Читать книгу "Современные рассказы о любви. Адюльтер"

И Лишайников вскоре выздоровел, его торжественно проводили, он записал все телефоны Фомы и пообещал звонить регулярно. Несколько дней Фома и Кувалда были единственными больными на первом этаже, но затем в бывший номер Мхова и Лишайникова положили пациента, который два дня страдал, кряхтел и очень мучился – это было слышно через стену. В бокс к нему никого не пускали, кто-нибудь из медперсонала обязательно при нем находился. А когда больному явно полегчало, Фома улучил момент и прорвался к нему.

Его звали дядя Леша Перистов, на вид ему было лет около пятидесяти. Он лежал на кровати, пыхтел, шлепал губами и сразу попросил Фому принести чего-нибудь поесть. Фома посмотрел на приспособления для сифонной клизмы, оставленные у постели больного, на лекарства и пустые пузырьки из-под них, и решил, что лучше этого делать не надо.

– Что, и ты против меня? – сразу сказал тогда больной Перистов, хотел повернуться на другой бок, но только взвыл и остался лежать в прежней позе. – А? Вот как меня приперло. Ни за что ведь человека держат, я бы и дома отлежался.

– А что с вами, дядя Леша? – спросил Фома и, оглянувшись на окно в коридор, за которым пронеслась какая-то медсестра, взмахнул своим халатом, как пианист полами концертного фрака, и присел на свободную кровать.

Дядя Леша Перистов водил большой междугородный автобус. Нагостившись в выходные в деревне, с утра он вышел в рейс, ехал себе и ехал, была хорошая погода, на дороге машин немного. Но только чувствует дядя Леша – бурлит так нехорошо у него внутри, наружу просится. Попрыгал дядя Леша на сиденье, пожался, вроде как отлегло. А езды еще два часа с лишним. А тут опять так приперло, что дорога перед глазами винтами пошла.

– … Ну и останавливаю я, значит, машину, пассажирам говорю: «Гуляйте, ребята, остановка», а сам шасть в кусты… Тра-та-та-та-та – успел! Так хорошо сразу стало, передать нельзя. Ну, нарвал там травы, какая росла, на подтирку, и скорей в автобус, нельзя тянуться, время… Сел, поехали. Да только как начало меня снизу припекать, жжет, хоть караул кричи. Вдарил я по газам, шпарю, машины шарахаются. А меня эта трава ядовитая жжет: ну, думаю, вот и смерть моя, сейчас все у меня там разорвется! А-а-а-а – кричу, а сам еду. Почешусь – а меня еще больше разбирает. Пассажиры повскакивали, смех и грех, и сказать им не могу, срамота, а меня уже разносит, аж глаза на лоб выкатываются. И тут вторая порция, стало быть, подступает – видно, что-то не то я в деревне смолотил. Выходить надо, опять под куст бежать. «Помираю, – кричу, – братцы, что делать, не знаю!» А сам гоню автобус со всей дури, остановиться не могу. Какой-то мужик кричит, пассажир, что сейчас, мол, пост ГИБДД будет, они врача вызовут. Дотянул я, сам не знаю как, до этого поста, в лес скорей. Да не добежал малость… Как там сел, так ждать и остался. «Скорая» приехала, а я под елкой сижу: нет, думаю, с такими портками не выйду, хоть вы меня режьте. А в глазах темнеет, и дышать чегой-то не могу, жжет так, что и слону бы было больно. Врачи-то приехали, а меня нет. Тут пассажиры-то за мной в лес бросились. А мне под зад припекает – и я от них! Бегу, ору дурным голосом, а штаны тяжелые, еле держу. Так ведь и поймали, и в машину, и пошли мои сплошные мучения. Драть-то уж перестало, а на задницу все равно не сесть – разнесло так, что и думать страшно. Кишки промыли, есть не дают, а мне б сейчас водки стакан – и спать. И все болезни бы как рукой. Мил друг, принесешь, а? Я ж незаразный, это они все по-пустому кричат «инфекция, инфекция!». Съел я чегой-то не то, и все дела. Да трава, видать, уж больно ядовитая… А я и не запомнил, как выглядит. Теперь я травой никогда, нет, никогда… Сделай доброе дело, а?

Фома клятвы Гиппократа не давал, но очень верил дяде Леше и целительной силе избранного им средства, поэтому дал Сергуне денег и отправил его за водкой. Чтобы не возникло соблазна, он велел купить «чекушку», а Кувалде вообще ничего не сказал. Поздним вечером дядя Леша выпил водку за один прием – Фома даже понюхать не успел, закусывать не стал, крякнул, вздохнул смачно, радостно подмигнул Фоме, ахнув, повернулся на правый бок и захрапел.

Всю ночь доносился храп до бокса Фомы и Кувалды. Бедный юный шахматист, оказывается, боялся храпунов, он мучился, вертелся и затих лишь под утро, когда разбудили дядю Лешу Перистова и начали над ним процедуры.

За окном быстро неслись леса и дачи, дело было в пятницу, в полном вагоне электрички сидела Вика, держала на коленях большой арбуз и старалась незаметно почесывать голову. Для маскировки на ней была шляпка, шляпка съезжала с Викиных гладких волос, и это было хорошо, потому что, поправляя эту шляпку, можно было с успехом чесаться. Что Вика и делала.

Напротив нее сидел дедуля, по виду и багажу дачник, и, прячась от своей подруги, старой Мальвины с голубыми волосами, которая расположилась наискосок и спиной к нему, пил урывками из бутылки водку, спрятанную в газету. С каждым разом, удачно выпив, дедушка становился все веселее и веселее, шутил с соседями, которые все видели, но не выдавали его супруге. Он и с ней шутил, она иногда поворачивалась и говорила ему что-то, но ни о чем, видно, не догадывалась. Постепенно весь край газеты дедуля замусолил и обслюнявил, и выглядело это уже очень подозрительно. На миг дедушка потерял бдительность, запрокинул бутылку очень высоко, и в этот момент его Мальвина повернулась…

Все затихло вокруг, дед сразу понял, что что-то случилось, складки его бородышки задвигались быстро – он успел все допить. Жена его тут же поднялась с места, все нужные чувства отразились на ее лице… Но в это время дальние двери вагона разъехались, и по проходу бодро зашагали торговцы, громко и пронзительно крича. «Пи-и-и-во, лимонад!» – вещал первый, за ним волокла сумку и кричала: «Чипсы кому, пирожки горячие с рисом, с мясом, пирожки!» еще одна. Тот, что был с пивом-с лимонадом, перекрыл дорогу дедушкиной Мальвине – кто-то что-то у него покупал, поэтому она только могла грозить кулаком и причитать: «Ах ты паразитская твоя душа…», минутой позже появилась в дверях третья продавщица, и после того, как идущая впереди крикнула «Га-а-рячие пирожки, га-а-рячие пирожки!», еще громче завопила: «Мороженое, мороженое!» Лимонадный скрылся, а торговки так и перекрикивали друг друга, пока дед не остановил одну из них и сказал:

– Так… Почем? Дай мне.

– Вам что дать? – сразу спросила у него торговка. А другая еще продолжала кричать «Мороженое берем, мороженое».

– Мне этот…

– Что?

– Пирожок… мороженый, – выдал дедуле и стал рыться в кармане.

– Ах тебе пирожок мороженый… Мы куда едем? Мы куда едем? – отстранив продавщицу пирожков, стала наступать суровая старушка.

Вика увидела, как померкла сразу радость деда, как он крепко прижал к себе сразу предательски вывернувшуюся из газеты пустую бутылку. «Вот и Фоме водки нельзя, и я буду, как эта старушка, бутылку у него отнимать…» – грустно подумала Вика и представила себя старой Мальвиной, а Фому дедулькой с вставной челюстью и бутылкой водки у сердца.

Но узнать, чем кончится эта печальная история, она уже не могла, потому что электричка подъехала к станции Ранний Вой-2. Надо было выходить. Вика подхватила арбуз, поскребла затылок, поправляя шляпку, и оказалась на платформе, от которой до больницы Фомы было совсем чуть-чуть.

Качали головами астры, которые продавала бабушка у дороги, гордо держали спинку гладиолусы – белые, красные, розоватые, крупные и мелкие, в пушистых елочках, в целлофане, с обрезанными листьями камышей и без, кучками лежали на земле молодые яблочки, продавались переросшие огурцы-поросята с желтыми боками, совсем дешево, только бы купили – а Вика шла вдоль этого лета, которое уже начало кончаться, волокла свой арбуз, который можно было бы купить и тут, и старалась не думать о грустном. Милому и бедному Фоме не помогали, видно, лекарства, и только Ужвалда, такой же больной и заключенный Ужвалда, должен был помочь. Уже не в первый раз Вика прокрутила в уме возможный разговор с ним, объясняла и так, и эдак, упрашивала, сулила подарки, убеждала, призывала не бояться брать вшей в руки, что, мол, они у нее чистоплотные, очень даже хорошие вошки! И так разволновалась, что, когда проходила мимо охранников на въезде в больничный комплекс, а какая-то особо зубастая вошь укусила ее возле самого уха, взвизгнула и бросилась бежать, отчего охранники долго смотрели ей вслед.

Все оказалось неожиданно легко. Вика, не заглядывая к Фоме, прошла сразу на второй этаж к медсестрам, отдала им арбуз и попросила передать его Фоме не через Сергуню, а лично в руки. Фому вызвали наверх по больничному радио, а Вика бросилась под окно и скорее подозвала к себе Ужвалду.

– Да это ж верное средство! – поднял вверх он свои шоколадные руки, отчего широкие рукава необъятного халата сразу упали ему на плечи. – Давай прямо сейчас! И мне одну, если можно…

– Ужвалда, спрашиваешь! – обрадовалась Вика. – Да хоть сто. Только я сама на себе ни одной поймать не могу.

– Эх, молодежь… – как старая негритянская бабка сказал Ужвалда. – Так надо же мелким-мелким гребешком их ловить, расчесочкой.

– Нету. У меня только вот… – и Вика вытащила из сумки пластмассовую палку с шипами в разные стороны.

– Конечно, такая модная не пойдет, – совсем как Фома сказал Кувалда, – такой расческой только не знаю где ковыряться. Ну ничего-ничего, Вика, ну что ты…

– Куплю самую мелкую и завтра приеду. Я завтра могу… – приободрилась Вика. – Ужвалда, только вот как мы Фоме подсунем – представляешь, если он увидит… Надо как-то замаскировать, запихать куда-нибудь, в какую-то еду или питье.

– А! Конечно, в банан! Куда ж еще!

– Нет, банан белый, он сразу увидит, – не согласилась Вика. – А изюм темный, но он и в изюме бы нашел, мы пробовали.

– А в банане не найдет, – уверенно сказал Кувалда и прислушался. Ему показалось, что Фома уже спускается в бокс. Но все было тихо, и Кувалда продолжал: – Твой Фома бананы не жуя глотает. Хап-хап – и нету. Так что давай привози завтра, наловишь, мне отдашь, а я их быстренько в бананчик-то и затолкаю. Заложим штук пять – даже если две разжует, остальные точно проглотит.

– Ой, Ужвалда…

– Не бойся.

Кувалда знал, что говорил. На днях Фоме завезли очень много бананов (уж больно всем друзьям его сосед понравился, так это было с расчетом на него). И какая-то странная это была партия – бананы средних размеров, обычного цвета, но в их сердцевинах светились черненькие подобия семечек. Сам Фома удивился, что бананы с семечками, но Ужвалда сказал тогда название сорта этих бананов на языке своего народа, Фома уважительно хмыкнул и больше не обращал на косточки внимания.

Кувалда тут же припрятал тройку этих бананов до завтрашнего дня. Вскоре вернулся в бокс Фома, и Ужвалда, хитро подмигнув Вике, отошел от окна и погрузился в чтение статьи про шахматы.

И вот, в оговоренное с Ужвалдой время, вооруженная самым мелким гребешком, который только нашелся в магазине, Вика появилась у инфекционного отделения больницы имени Красного Креста. Вохи обнаглели и кусались со всех сторон, они плодились, видимо, очень быстро, а под шляпкой еще и грелись, отчего им было совсем хорошо и привольно на Викиной голове. Порой Вике казалось, что они лезут в глаза и кусают за ресницы – она быстро смотрелась в зеркало, но или вши моментально разбегались, или Вике просто это чудилось, но все-таки на бровь они исхитрились-таки отложить свою гнидку. Вика вовремя ее заметила, сняла и раздавила. Щелчок, с которым треснул малюсенький неровный мешочек, звучал с таким торжеством, что Вика поняла – победа над этими насекомыми может быть очень нелегкой, а потому особо почетной. Никто ни разу еще не ловил запущенных в нее Брысей вошек, они жили привольно (Вика боялась, что они вообще не приживутся, ради них даже голову не мыла) и были совсем непугаными. Она сразу, как купила гребешок, потренировалась дома, и после второй попытки поймала-таки одну вошь, которая оказалась совсем не медлительная, как те, которых ловила вручную Брыся на Рафике и больных Бубловых. Или выросшие на Викиной ниве вши пошли в хозяйку – веселые и резвые, или уж очень на гребешке им было неприятно, но и вторая пойманная вошь с такой скоростью вертела лапками и так хотела вырваться, отталкиваясь от острых зубьев поймавшего ее гребня, что Вика даже уронила ее, но нашла на полу, отпихнув кота, который сразу попался под ноги. Кота со вшами, пусть и с лечебными, ей еще не хватало.

«Только бы все получилось, – горячо думала Вика, незаметно заглядывая в окошко Фомы и Кувалды, по привычке уже почесывая голову, – только бы получилось! И только Фоме помогло бы! А уж потом с вами, паразиты, – мысленно погрозила она кулаком своим вшам, – я в момент расправлюсь!»

Ужвалда ждал сигнала. Вика поскребла по стеклу, Ужвалда, сидевший около окна, нехотя очистил банан, протянул еще один Фоме, и только тот свой банан тоже очистил и откусил один раз, как Ужвалда с ужасом и изумлением посмотрел в окно, выходящее в коридор, протянул руку и заголосил:

– Ой, Фома, тебя Сергуня что-то зовет, никак, с дядей Лешей Перистовым плохо!

Вика этого не видела, но в окне коридора, и правда, появился Сергуня, который замахал Фоме руками, показывая в направлении дяди Лешиной палаты. Фома бросил недоеденный банан на кровать и убежал из бокса.

– А-ха-ха-ха-ха-ха! – кровожадно растопырив пальцы, захохотал Кувалда и схватил банан Фомы. – Дядю Лешу выписывают, ничего там ему не плохо, за ним жена, дочка и брат приехали. Сейчас дядя Леша будет Фому с ними знакомить, медсестры разрешили. Ну, давай, Вика, лови своих грызунов…

Вика быстро начала драть гребешком по волосам, волновалась, руки ее дрожали, гребешок вырывал больше волос, чем вшей. Наконец попались сразу две, не очень крупные, но с толстыми попами. Осторожно Вика сгребла их в ладонь и полезла на форточку передавать Кувалде. Он затолкнул их пальцем в разные бока очищенного банана, замазал, стало почти незаметно, но оглянулся на окно и сказал: «Еще, еще давай парочку! Лишними не будут»

И Вика вычесала еще. Эти умирать очень не хотели, они так вертелись и крутились, воистину как вши на гребешке.

– Ужвалда, ведь захлебнутся они в банане, он же мокрый… И воздух у них кончится, – едва не упав с узкого карниза, сказала Вика, передав Кувалде даже трех вшей.

– Проверим, – ответил Ужвалда и выковырнул из банана одну из посаженных первыми вшей. Та была вполне жива: брезгливо и недовольно она барахталась в банановой мякоти. – Они еще час будут жить.

– Ну уж прям и час, – с сомнением сказала Вика, продолжая чесать себя гребнем и отворачиваясь от людей, шедших мимо корпуса и с интересом смотревших на нее.

– Вика, а можно я одну щелкну? – попросил вдруг Кувалда. – Просто возьму и щелкну?

– Вошку?

– Да. Очень люблю их щелкать. Вернее, раньше любил.

– А у тебя что, свои были? – спросила Вика, взбираясь на окно и протягивая Ужвалде одну вошку.

– Были. Когда-то…

– Ваши, африканские народные?

– Нет, уже ваши, русские, – и Кувалда с таким наслаждением на лице положил вошь между ногтей больших пальцев и так умело и смачно щелкнул эту вошь, а потом вытер пальцы об халат, что Вика невольно прониклась тем же самым чувством.

– У, паразиты.

Ужвалда положил недоеденный банан Фомы на прежнее место – и только успел кинуть в рот и проглотить вошек, что протянула ему Вика в форточку, как в палату вошел Фома. Еще не видя Вики, тот сказал:

– Паникер ты, Кувалда, совсем дяде Леше не плохо. Плохо ему дома настанет. Если б ты его жену видел… Диавол, вот есть диавол, и ни грамма водки…

Но тут Фома увидел Вику, подошел сразу к окну и расплылся в улыбке.

– Какие новости? Как анализы? – тут же спросила Вика.

– Скоро, Вика, теперь уже точно все скоро, – радостно сообщил Фома. – Анита Владимировна поняла, видно, что прежние ее средства малоэффективны, и вот теперь родители по ее совету купили мне какие-то суперуколы. Так что теперь я тут точно долго не задержусь. Вчера и сегодня уже впороли.

– А Ужвалде?

– Нет, – вздохнул Фома. – Я просил и ему комплект купить, но они отказались, да еще и Аниту на меня натравили.

– И правильно. Вот добрые люди. Я и сам поправлюсь, я вообще ведь почти ничем не болею. Но это лучше, чем как ты помирать после этих уколов. Дудки вам. Вот, – сказал Кувалда и подмигнул Вике.

– Что, плохо было после уколов? – тут же тревожно спросила Вика у Фомы.

– Ой, плохо. Все, думаю, капец ему наступил, – сказал Кувалда, но тут же замолчал, потому что Фома к нему грозно повернулся.

Вика только что-то еще хотела спросить, как в бокс вошла врач Анита Владимировна.

– Я кому сказала лежать! Сколько за лекарство денег заплатили, а вы игнорируете лечебный процесс! – с гневом прокричала она. – На кровать сейчас же! Почему не лежите? Почему вместо вас какие-то бананы на кровати валяются? Выбросьте сейчас же!

Фома молча взял свой откушенный банан, утыканный вшами, нацелился им в урну в самом углу бокса, но тут Вика как закричала с той стороны окна:

– Не надо, Фома, не выбрасывай! Не надо!

– А вы, девушка, вообще отойдите от окна и постарайтесь сюда не приезжать, – повернулась к ней Анита Владимировна. – Вы что, не понимаете, совсем как маленькая, что ему ваши визиты только во вред? Он не лежит на кровати, как ему положено – и все из-за вас! Что вы все под окном крутитесь?

– Да? Из-за меня?..

– Да! – В этот момент Анита Владимировна напоминала железного крокодильчика застежки своей бирки с именем, что острыми зубами вкусился в край ее кармана.

Фома сел на кровать и положил банан на тумбочку.

– Будьте добры, Анита Владимировна, девушку зовут Вика, и мне бы не хотелось, чтобы на нее кричали. Если в чем-то виноват, то только я. Поэтому я разрешаю вам сделать мне любой укол на ваше усмотрение.

Анита Владимировна была врач, и у нее до сих пор не было мужа. Она схватилась за переносицу под очками, сказала что-то вроде «Ну уж!» и быстро вышла из бокса.

– Что с ней? – спросил Ужвалда.

– Думаю, мы все уладим. Плохо, что она мочалки не вяжет, мы бы и с ней общий язык нашли. Ничего, Вика, ты, главное, не волнуйся, ладно? – и Фома снова подошел к окну.

– Ложись, Фома, срочно ложись! – Вика захлопала руками по стеклу. – И съешь банан, съешь, пожалуйста.

– Съешь, чего добро будет пропадать, – подхалимским голосом проговорил Кувалда.

– Может, ты съешь? А я что-то не хочу. Я всего один раз вроде и откусил, – предложил Фома Кувалде.

– Нет, он уже съел, и ты съешь, – настаивала с улицы Вика.

– Да что ж вы ко мне все привязались! – в сердцах воскликнул Фома. – Одна пришла «ложись», эти тут со своим бананом пристают.

– Это твой банан… Ну Фома, маленький, хорошенький, ну съешь! – Вика готова была расплакаться.

– Грех бананы выбрасывать. А не доедать – еще больший грех, – вдруг раздался трубный голос, в котором Фома не сразу узнал голос Ужвалды. – Духи банановых деревьев рассердятся – и покарают тебя. Они протянут к тебе свои руки с того самого места, где эти бананы выросли, и достанут, где бы ты ни находился, схватят за шею, начнут трясти – и вытрясут из тебя твой мятежный дух!

– Верю, верю, – быстро проговорил Фома. – Ужвалда переигрывает.

– Ты откусил, ты и доедай!

– Вот зануда, – сказал Фома и в два хапка съел чудодейственный банан.

– Молодец, Фома! – Давно уже Фома не видел на лице Вики такой радости, а что было этому причиной, понять не мог. То, будто бы ей было просто приятно, что Фому переупрямили, не могло быть правдой. Фома очень хорошо знал Вику, поэтому он решил, что просто это новое лекарство действует на него таким образом, и все дело в нем, в Фоме.

И когда Вика летела домой счастливая, Фома лег на свою кровать, накрылся одеялом и перестал противиться высокой температуре, ознобу, боли во всех суставах и мышцах – всем этим неприятностям, которые поняли это и набросились на него с яростью.

Сотри с меня кожу

Прошла неделя с того момента, как Фома и Ужвалда проглотили лечебных вшей, девять дней с того, как Фоме сделали первый суперукол – и вот анализы Фомы показали, что ему очень хорошо. А еще Фома лежал в больнице уже ровно два месяца. Кривая результатов Кувалдиных анализов тоже падала вниз, в сторону улучшения, только очень медленно, а не резко, как у Фомы.

Снова пошли дожди, Вика приезжала как раз в самый ливень, закутанная по самый нос в клеенчатый платок ядовитого цвета лимона, которого не бывает. Это было строго по последней моде – так объяснила она Фоме.

Ужвалда выиграл заочную интернет-партию с известным шахматистом города, которую организовали для него друзья Фомы, затем выиграл еще одну. Фома говорил Ужвалде, что он уникум, что он первый великий негр-шахматист и что впереди у него большое будущее. Но Ужвалда лишь вздыхал и не отвечал на это ничего, пугая Фому.

Анита Владимировна смотрела на Фому с величайшей укоризной, и он ничем не мог помочь бедной женщине-врачу. Впереди ее ждал по крайней мере отпуск – и во многом это повлияло, должно быть, на то, что когда снова стало тепло, и в послеобеденной тишине Кувалда и Фома лежали себе по койкам и слушали, как где-то на улице шваркает метла, в боксе вдруг появилась Анита Владимировна Таптапова и сообщила, что завтра после анализов Фома может выписываться.

В эту ночь Фома и Ужвалда привязали Сергуню к стулу и намазали зубной пастой. К утру отвязали и помыли. Сергуня хотел обидеться, но не мог. Фома подарил ему свои диски, подарил недовязанную мочалку, потом передумал, отобрал и довязал, уменьшив, правда, наполовину ее лохматость.

И утром под окном бокса уже стояла Вика. Лысенькая – с волосами в сантиметр длиной и в платье цвета маковой росинки. Она улыбалась до настоящего сияния, говорила, что подождет.

Ужвалда скалил зубы из-за шторы. Он недолго прощался с Фомой. Все было уже решено, и Ужвалда уверил, что не будет противиться желанию Фомы принять участие в устройстве его судьбы.

Лидия Кузьминична горячо прощалась, утерла даже горькую слезу. Они обменялись с Фомой подарочными мочалками. Даже Аните Владимировне, которая так напрасно долго держала его в больнице и не применяла своего столь эффективного лекарства раньше, Фома подарил мочаль. Паленовой он посоветовал заняться медитацией, сказал, что она наиболее склонна именно к этому и что медитация и раскрытие внутреннего потенциала придаст особый блеск ее имиджу. Паленова поверила и очень обрадовалась. Она искренне считала Фому замечательным собеседником и теперь весьма грустила.

Весь персонал отделения прощался с Фомой как с родным. И это им всем, которые даже на улицу, хоть на минутку, не хотели его пускать, Фома собирался крикнуть на прощанье «У, крокодилы!». А теперь говорил растроганно «До свидания, нет, лучше прощайте, конечно…» и махал рукой.

Когда Фома наконец вышел из корпуса и Вика обняла его на улице, от него пахло хомячками. Он был другой, Вика даже растерялась. Но Фома положил ей ладонь на макушку, поцеловал и сказал:

– Ты моя лыся. Вот и пойдем мы, что ли?

И они пошли. У въезда в больничный комплекс их ждали в машине друзья.

– Давай посмотрим, – сказала Вика.

Они обернулись. Ярко светило солнце предпоследнего дня лета, инфекционный корпус отбрасывал тень на морг, в окне бокса обезьянничал Ужвалда.

Вика помахала ему. Затрепетало платье цвета маковой росинки, красивее которого Ужвалда не видел никогда в жизни. Ему хотелось плакать по нежной лысенькой девочке, ему хотелось вернуть Фому, и Кувалда лишь выл в голос, улыбаясь и широко размахивая руками.

Фома тоже помахал Ужвалде. И уходил он медленно, потому что давно не ходил так далеко, и теперь не мог понять, хорошо это или плохо. Хрустела под ногами настоящая уличная пыль и тополиные листья, Фома поднял голову и шел, глядя в небо. Перед ним снова было пространство, он смотрел в него и широко открывал глаза – ему казалось, что так он быстрее привыкнет к разлитой вокруг и совершенно ничьей вечности. Светлого воздуха было так много, что, Фоме казалось, его вот-вот сметет с поверхности земли.

«Лучше бы была ночь, когда я выйду», – подумал он, потому что в густой темноте мир скорее бы привык к нему. Но что сделано, то сделано. Фома остановился и посмотрел на рыхлую кучу желтых листьев.

– Я не могу заказать Богу время суток, Вика, – сказал он, – но могу купить для нас лето. Правда?

Вика улыбнулась ярко-ярко, Фома взял ее за руку и пошел дальше. И каждый его шаг от больницы стоил дорого – Фома заплатил за них свободой.

А когда они с Викой подошли к машине, друзья уже сложили тент. И понеслись они в город – только ветер свистел у Фомы в ушах и Вика смеялась звонко и радостно.

Меньше чем через неделю они приехали к Ужвалде в гости. Прыщей на Ужвалде осталось совсем немного, словно никогда и не было. И белки глаз стали почти одного цвета с зубами – считай, другой человек смотрел на Фому из рамки окна их бокса. Фома еле узнал его.

– Да такой же, это просто тебе все другим кажется. Ты ж его только с той стороны видел, а я в основном с этой, – сказала Вика, и Фома подумал, что она права.

Выписать Ужвалду могли в любой момент, и Вика с Ужвалдой были уверены, что они знают истинную причину исцеления. Один Фома ни о чем не догадывался и был зол на медлительную черепаху Аниту Владимировну, которую он почти простил, но, видно, еще не до конца.

Ужвалда, снабженный всеми возможными номерами мобильной и стационарной телефонной связи с Фомой и Викой, обещал непременно позвонить, как только его выпишут. Но прошла еще неделя, Фома нашел ему работу и задумал одно выгодное предприятие, однако тот не объявился.

А когда Вика и Фома снова приехали в больницу имени Красного Шприца, то оказалось, что из инфекционного отделения Ужвалду выписали четыре дня назад.

И пропал Ужвалда. Разыскал Фома общежитие его бывшего университета. Много там было негров, некоторые отзывались на имя Ужвалдо, а также и на Освальдо, и на Асфальто, но все это были не те. А об их малыше не знал никто.

Очень хотелось Вике и Фоме верить, что он вернулся наконец на родину к своему мужественному народу. Но было понятно, что это неправда.

Осенью в Пномпене было лето, но когда Вика и Фома вернулись оттуда, по нашему темному небу ползли необъятные тучи, и ледяной ветер дул на Викины щеки, успевшие привыкнуть к теплу и счастью.

Давно возвратились с моря Лариска и ее попутчицы, приехала, наверно, и Анита Владимировна Таптапова из своего заслуженного отпуска, Брыся стала близкой Викиной подругой. А Ужвалды так след и простыл…

В первые морозы, когда еще почти не выпало ни кусочка снега, Фома шел по улицам города. Он торопился, потому что опаздывал. И вот один из переулков оказался перегороженным – большая незамерзшая лужа не давала для прохода пешеходов никакой возможности. Судя по следам, все сворачивали в дырку в заборе. Фома так и сделал.

За забором шла стройка. Здание модной конструкции строилось, видно, очень поспешно, потому что еще совсем недавно ничего на этом месте не было. Строили молдаване. Они громко кричали что-то друг другу, махали рукавицами, разгоняя едкий черный дым, который валил из огромного котла. Фома присмотрелся повнимательнее и заметил, что у котла стояли негры в телогрейках и ушанках и, судя по запаху, варили смолу.

Фома даже остановился. Без сомнения, это были негры, три человека, и работали они на подхвате у молдаван. Такого Фома еще никогда не видел. Но тут один из них, в самой затрапезной телогрейке, помешал черную кипящую смолу длинной палкой с привязанной к ней банкой, вытер сопли рукавом – и, конечно же, Фома узнал в нем своего маленького пропавшего Кувалдочку!

– Ужвалда! – закричал Фома и бросился к костру через черный дым. – Кувалдометр! Эй! Стой, иди сюда!

Палка с банкой упала из рук чернорабочего, погрузилась в смолу почти вся, на него заорали сразу несколько человек, по-молдавански особенно громко…

Малыш Ужвалда протянул к Фоме руки, но потом застеснялся.

Его не хотели отпускать. Еще чего не хватало – его напарникам вдвоем придется со смолой гонобобиться. Молдаванам было все равно, лишь бы смолу вовремя подавали. Фома купил большую бутылку водки, протянул Ужвалдиным напарникам, которые аж губами зашлепали от радости, и попросил выпить за их здоровье.

Так Кувалда попал к Фоме домой. Где он был, куда пропал – Ужвалда рассказывал наперекосяк, сбиваясь и кашляя. Сейчас он жил в строительном вагончике, а до этого…

– … И сели мы, к сожалению, выпить, – продолжал свой рассказ намывшийся и смачно поевший Кувалда.

И дальше все то, что случилось с ним, вырисовывалось очень знакомо – и даже в то, что сейчас Кувалде в строительном вагончике живется с ребятами очень хорошо, Фома поверил. И Вика, когда пришла с работы, поверила, но нашла ему теплую пижаму и положила спать на раскладном кресле.

– Фома, – кричал Кувалда с кресла, и было видно, как в темноте светятся его круглые, словно отмытые, белки глаз, – а я ведь дядю Мамоджа у нашего посольства видел! Это он был, из машины выходил, я ошибиться не мог! Ведь, значит, он здесь!

– Который с твоим папой в шахматы играл? Я помню, – сказала Вика.

– Ага!

– Точно он, может, кто похожий? – на всякий случай спросил Фома, который, вообще-то, уже засыпал. – А то, я смотрю, все вы на одно лицо.

– Нет, мы разненькие, – ответил уверенно Ужвалда.

– Спи тогда. Найдем мы твоего дядю Мамоджа.

С утра Фома посадил Кувалду за шахматную доску и заставил вспомнить былые приемчики. Весело мигнули в приветствии шахматным фигурам его глаза.

– Тренируйся, – сказал ему Фома и ушел.

И Кувалдометр тренировался все утро, Вика кормила его голубцами и пышками.

А после обеда Фома вернулся.

– Ну что, – спросил он у сразу ставшего похожим на принца Ужвалды, в одной руке у которого была вилка, а в другой горсть шахматных фигур, – ты готов?

– К чему?

– Ужвалда, мой маленький друг. Ты сегодня играешь с гроссмейстером. И если ты выиграешь, о тебе узнает твой дядя Мамодж. Его выдала любовь к шахматам. Так ты собираешься?

Легко творить детское счастье. Фома и Ужвалда уходили на первую Ужвалдину игру. Вика осталась их ждать. Она встала у окна, но штор не открывала – потому что никогда не смотрела уходящим в спину.