ходом игры. Нужен был приз, но запас еды был только у Лишайникова, его Фома трогать постеснялся, поэтому он подумал и сказал:

– Ну что тут остается? Неизвестно, подвезут ли продукты сегодня, на ужин играть – это низко, мы не республика ШКИД, в конце концов, поэтому предлагаю: кто проиграет, тот пойдет прямо к Лидии Кузьминичне и попросит ее научить вязать мочалки. Есть другие варианты?

Их не было. Лишайников от души улыбнулся – он же не играл, а Ужвалда ахнул и прикрыл рот ладошкой. Лидия Кузьминична, эта сварливая сестра-хозяйка, посвящала свой досуг на работе тому, что занималась изготовлением вязаных мочалок. Она вязала их на спицах из искусственных веревок, которыми перевязывались коробки, поступающие в больницу. Мочалки у нее выходили мохнатые, щетинистые и грозные, из кармана у нее постоянно высовывалась какая-нибудь одна, иногда случайно выпадала. Ужвалда как-то такую мочаль обнаружил на полу, когда шел в процедурный кабинет, и долго сидел на корточках, смотрел на нее, даже потрогать боялся. Он признался потом Фоме, что принял мочалку за шкурку какого-то свирепого маленького животного, сбросившего ее на ковре их коридора.

И вот теперь ему грозило общение с Лидией Кузьминичной и ее мочалками. В случае, если он проиграет, конечно. Кувалда приказал солдатам своей черной армии не пощадить живота своего, попросил короля и королеву, от всей души попросил, встряхнулся и сделал, вслед за Фомой, свой первый ход. И на шестнадцатой минуте черные выиграли. Решительно и бесповоротно. Все посмотрели на Фому, потом на Ужвалду, потом опять на Фому. И бросились поздравлять победителя. А Фома решил, что Ужвалда обрел свою профессию. Но быстро об этом забыл, потому что впереди его ждали мочалки…

Лидия Кузьминична считала полотенца. Мочалка, нитки и спицы были спрятаны в надежном месте, и Фома, собравший всю свою любезность в кулак и знающий, что за ним наблюдают, долго и, казалось, напрасно объяснял, что ему очень скучно и хочется занять свое время каким-нибудь полезным рукоделием.

– Научите меня, пожалуйста, Лидия Кузьминична, я себе одну мочалочку свяжу, и это меня другим человеком сделает, вот увидите. Я на мир по-другому сразу засмотрю, честно-честно…

– Ой! – низким голосом сказала Лидия Кузьминична вдруг, и подсматривавшие Сергуня, Кувалда и Лишайников бросились по коридору врассыпную, решив, что Фоме настал конец. Но Лидия Кузьминична села в полотенца и растроганно продолжала: – Слушай… Это ж ты такой противный был, потому что у тебя любимого занятия не было, рукоделия для души… Да милый мой, да приходи, научу, конечно, на всю жизнь пригодится…

Она долго смотрела уходящему Фоме вслед, а Фоме было и неловко, и удивительно. Теперь даже вязание мочалок не смогло бы поколебать его веру в людей.

А на следующий день Фоме к обеду подали суп с мухой. Кувалда все никак не понимал, почему так долго и громко смеется его товарищ. Наконец Фома повернулся к нему, поднял палец кверху и сказал:

– Вот, Кувалда, вот она, правда жизни. Вот. Ты к ней всем лицом, а она к тебе…

– Ты, это…

– Что «это»? Ты знаешь, что случилось? Диалектика, сын мой, и ничего не попишешь…

– Чего? – Кувалда наворачивал свой суп быстро и благодарно.

– Посмотри: или я старею, или мудрею. – размахивая ложкой, разглагольствовал Фома.

– Почему?

– Странный вопрос. Ты видишь, да, что произошло? А я не погнался за скандальной известностью и вместо того, чтобы наорать на кого следует, попытаюсь сейчас докопаться до причины мушиного летального исхода, потому что человек как человек больше всего и проявляется в любви к меньшим братьям. Так?

– Так, – подтвердил Ужвалда, вылизывая тарелку из-под супа.

– Вот, – продолжил Фома. – А выводы самые неутешительные: по всей видимости, муха страшно комплексовала на тему неуверенности в себе, в результате чего в одной из критических ситуаций – в данном случае – в полете над кипящей кастрюлей – она полностью потеряла контроль и… И все – вилы. Контроль потеряла, понимаешь, Кувалда?

– Да.

– Комплексовала же она из-за невозможности реализовать мотивированное поведение – хотела есть, но боялась свариться, – говорил Фома и очень нравился самому себе как философ. – На базе чего у нее, вероятно, развился невроз, что и привело к известным последствиям. А еще возможно и то, что у нее были некоторые опасения, что она окажется неспособной реализовать важнейшие устремления – нажраться, или окажется несостоятельной при предъявлении ей тех или иных требований. То есть и яблочко съесть, и жопку не ободрать. Ты меня понимаешь?

– Конечно, – ответил Ужвалда, доедая свое «второе».

А Фома продолжал, глядя то в остывший суп, то в глупые глаза Ужвалды.

– Вот. Но скорее всего, она пыталась прогнозировать ситуацию, но недостаток информации не позволил ей все полноценно проанализировать, а в результате – неосознанное чувство тревоги, смешиваясь с надеждой на положительный исход, увеличило силу отрицательных эмоций. В общем, инфаркт она себе заработала исключительно из-за своей дурости. Все могло быть иначе, но ее мушиный мозг не допустил осознания информации, противоречащей представлению мухи о своей личности. Ее мне искренне жаль, но все равно, Ужвалда, в мире есть еще много прекрасного. Вот, а ты говоришь, мочалки вязать…

– Давай, я твой суп съем, – предложил Ужвалда, вклиниваясь в поток сознания Фомы.

– Этот, с мухой?

– Ага.

– Ты что, Кувалда, хочешь, чтобы я подумал, что ты дикий?

– Почему это? – спросил Кувалда, обрадованный, что разговор перешел на реальную почву. И тут же подтянул тарелку Фомы к себе.

– Есть насекомых – это низко. Ну, не то что низко. Не питательно, что ли… – сказал Фома и задумался. Он вспомнил, как сам хотел поймать и съесть комара.

– Питательно. Мясо, – сказал Ужвалда, профессионально вытаскивая из тарелки муху двумя пальцами.

– Ну она же… Падаль. Она в суп упала. Или… вдруг ее специально подбросили? – предположил Фома и подумал, что он сам себе противоречит.

Пока он думал, Ужвалда съел еще один суп и примерялся скорбным взглядом к остывающему «второму» Фомы.

Фома посмотрел на него, протянул свою тарелку и погрузился в размышления.

И пришла за ним Лидия Кузьминична и посадила его в кастелянской на стул и стала учить вязать мочалку. Лицо ее теплело, а Фома ковырял спицами в жестких нитках, путался, и его мысли были очень разными.

Верная Брыся не заставила долго себя ждать. Всего лишь через несколько дней раздался ее звонок, Вика подхватилась и приехала к Брысе в больницу, несмотря на то, что до начала ее рабочей смены оставалось всего чуть больше часа.

Брыся встретила Вику у входа в больницу. Она курила на ступенечках – ведь на улицу опять вернулось лето.

– Вика, знаешь, чего Заурбеку не хватало? – сразу спросила она. – Ординарца! Да, представляешь? Мучился он, бедный, грустил. А папенька его, добрый человек, догадался, приехал и дядьку привез. Теперь ему спокойно – а дядька за ним ходит. Все как дома. Дядька хороший, помог мне ребенка нового с педикулезом принять, подержал, успокоил… И я тебе сразу позвонила.

– Спасибо, – сказала Вика и посмотрела так пронзительно, что Брысе стало не по себе.

– Я эту девочку специально для тебя в боксе мариную, – сказала Брыся, кинула окурок в урну и открыла дверь.

Но Вика задержала ее:

– Стой. Ответь мне со всей прямотой русского врача: ты веришь в чудесное исцеление от вши?

– Верю, – ответила Брыся и снова удивилась Викиному пафосу.

– И я верю. Раз у меня ничего с транспортировкой не получается, придется вошек своим ходом до больницы доставлять. Ты меня понимаешь?

Брыся подумала, что все-таки плохо знала Вику, и сказала:

– Пойдем.

Несмотря на то что врачи еще были в отделении, Брыся вместе с Викой заскочила в бокс, схватила бледненькую худосочную девочку, сидящую там с заплаканными глазами, и через десять минут Вика, незаметно улыбаясь, уже выбежала из детской больницы. Ее волосы блестели на ярком солнце, до работы было еще сорок минут, а через два дня планировался выходной.

Шоу должно и продолжается

А любовь к шахматам начала набирать обороты. Фома попросил друзей найти побольше журналов про шахматы и привезти ему в больницу. Ужвалда бросился читать их и скоро уже легко решал все шахматные задачи, с нескончаемой радостью отвечал на все вопросы в журнале. Фома не выиграл у него ни разу, просто ни одного разочка. Ужвалда напросился даже на партию с заведующим инфекционным отделением – и тоже выиграл. Ему ничего не оставалось, как играть с самим собой и с журналами, потому что достойных противников ему не было.

Фома понял, что это серьезно, а сам продолжал учиться вязать мочалки, потому что Лидии Кузьминичне понравилось его учить. Время летело незаметно, и вот Фома отпраздновал ровно полтора месяца со дня своего положения в стены больницы.

Ушла в отпуск Галина Петровна, ей Фома преподнес в подарок свою вторую мочалку, белую, с вкраплениями синей веревки, очень модную. Первую – кособокую и похожую на больного ежа, Фома, стесняясь, подарил Вике, которая, конечно, обрадовалась, но еще сильнее захотела как можно скорее вырвать его из этой больницы, раз он уже мочалки вяжет.