Читать книгу "Современные рассказы о любви. Адюльтер"

– Ну, пей, кровопийца! – скомандовала вше Лариска. Ей сразу стало интересно.

Но вша не подавала никаких признаков жизни. Замерло ее тельце, и уже совсем не гребло ни одной лапкой, не поворачивалось ни в одну сторону.

– Да она захлебнулась! – сразу сообразила Лариска.

– Что-то она быстро… Эй, вставай… – напрасно Вика подпихивала вошь то в правый бок, то в левый. – Да. Утопила я ее.

– Конечно, утопила. Ты бы у меня сначала спросила, и я бы тебе сразу сказала, что насекомые тонут в воде, то есть в жидкости, – Лариска умела все знать в пустой след.

– Ох… Ладно, у нас еще три остались, уж их-то я не утоплю. Пусть лежат, воздухом дышат, – Вика подгребла оставшихся в живых вшей к лужице крови. – Пусть, может, эти сами попить подползут. Они же чуют кровь, да, Ларис?

– Да. – Лариска посмотрела на часы – прошло всего двадцать минут…

Студенты изредка гоготали и торопливо рисовали – им хотелось поскорее расправиться с этим делом. Но один, совсем маленький, худенький, так и не снявший кепочку, все вертелся, крутился, заглядывал в тетради к своим соседям, маялся и приставал к сидящему около него короткостриженому парнишке:

– Ушан, пойдем отсюда… Ну пойдем, ладно, дома нарисуешь…

– Отстань, Поня, не хочешь – катись, а мне надо…

Бедный тот, которого Ушан назвал Поней, продолжал маяться, вертеться во все стороны, затем вытащил из кармана булку с изюмом и глазурью, причмокнул и сказал:

– Ушан, давай похаваем?

– Я не хочу сейчас…

– Ну доставай, ты там шоколадку заныкал, я знаю…

– Отстань.

Поня решительно отодвинул от себя тетрадь, ручку и книжку, обнюхал булку и вновь предложил:

– Ушан, ну давай похаваем.

Ушан ничего не сказал, только повернулся к нему спиной. Вика, наблюдавшая искоса за ним, хихикнула. Тогда Поня положил булку на ладони, поднес к самым глазам, посмотрел на нее и нежно сказал:

– Тогда я съем булочку.

И съел. Облизал руки, незаметно вытер их об штаны и заглянул в чертежи сидящего сзади.

– Работай, работай, солнце еще высоко.

На него зашикали, кто-то звонко шлепнул ему по кепке.

В это время на тонких каблучках в зал вошла девушка с пышными-пышными распущенными волосами. Покосившись на подозрительную возню подростков, она подошла к столу, что стоял впереди того, за которым сидели Лариска и Вика, сгрузила на него стопу английских книг и словарей, отодвинула стул и уселась. Вика едва успела от ее взгляда загородить ладонью вошек. Девушка сразу погрузилась в работу.

А мальчик Поня не унимался. Он громко захлопнул книжку, затем снова ее открыл, перевернул вверх ногами, внимательно осмотрел. Потом порылся в кармане, ткнул соседа в бок:

– Ушан, а давай в книге деньги искать?

– Чего?

– Деньги, говорю, давай в книге искать.

– Ты что, дурак, что ли? – с раздражением спросил сосед. Ему, видимо, оставалось дочертить совсем чуть-чуть, и он спешил.

– Ты че, у меня один друг всегда так делает. Приходит в библиотеку и начинает в книгах деньги искать…

Вика и Лариска скосили глаза в сторону Ушана и его неугомонного соседа.

– И что, находит? – вяло спросил Ушан.

– А то! Он между страниц денег наложит, а потом их находит. Смотри, – и Поня положил несколько бумажных денег среди страниц своей книги. – Вот. Сидит так, книжку листает, а тут раз! – деньга! И он тут же кричит: «Ой, я в книге деньги нашел! Ой, а вот еще!» И все оборачиваются.

Тут и правда на его возглас несколько человек с интересом обернулись, Поня сделал сразу удивленно-обрадованное лицо. Вика и Лариска засмеялись – и сдули всех лежащих на бумажке вшей прямо на впереди сидящие волосы.

Что там вытворял Поня, ободренный успехом, было уже неинтересно.

– Ой… – только и смогла сказать Вика, зажимая рот рукой.

– Все, – констатировала Лариска, рассматривая опустевшую бумажку.

– Неужели на нее? – прошептала Вика и показала на пышные волосы ничего не подозревающей девушки.

– А чего она тут села и волосы распустила…

В этот момент девушка дернула головой, запустила руку в волосы и отбросила одну пышную прядь назад.

– Все, она уже чешется. Кусать начали… – опять прошептала Вика. – Думаешь, долетели?

К Лариске постепенно вернулась ее обычная уверенность.

– Нет, – сказала она, – далеко. Не долетели. И она, кстати, совсем не чешется, а просто волосами машет. Не долетели, я тебе говорю…

– Ну, вообще-то да, не должны. Мы же не прицельно дули. Наверно, они на полу копошатся.

И Вика спустилась под стол. Лариска, кряхтя, отправилась за ней.

– Ты ищи здесь, а я у нее под стулом, – шепнула Вика Лариске и, почти положив лицо на паркет, стала обшаривать сантиметр за сантиметром. Ни одной вши не попадалось. Наверху девушка ерзнула и двинула стулом.

– Простите, вы что-то ищете? – наклонилась она к Вике.

– Да, это… ручку не могу найти… Что-то она закатилась…

– Вот, возьмите мою, что ж по полу ползать, потом найдете, – и девушка протянула Вике шариковую ручку.

– Спасибо… но я еще получше поищу… – залепетала Вика. – Мне тут еще надо…

– Мы застежку от сережки ищем, – вынырнуло рядом с Викой лицо Лариски, и девушка даже вздрогнула. – Вы не волнуйтесь.

– Да, да, мы сейчас поищем и… и все…

Девушка взяла словари, книгу, блокнот и, горя острым недоумением, пересела за другой стол.

– Нету их нигде, Ларис… – горестно прошептала Вика. – Неужели мы ее вшами заразили?

– Смотри лучше, вот какое-то мокрое место. Это, скорее всего, она вставала, и одну вошь растоптала. – Лариска уверенно ткнула пальцем возле небольшого пятнышка на полу.

– Ну, наверно…

– Не наверно, а точно. Короче, одной вошью ищем меньше.

– Осталось двух найти. Потому что та, которая захлебнулась, уже не в счет, она мертвая, неактивная.

И Вика поползла дальше по полу.

– Девушки, вы тоже деньги ищете? – видимо, пока Вика и Лариска не обращали на него внимания, Поня успел приобрести большой успех и популярность у зрителей, а потому осмелел до такой степени, что обратился к незнакомым девушкам, которые ползли сейчас по проходу между рядами.

– Слушай, у тебя лупы нет? – спросила у него Вика. – Или увеличительного стекла?

– Не-а, – ответил тот.

– А нету, иди тогда отсюда, не мешай, – заявила Лариска.

И популярность Пони сразу сошла на нет. Его трудолюбивые друзья, не обращая на него внимания, встали со своих мест и направились к библиотекарю сдавать книжки. Двое человек прошли возле Вики, она как только могла внимательно следила за тем, куда наступали их ноги.

– Да куда же делись эти дурацкие вши? Просто как нарочно! – стукнула она кулаком по полу. – Что же это такое? Никак их не довезу – второй раз ничего не получается!

– Тише, не ори, опозоримся! – быстро подползла к ней Лариска.

– Да, ведь надо что-то делать… Ни трупов этих вшей, хоть бы раздавленные попались. Я бы знала, что они ни на кого не напрыгнули.

– Но ведь они могут в дырочки между паркетинами упасть, поэтому-то их и не видно! – предположила Лариска.

– Тогда я сейчас там поковыряю. Надо же убедиться, надо найти тела.

– Так, ладно, пошли отсюда. – Лариска поднялась с пола, отряхнула джинсы и стала собирать журналы.

Вика тоже встала, но пошла совсем в другую сторону.

– Девушка, извините, – донеслось до Лариски, и та мигом оказалась возле Вики.

– Ну-ка, можно тебя на секундочку, – и Лариска оттащила Вику в проход.

– Лариса, я должна у нее поискать или хотя бы сказать ей, чтобы она сама поискала. – Вика попыталась вырваться.

– Не, Вика, ты больная, что ли? Как ты ей скажешь: девушка, можно, я у вас в голове вшей поищу?

– Но надо же что-то делать! Если они в таких волосах заведутся, выход один – стричь придется эту девушку наголо!

– Ну конечно, Вика…

Девушка с пышными волосами оторвалась от своих английских книг и недовольным голосом проговорила:

– Простите, вы что-то хотели?

Но Лариска уже тащила Вику за руку вон из читального зала, на ходу крича:

– Ничего, спасибо! Она хотела сказать, что мы ручку нашли! Вот она, ручка! А застежку от серьги завтра придем подберем!

Девушка, конечно, решила, что подружки не в себе, и осталась одна со своей судьбой.

Чтобы употребление большого количества лекарств не причиняло серьезного вреда желудку Фомы, лечащий врач Анита Таптапова распорядилась давать ему два раза в день таблетки, обеспечивающие изрядное послабление. Каждая таблетка была размером со старинный пятак, глотать ее надо было целиком, но Фома оказался с этим не согласен. Несколько первых таблеток он кое-как употребил, потому что Анита Владимировна стояла рядом и с интересом следила, как он их пьет, но в этот раз Анита Владимировна уже процесс не контролировала – видимо, она осталась удовлетворена результатами своего эксперимента, и Фома решил вечернюю таблетку не пить. Это чудо-средство, названия которого Фома не знал, потому что давали ему эти таблетки уже без фантика, не ограничивалось послаблением желудку, послабление кишечнику тоже получалось изрядное, а Фоме совершенно ни к чему был ночной стул со свистом. Ночью он любил спать, тем более, что и фамилия его была не Мхов и не Лишайников, да и болезнь называлась по-другому. Великолепная таблетка так и осталась лежать на тумбочке.

Ночь прошла несколько тревожно. Фоме снились огромные бобры, он явственно слышал, как грызут они своими зубами осины, дубы и эвкалипты, и уже подбираются к его кровати, чтобы отгрызть ножки и отправить его плыть в пугающую неизвестность по бурлящей реке. Фома даже вскакивал, но лишь мощный ливень за окном нарушал тишину, да тараканы пытались штурмовать дверь тумбочки, которую Фома на ночь заклеивал скотчем. Фома вновь засыпал, но все те же звуки мерещились ему сквозь шум ночных дождей.

А утром оказалось, что тараканы объели чудодейственную таблетку, которую Фома легкомысленно оставил на тумбочке, – обгрызли со всех сторон, таблетка уменьшилась ровно на половину. Заметив, что Фома проснулся и зашевелился на кровати, тараканы бросились бежать в разные стороны, чем и привлекли внимание Фомы к своему преступлению. Только несколько совсем маленьких, слишком самозабвенно предававшихся самолечению, были убиты ударом мыльницы.

Весь день Фома демонстрировал таблетку обитателям больницы, за исключением, правда, Аниты Таптаповой. После полдника на таблетку пришли посмотреть выполнившие все свои многочисленные процедуры Мхов и Лишайников, которые каждый день надеялись, что их выпишут с минуты на минуту. Они смеялись, всплескивали руками, Лишайников зеленел своей рыжей головой и очень чувствительным, видимо, к перемене настроения лицом, просто на глазах. Но заканчивался рабочий день у сестры-хозяйки Лидии Кузьминичны, она проходила мимо, услышала здоровый детский смех из палаты Фомы, осталась этим крайне недовольна, быстро вошла и выгнала Мхова и Лишайникова, собираясь делать выговор Фоме. Он рекомендовал ей как можно скорее провести дезинсекцию помещений, находящихся под ее непосредственным надзором, потому что тараканы, принявшие меры по профилактике своих желудков, жить теперь будут дольше и есть больше. У Лидии Кузьминичны от гнева выпала шпилька из пучка, злобно звякнув об пол. Лидия Кузьминична даже искать ее не стала, выскочила из бокса и, сотрясаясь всем телом, зашагала по коридору.

Тут-то вынырнули из дождя и появились в окне Фомы головы Вики и Лариски, прикрытые зонтиком, который царапался о стекло и пускал по нему тонкие дорожки воды.

– Фома, это мы, здравствуй, – сказала Вика.

– Привет, – добавила Лариска. – Как ты тут себя чувствуешь?

– Нормально, – ответил ей Фома.

– Лечись-лечись.

– Да уж стараюсь, Ларис.

Пока разговор продолжался в таком режиме, Вика вытащила из сумки кулечек с изюмом и стала с видимым аппетитом глотать изюминки, не разжевывая. Лариска взяла у нее несколько, тоже стала бросать их в рот и не жевать.

– Ох, вкусно, – облизнулась Вика. – Фома, хочешь?

– А что это вы едите? – спросил Фома, приглядываясь через стекло.

– Изюмчик, – ответила Вика и как бы невзначай добавила. – Сейчас в городе модно его просто так глотать, не жевать…

– Да, странная такая мода, – добавила Лариска.

– Все так едят, чего им вдруг… А правда, вкусно, – Вика знала, что Фома к модам был всегда равнодушен, поэтому старалась просто как можно искреннее наслаждаться своим изюмом.

– Ну, дайте мне тоже, – Фома залез на подоконник и протянул руку в форточку.

Но глотать изюм оказалось просто невозможно. Мало того, что невкусно, да еще Фома чуть не подавился – Вика-то с Лариской всю дорогу тренировались. Фома закинул горсть изюма в рот и начал жевать, причмокивая.

– Ну-ка, давайте еще – вкусный изюм, сладкий.

– Ну Фома, ну что ты такой… неконцептуальный… – глядя, как двигаются челюсти Фомы, расстроилась Вика. – Все ты как этот…

– Что, что, Вика? Что я сделал не так? – что-то случилось, но что, Фома понять не мог.

– Нет, ну что ж он у тебя такой бестолковый? Все не как у людей, – вскинулась Лариска. – Не давай ему изюма, раз такое дело.

– Нет! Фома, на изюм! На! Ешь, пожалуйста, он вкусный… – Вика потянулась к форточке. – Что врач-то говорит? Когда?

– Скоро, совсем скоро. Уже все в полном порядке.

– А анализы?

– Ну, ты меня знаешь.

– Даже не буду спрашивать, грустно тут тебе или нет.

Фома чуть отошел от окна и развел руками.

– Вот, так и живу. Прыгаю по этим трем кроватям, гоняюсь за комарами и мухами… Выживаю Паленову и всяких других консультантов, когда они ко мне ломиться начинают. В перерывах этой борьбы за жизненное пространство и происходит мое исцеление, о котором врач говорит мне каждое утро.

– Правда?

– Что ж, Вик, я тебя обманывать буду?

Вика улыбнулась, но по стеклу текли капли воды с зонтика, и Фоме с той стороны окна показалось, что это Викины слезки.

– Лучше посмотрите, как тараканы таблетку у меня объели!

– Таблетку? – Лариска сразу заинтересовалась, а то стояла, бедненькая, согнувшись, потому что была гораздо выше Вики и под зонтик, который находился в Викиных руках, еле попадала. Но тут Вика как раз и зонтик сложила, потому что дождь на какое-то время перестал.

– Да. Вот, смотрите: не стал я таблетку пить, оставил ее на ночь…

– Как «не стал пить»? Ты что, Фома? Ты же лечишься!

– Ну, Вик, эта таблетка…

– Это же лекарство, Фома! Это надо! Нет, ты что, дебильный?!

– Дебильный, да, дебильный? – в контраст Викиному возмущению на одной ноте произнесла Лариска, тщательно приглядываясь к своему отражению в окне и ковыряясь в прилипшей к голове прическе. Не то, что до Фомы ей было все равно, но сама себя она больше интересовала.

– Вика, ну успокойся… Эту таблетку дали мне в нагрузку, чтобы желудок больничную еду хорошо переваривал, понимаешь? Нет, ты меня понимаешь?

– Да-а… – тихонько протянула Вика.

– Ну вот, а от этой таблетки, гляньте вот, какая она огромная – и это еще только остатки, которые тараканы съесть не успели… Так вот у меня от этой таблетки, если интересно, многократные позывы на толчок… Веришь?

– Ой, фу, – махнула на Фому рукой Лариска.

– Вик, веришь?

– Ну…

– Веришь?

– Ага. Только…

– Что?

– Нет, ничего… Думаю, как бы поинтереснее тебя простить… – Вике казалось, что она нервная, глупая, и что лечению Фомы это совсем не помогает, а даже наоборот. Ей было стыдно за себя и хотелось плакать. Тем более что весь день сегодня все было не так – и на девушку в библиотеке вшей сдули (а Вика не сомневалась, что это так), и не удался эксперимент по глотанию Фомой изюма (в который, если бы Фому можно было бы приучить глотать маленькие предметы, вполне запихнулась живая вошь, и Фома бы не разжевал ее тогда и не заметил).

А обкусанная таблетка действительно оказалась смешная, Вика улыбнулась и даже засмеялась.

– Фома, я нашла кучу картинок с видами Пномпеня, и одну старинную открытку мне на работе принесли, представляешь? – Снова полил дождь, и Вика открыла зонтик, передав его на этот раз Лариске, чтобы она не мучилась. – Я узнала, что в Пномпене есть такое место, которое называется «Отдай печаль ракушкам». Когда кто-нибудь в Пномпене хочет забыть что-нибудь плохое, он едет на один остров на реке, раздевается и закапывается в ил. Он жидкий, можно закопаться. Вот, лежишь и ждешь, когда по тебе проползет такая ракушка, ну, моллюск, которых много там среди других гадов ползает около воды по берегу. Она ползет и оставляет дорожку, оставляет, оставляет, а потом уползает – и как только доползет до воды и ты увидишь, что эта дорожка воды коснулась, так по этой дорожке вся печаль в реку и уйдет. А если ты после этого уснешь, то, когда проснешься, все плохие события, ну, или те, которые ты не хочешь помнить, переменятся у тебя в памяти или забудутся совсем. И будет тебе легко-легко и весело. Представляешь?

– Да, – ответил Фома. Он смотрел на Вику и представлял себя и ее на пляже, теперь уже и необязательно в Пномпене. И пусть даже не будет на том пляже солнца, а лишь такой дождь, как сейчас.

– Фома, ты меня слышишь? – обратилась к нему Вика в тот момент, когда Фома собрался говорить ей и Лариске, чтобы они ехали домой, потому что нечего им под окном в такую погоду мерзнуть. – Я приеду к тебе теперь только через шесть дней, потому что у меня выходных не будет… Слышишь, Фома, через шесть дней! Вот…

– Так меня может, уже выпишут через шесть дней, так что, Вика, ты не вздумай расстраиваться и скучать там, ладно? – ответил Фома, хотя никто его выписывать и не собирался.

– Выпишут?

– Ну сколько ж они будут со мной мучиться тут? Знаешь, как я всем надоел, особенно сестре-хозяйке. А ты, Ларис, веришь?

– Просто не сомневаюсь, – ответила Лариска, и это была правда. Ей Фома надоедал быстро.

– Вот. Так что им же самим выгоднее меня скорее выписывать.

Вика уходила от окна, вглядываясь в него через дождь и махая рукой. Ничего там хорошего, в окне бокса, не было, и лишь одна красная майка Фомы, самая любимая, уже из личных его вещей, выглядела жизнеутверждающе. Увидев, что Фома делает какие-то знаки, Вика оглянулась и поняла, что сзади лужа. Она развернулась, помахала последний раз, взяла Лариску под руку и пошла по дорожке, больше не оглядываясь на зависшего в окне Фому.

Скелет тропиканки

Нет картины более удручающей, чем вид больного прыщавого негра с желтыми глазами. Мутным дождливым утром привели его в номер Фомы и оставили. Негр сразу прыгнул на кровать у стены, свернулся калачиком и замер.

В первые моменты Фоме показалось, что все это ему снится – снится исполненная своего профессионального долга Галина Петровна, сопровождающая негра, снится Лидия Кузьминична с бешеными глазами, ну и сам негр в почти уже собственном боксе Фомы – конечно, тоже только плод его утренних сновидений. Но тут Фому укусил вполне настоящий комар, Фома шлепнул его, и к нему полностью вернулось чувство реальности. Он сел на кровати и позвал:

– Эй, на той койке! Ты там живой?

Спина негра согнулась в дугу, ноги прижались к стене, все это заинтриговало Фому еще сильнее.

– Эй, ну повернись, дай хоть на тебя посмотреть-то… Ты сюда что, просто полежать или болеть пришел?

Но тут в бокс вошла Галина Петровна, принесла стопку одежды, встала напротив негра и сказала:

– Пожалуйста, идите в ванную, помойтесь и отдайте мне все ваши вещи. А вам вот, – и она положила в ногах негра все, что принесла, в том числе такого же цвета, как у Фомы, халат и больничное полотенце.

Фома наблюдал, как негр, внимая ее просьбе, поднялся, вошел в распахнутые Галиной Петровной двери ванной, а Галина Петровна внесла за ним его новое белье.

Зашумела вода, Галина Петровна быстро вышла вон, крикнув в захлопнувшуюся дверь:

– Вещи, вещи свои не забудьте мне отдать! Их вам после окончания лечения вернут!

Но никто ей ничего не отдавал. Все так же шумела вода, было слышно, как негр пыхтел и плескался.

– Ой, ну что же он там, не понимает, что ли?.. – жалобно произнесла Галина Петровна. – Может, ты зайдешь к нему и заберешь его вещи, – обратилась она к Фоме, – а то мне их надо сестре-хозяйке нести, она ругаться будет…

Но идти к негру, который в ванне мылся, Фома совсем не хотел. И не то что боялся, просто как-то уж совсем это показалось ему не по-человечески. Врываться, да еще и вещи отбирать.

Галина Петровна присела на среднюю кровать и принялась ждать, испуганно глядя на дверь ванной.

– Что с ним, с этим негром? – спросил Фома у Галины Петровны.

– Да, гепатит, как у тебя, – ответила она. – Ты все скучал, теперь вот тебе, сосед…

– Понятно, – сказал Фома.

В этот момент в бокс ворвалась Лидия Кузьминична.

– Где? Где вещи больного? Почему они еще не у меня, мне их надо под ключ закрыть! – заполошно заговорила она, глядя на Фому.

– Лидия Кузьминична, он моется, не успел отдать, – вскочила Галина Петровна, – сейчас, вымоется и отдаст.

– Ну я же сказала – забрать сразу! Это же все инфекция, вы что, порядка не знаете?

– Ну как же я заберу…

– Как-как? Забрать, и все! Они же там рядом где-нибудь лежат, не в одежде же он моется! Вон, его пошлите! – сестра-хозяйка махнула рукой в направлении Фомы.

– Он не хочет.

– Не хочет! Ишь, капризный какой, все порядки свои здесь устанавливает! А сами что – голого больного не видели? Пойдите и возьмите вещи… – Но сестра-хозяйка не могла не знать, что вещи больных – это ее компетенция. Значит, и идти за ними придется ей самой. И потому-то она так и кричала, что не знала, как вести себя с больным-негром. Негров никогда еще не было в их больнице.

Лидия Кузьминична постучала толстым кулаком по двери и крикнула:

– Больной, отдайте вещи! Вещи отдайте! С вами говорит сестра-хозяйка!

– Может, он вас не понимает? – предположил Фома. – А вы на его родном языке попробуйте!

Лидия Кузьминична не сразу осмыслила услышанное, а как осмыслила, впала в крайнюю форму негодования:

– Ты мне все нервы уже истрепал! Да когда ж тебя только выпишут, ты ж с ума сведешь кого угодно!

Она набрала воздуха для новой фразы, но тут вода стихла, и все замерли в ожидании. Минуты три негр копался за закрытой дверью, а затем вышел намытый, в больничном халате и босиком. Он молчал, молчали и все остальные.

– Это… тапки обуй, – пробормотала Лидия Кузьминична, – вот… – и несмело подтолкнула больничные тапки к ногам негра.

Он обулся, дошел до своей кровати и снова лег, отвернувшись к стенке. Лидия Кузьминична бросилась в ванную и вышла оттуда, держа спортивный костюм и все остальные вещи негра в обеих руках, но двумя пальчиками. Ничего больше не сказав, она презрительно удалилась.

– Ничего, посидит у себя, отойдет. Я Лидку давно знаю, она отходчивая, – смущенно улыбаясь, сообщила Галина Петровна Фоме, и он понимающе кивнул.

Негра нужно было вести в процедурный кабинет. Галина Петровна подошла и легко-легко постучала по его плечу. Негр повернул к ней лицо, она как глухому, помахала рукой, типа, мол, пойдем за мной. Негр поднялся и отправился за ней.

– Галина Петровна, я здесь, – позвал Фома, многозначительно постучал по больничному радио и помахал телефоном.

– Поняла, – улыбнулась Галина Петровна, – если что, я дам знать…

Но все прошло спокойно, негр ни на кого не напал и через некоторое время появился в боксе. Возле Фомы как раз сидел Сергуня, но, увидев того самого, о котором только что он говорил, быстро вскочил и убежал.

Негр улыбнулся и лег на свою кровать. На этот раз отворачиваться к стенке не стал, а даже слегка помахал рукой, видимо, Фоме. Фома посмотрел на него, но ничего не сказал. Тогда негр подошел к нему и сказал по-русски, протягивая ладонь:

– Как тебя зовут? А меня зовут… – И назвал, скорее всего, свое имя.

Фома не совсем расслышал, но тоже представился. Вскоре он ушел под капельницу, негра тоже увели. Затем был обед, затем полдник, и Фома с новеньким все так же находились в одной палате. Им нужно было мирно соседствовать.

Итак, негра свалил гепатит. Такой же, как у Фомы, типа «В». Где уж он его подхватил – колол наркотики с носителями австралийского антигена, имел ли половые с ними сношения, или предки его прикатили из Африки уже с этим злобным вирусом – гадать было бесполезно. Гепатит совершал свое черное дело – негр желтел, и с этим ничего нельзя было поделать. Лечило его время и минимум больничных лекарств.

Сначала он откликался на имя Ужвалдо. Причем обращался к нему по имени только Фома, все остальные обитатели больницы предпочитали совсем не общаться с ним, а персонал делал ему процедуры с большими предосторожностями и как можно скорее. Все приставали к Фоме с расспросами, особенно Мхов, Лишайников, Сергуня и молодая медсестра Танечка, отвечающая за Мхова и Лишайникова, интерес к которым у нее угас где-то на второй день пребывания молодых рыжих людей в больнице. Но Фома не раскрывал никому тайны Ужвалдо. Потому что сам про него ничего не знал.

Галина Петровна уверяла Фому, что ей негр представился как Освальдо, а Анита Владимировна сообщила в момент особо хорошего настроения, что в его бумагах значится имя Ожвалдо, однако почерк там очень неразборчивый, поэтому больше ничего, кроме диагноза и других мелких подробностей, прочитать о негре нельзя. Как же называть Фоме своего соседа, который в основном молчал, чесал свое тело бледными ногтями и не переставал с ужасом смотреть на людей в белых халатах, что бы они ни делали. Или вдруг резко подскакивал к окну, расплющивал об стекло нос и долго-долго таращил на улицу свои круглые желтые глаза. И Фома звал его по-разному. «Освальдо, выключи за собой воду в раковине, чего она по мозгам капает!» – и негр выключал. «Ужвалдо, вон, около тебя комар, убей, он низко сидит!» – и Ужвалдо убивал. Понимал, значит, что к нему обращаются. Ужвалдо – Ожвалдо – Освалдо – Асфальто – Асфальт. На Асфальта он тоже откликался, потому что Фома не хотел его обидеть, а только лишь приспособить его имя под что-нибудь привычное. На Асфальте Фома остановился на несколько дней, потому что дальше цепочка имен уже зашла в тупик.

И Фома начал с начала. Так как на вопросы «Как тебя зовут?» больной сосед отвечал в разное время суток по-разному: Ожвалдо, Освальто, Ужвалдо, то Фома взял за опорное Ужвалдо, потому что оно ему больше нравилось, и так негр представлялся все-таки чаще всего. К вечеру сосед стал откликаться на склоняемое имя Ужвалда (есть Ужвалда, нет Ужвалды, укол Ужвалде, поели с Ужвалдой, тапки Ужвалдины и так далее). А утром следующего дня, аккуратно сложив анализы по баночкам, Фома вдруг затормозил в дверях, оглянулся на ноги своего соседа, положенные на спинку кровати, и подумал: Ужвалда – Кувалда. Конечно, Кувалда!

– Эй, Кувалдометр, – весело сказал Фома, – хорош спать. Давай, неси анализы, покажи им всем, кто ты есть на самом деле.

Негр нервно зашевелился – он очень боялся собирать анализы и никак не мог привыкнуть к этому.

Прошло несколько дней, но никто так ни разу не навестил больного Кувалду.

– Кувалда, а может, ты сирота? – спросил у него Фома.

Но Кувалда молчал, и Фома решил, что он просто не знает такого слова. Поэтому он вновь спросил:

– Ты сирота, да, Кувалда? То есть – мама нет, папа нет. Да?

Кувалда ничего не отвечал, смотрел в потолок и не спеша копал пальцем в носу. По-русски он говорил хорошо, даже успешно ругался матом, но, видимо, не хотел открывать тему своего прошлого. Он всегда хотел есть, это было видно, однако принимать то, что предлагал ему Фома из своих гостинцев, стеснялся. Малое количество больничной пищи Кувалда брал качеством обработки – он жевал сосредоточенно и вдумчиво, Фома так никогда не мог. Однажды Фома увидел, как приветливо мигнули желтые глаза Ужвалды бананам, яблокам и грушам, принесенным Фоме очередными посетителями, – и, правда-правда, чуть не прослезился.

Однако Кувалда оказался азартным игроком. Он первый увидел в тумбочке Фомы колоду карт и предложил сыграть разок. Фома согласился. Сразу выяснилось, что играть Кувалда умел только в «пьяницу», да и то всегда стыдливо проигрывал. Фома любил серьезных противников и научил его игре в «дурачки». Это оживило их отношения, вселив в меланхолического Кувалду дух здорового соревнования. А когда за неимением денег Фома предложил делать ставки на еду, Кувалда быстро научился играть в «очко». На банк ему приходилось ставить диетическую больничную пищу – никто по-прежнему не навещал маленького Кувалдочку.

Свой первый банан он выиграл у Фомы ценой порции картошки-пюре, киселя и булочки, полагавшихся на завтрак. Паровую котлету Ужвалда успел съесть до начала игры. Но вскоре он проиграл все три блюда будущего обеда, полдник, вошел в неимоверный азарт – и, сколько Фома ни призывал его остановиться, проиграл весь ужин и завтрак следующего дня. На миг задумавшись и представив, что его ждет, Кувалда отскочил к окну и уставился на улицу своими немигающими глазами. Он думал.

Наконец-то вырвавшись к Фоме, Вика приехала на утренней электричке, быстро подбежала к его окну – и чуть разум навеки не оставил ее. Черное лицо с прыщами и выпученными желтыми глазами могло значить только одно – Фоме плохо так, как никогда еще не было. Ноги у Вики подкосились, выпала из рук сумка с гостинцами…

– Хи, – сказал Кувалда, – хи-хи…

– Ты чего хихикаешь, тебе теперь плакать надо, – резонно заметил Фома. – Играть не умеешь, а остановиться не можешь.

– Хи-и…

– Да что же это ты расхихикался? – не выдержал Фома.

– Да там девушка какая-то прямо на асфальт села. И сидит.

Так Фома потребовал свидание в помещении. Галина Петровна и Танечка привели Вику в корпус, на пять минут выпустили из бокса Фому и посадили их в коридоре второго этажа на банкетку. По просьбе Фомы Вике показали Ужвалду, она познакомилась с ним и убедилась, что это не Фома почернел, а Ужвалда такой родился. И уже скоро смеялась и угощала всех горохом. Ужвалде он особенно пришелся по вкусу. Он скалил зубы и, ничуть не стесняясь, ел за троих.

– Ох, устроит он мне сегодня музыкальный вечер, – сказал Фома и рассказал Вике про жуткий проигрыш Ужвалды.

– Прости его, Великий Змей, – попросила Вика.

– Прощаю охотно. Да он сам себя не простит, да, Ужвалда?

Но оказалось, что он и сам себя прощает. Ужвалда взял еще горошка на дорожку и отправился в бокс, оставив Вику и Фому одних. Но их быстро разлучили – по коридору шла Анита Владимировна.

И вот Вика снова оказалась под окном.

Сергуня принес Фоме и Ужвалде обед.

– Повезло тебе, Кувалда, – сказал Фома, – просто привалило счастье. А я бы твой проигрыш в унитаз вылил у тебя на глазах.

Когда Вика уходила, Кувалда до ушей улыбался и махал розовыми ладошками с длинными костистыми пальцами. Он пообещал Вике, что будет ее ждать с нетерпением, а Вика решила, что добрый Ужвалда может помочь ей в борьбе с Фомой и его болезнью. Как – это надо еще придумать, но помочь точно может.

А Фома и Ужвалда продолжали быть соседями. Фома всячески противился играть с Ужвалдой в карты на еду, но тот настаивал, и Фома придумал замечательный выход – он отвел своего игруна в палату Мхова и Лишайникова. И теперь Кувалда регулярно возвращался оттуда с богатыми трофеями.