Читать книгу "Страсть за решёткой. Только для взрослых 18+"

Глава 5

В полумраке кабинета, будто высеченного из самой тьмы, возвышался Волков Сергей Александрович, человек, чьё имя всегда шептали с опаской – Шрам. Время оставило на нём свои отметины, превратив некогда моложавого мужчину в сурового волка-одиночку, но не смогло сломить его дух. Около шестидесяти лет – возраст, когда многие ищут покоя, для него стал лишь новой отправной точкой в долгой и кровавой войне.

Острые, хищные черты лица, будто выточенные из гранита, выражали невозмутимость и безжалостность. Глубоко посаженные карие глаза, как два тлеющих уголька, хранили в себе бездну боли и неутолимую жажду возмездия. Чёрные, гладкие волосы, тронутые благородной сединой, обрамляли его лицо, подобно нимбу тёмного ангела. Каждая морщина, каждая складка на его лице рассказывала свою историю – историю потерь, предательства и неукротимой воли к выживанию.

Шрам сидел за массивным столом из красного дерева, цвета застывшей крови, отполированного до блеска. В его сильных, жилистых пальцах дымилась дорогая сигара, терпкий аромат которой смешивался с запахом старой кожи и дорогих духов. Он постукивал пальцами по столешнице, отсчитывая секунды, приближающие его к цели. Ритм был ровным, спокойным, но за ним скрывалась буря, готовая вырваться наружу.

Его тело, несмотря на возраст, оставалось подтянутым и сильным. Широкие плечи, крепкие руки, узкие бёдра – в нём чувствовалась порода воина, человека, привыкшего к физическим нагрузкам и опасностям. Под дорогим костюмом чувствовались стальные мышцы, закалённые годами тренировок и беспощадной борьбы за выживание.

Мысли Шрама были сосредоточены на одном – мести. Она стала его навязчивой идеей, смыслом существования, религией, которой он поклонялся с фанатизмом. После смерти жены, после того рокового дня, когда какой-то ублюдок ворвался в его дом и отнял самое дорогое, что у него было, он переродился. Из Сергея Александровича Волкова он превратился в Шрама – воплощение мести, безжалостного палача, вершащего свой суд.

Он стал тем, кто вершит судьбы, кто решает, кому жить, а кому умереть. Его влияние простиралось далеко за пределы его кабинета, проникая в самые тёмные уголки города, в мир криминала и коррупции. Он дёргал за ниточки, манипулировал людьми, устраивал ловушки, и его враги один за другим падали в эту бездну, исчезая навсегда.

И он не отступит. Не только потому, что месть – его религия. Ему это нравилось. Ему нравилось чувствовать власть над жизнью и смертью, нравилось видеть страх в глазах своих врагов, нравилось ощущать, как их жизни угасают в его руках. Это было отвратительно, бесчеловечно, но он не мог остановиться. Месть стала его наркотиком, его проклятием и его спасением.

Шрам выпустил клуб дыма, который медленно растворился в полумраке кабинета. Он поднялся из-за стола, и его силуэт, освещённый лишь слабым светом настольной лампы, казался ещё более зловещим. Он подошёл к окну и устремил свой взгляд на ночной город, раскинувшийся у его ног. В его глазах горел огонь – огонь мести, который никогда не погаснет. Война продолжается.

Полумрак кабинета, казалось, сгустился вокруг Шрама, когда в дверь постучали.

– Войдите, – прозвучал его низкий, хриплый голос, и в комнату, словно тень, проскользнул Давид.

Давид был человеком контрастов. Его лицо, обычно бледное и осунувшееся, сейчас горело каким-то фанатичным огнём. Редкая бородка, тщательно подстриженная, делала его похожим на средневекового аскета, а глубоко посаженные глаза, блестевшие лихорадочным блеском, выдавали неуравновешенность. На его лице, испещрённом мелкими морщинками, читалась преданность, граничащая с одержимостью. Он двигался легко и бесшумно. Его тонкие, нервные пальцы постоянно теребили чётки, висевшие на поясе, словно ища утешения в молитве. В его облике чувствовалась какая-то внутренняя борьба, вечное противостояние между набожностью и жестокостью.

– Сергей Александрович, – произнёс Давид тихим, почти благоговейным голосом, его взгляд был прикован к Шраму, словно тот был иконой. – Вы звали.

Шрам, не поворачиваясь, продолжал смотреть в окно на раскинувшийся под ним ночной город.

– Ну как там мой сын? Ты узнал, как он отреагировал на моё… приветствие? – спросил он, его голос был ровным и бесстрастным.

Давид подошёл ближе, его лицо озарилось какой-то странной, почти болезненной радостью.

– Да, Сергей Александрович. Я передал ваше сообщение через его помощника – Виктора. Он понял ваш замысел, вашу боль, вашу праведную ярость. И сын ваш ответил… он ответил, что месть свершается… ну, вы уже знаете, как она свершается…

Шрам медленно повернулся, и его лицо исказилось в подобии улыбки – скорее оскала, чем проявления радости.

– Месть свершается? Он должен был убить девчонку, а он что… он спит с ней… Он спит с ней, Давид! Усердно, чёрт побери! – в голосе Шрама прозвучало презрение. – Мои люди докладывают, неделями её не выпускает из комнаты. Трахает её, как помешанный. Боюсь, с такими успехами он намерен стать папочкой! Так я учил его уничтожать врагов? Приносить им удовольствие?

На миг в голове Шрама вспыхнул образ сына, в качестве отца. Возник ребёнок, ребёнок от дочери Корнеева. Неужели он недостаточно вбивал в голову сыновьям, что никакие привязанности не приводят ни к чему хорошему? Тем более, привязанности к дочерям врагов! С этим нужно заканчивать немедленно…

– Может, это стоны боли, Сергей Александрович? – с фанатичным блеском в глазах спросил Давид, отрывая Шрама от этих отвратительных образов. – Хотя, признаться, маловероятно.

Шрам немного подумал.

– Достаточная ли это месть, как считаешь, Давид?

Давид замялся, его лицо помрачнело.

– Месть – это сложная материя, Сергей Александрович, – произнёс он, словно цитируя священный текст. – Иногда недостаточно просто лишить жизни. Иногда нужно сломать человека изнутри, лишить его надежды, заставить его страдать… как страдал ваш младший сын, когда его убили. Но в Книге Судей сказано: «Око за око, зуб за зуб». Если он не оправдает ваших ожиданий, то это будет равносильно предательству, а за предательство положена кара. Он должен заплатить за смерть брата собственной кровью.

Шрам внимательно смотрел на Давида, его глаза, как два уголька, прожигали собеседника. Он знал, что Давид говорит искренне, что тот действительно верит в божественное право на месть, в необходимость жестокости и насилия. Но Шраму было плевать на веру Давида. Он использовал его преданность, его фанатизм, как инструмент, как оружие.

– Предательство, – повторил Шрам, смакуя каждое слово. – Да. Предательство не прощается. Но… есть разные способы предательства. Может быть, его жизнь с дочерью Корнеева и есть его наказание. Он каждый день смотрит в глаза дочери человека, который убил его брата. Это может быть адом, хуже смерти… хотя… вряд ли. Судя по докладам, смотрит он совсем не в глаза, а куда пониже, да с таким усердием, что о мести забывает. – Шрам замолчал, задумчиво глядя в пространство. – Но ты прав, Давид. Доверие нужно заслужить, а предательство должно быть наказано. Проследи за ним.

Давид приблизился ещё на шаг, и в его глазах вспыхнул какой-то маниакальный огонь.

– Прикажете убить его, Сергей Александрович? Прямо вместе с девчонкой? Очистим землю от скверны, как сказано в Писании! – Его голос дрожал от возбуждения.

Шрам хмыкнул, отвернувшись к окну. Он задумался. Убить ли сына? Нет… нет, сын не умрёт... так просто не умрёт.

– Нет, Давид, – ответил он после долгой паузы. – Пока пусть живёт… Но эта девка… В общем, мы пока проследим за ним. Что он будет делать… чем он займётся… Скажи, Давид, а ты когда-нибудь замечал, чтобы мой сын кем-то сильно увлекался?

Давид на мгновение задумался, теребя свои чётки.

– Похоть – грех великий, Сергей Александрович. Но даже в падении можно найти искупление. Видеть в дочери врага лишь объект плотских желаний – это проявление слабости. Если он ослеплён ею, то она – орудие дьявола.

Шрам скривил губы в едва заметной усмешке.

– Это очень странно… мой сын, каким бы не был похожим на свою мать, никогда никем не увлекался… так, а тут вдруг эта девка вскружила ему голову, сука…

В голосе Шрама не было гнева, лишь холодный расчёт и лёгкое недоумение.

– Он что-то ещё передавал через Виктора?

Давид посмотрел на него и коротко кивнул.

Шрам поднял бровь, чувствуя, как в нём разгорается нечто, похожее на любопытство.

– И что же?

Давид с каким-то фанатичным блеском в глазах произнёс:

– Он больше никогда не хочет вас видеть… Ваш сын сказал, что вы мертвы для него, представляете? Он не хочет видеть собственного отца, того, кто дал ему жизнь! – Он замолчал, переводя дыхание, а затем, словно поражённый откровением, процитировал: – «Горе тому, кто злословит отца своего и не почитает мать свою! Да будет проклят он во веки веков, ибо отверг он корни свои, и да засохнет древо его жизни!»

Шрам снова улыбнулся, но на этот раз в ней промелькнула тень боли.

– Вот как? Интересно… Мёртв для него, значит… Что ж, может быть, это и к лучшему. Мёртвым не нужно платить по счетам. Мёртвым не задают вопросов. Мёртвые не предают… Или всё-таки предают? – Он повернулся к Давиду, и его глаза снова стали холодными и расчётливыми. – Давид, ты знаешь, что делать. Узнай всё. Каждый его шаг, каждое его слово, каждую его мысль. Я хочу знать, дышит ли он вообще без моего ведома. И, Давид… напомни Виктору, что молчание – золото, особенно когда дело касается таких деликатных вопросов. Пусть помнит, кому он служил.

Давид склонил голову в знак согласия.

– Будет исполнено, Сергей Александрович. Как всегда. – С этими словами он сделал шаг назад, готовый покинуть комнату, но вдруг встал, как вкопанный, будто что-то вспомнил.

Шрам снова приподнял бровь.

– Что-то ещё?

Давид облизнул пересохшие губы, и прошептал:

– Я знаю ещё кое-что… очень увлекательное, я думаю вам понравиться то, что я скажу…

Шрам обошёл стол и уселся в него, проводя рукой по красному дереву. На миг, ему показалось, что это дерево пропитано кровью дочери Корнеева. Его пальцы нежно скользили по отполированной поверхности, словно лаская её, а в глазах появилось мечтательное выражение. Он улыбнулся, прекрасная мысль.

– Так что же ещё, я слушаю?

Давид подошёл к нему ещё ближе.

– Корнеев думает, что вы в Латинской Америке, и он направил ищеек, чтобы отследить вас. Он думает убрать вас, не хочет, чтобы вы добрались до сына раньше него, он намерен освободить свою дочь и отомстить за это.

Шрам снова провёл ладонью по красному дереву, представляя, что это действительно её кровь, липкая, вязкая, пахнущая отмщением. Его пальцы слегка сжались, словно он уже чувствовал её жизнь, ускользающую сквозь них. Просто прекрасно, просто прекрасно.

– Он болван, – наконец произнёс Шрам, откидываясь на спинку кресла из такой же красной кожи. – Он думает что я в Америке? Что он может до меня добраться? Если я захочу приехать к сыну, то никакой Корнеев меня не остановит… но вот самого Корнеева, я хотел оставить на сладкое…

Он снова улыбнулся, будто предвкушая пир из трупов и боли. Его глаза горели каким-то нездоровым восторгом, а на щеках выступил лёгкий румянец. Его помощник снова загорелся.

– Убьём и дочь и отца, и её сестру-близнеца? «Ибо гнев Господень истребит всё племя их», – процитировал Давид, его голос звучал как проповедь.

Шрам закинул голову и тихо рассмеялся. Смех вырвался из его гортани – тихий, но оттого ещё более зловещий. Он эхом отдавался в кабинете, заставляя Давида невольно поёжиться, хотя он и был предан Шраму до мозга костей. Смех не отражался в его глазах, оставаясь холодным и отстраненным.

Внезапно, будто по щелчку выключателя, смех оборвался. Лицо Шрама стало непроницаемым. Мимика застыла – ни тени эмоции, лишь холодная, безжалостная маска. Рот сжался в тонкую линию, а брови слегка сошлись к переносице, создавая едва заметную складку между ними. Любой, кто увидел бы это преображение, невольно бы отшатнулся. Но Давид лишь заворожённо наблюдал, расширив глаза и приоткрыв рот. Он невольно облизал пересохшие губы, словно предвкушая откровение, жадно ловя каждое слово, как пёс, ожидающий команды.

Наконец, Шрам произнёс, и в его голосе не было ни капли эмоций, лишь ледяная расчётливость:

– Мы оставим их в живых… они познают такую агонию, прежде чем… – он сделал драматичную паузу, словно давая словам возможность в полной мере проникнуть в сознание Давида, – …прежде чем моя жажда мести удовлетворится.

Глаза Давида заблестели маниакальным огнём. Он почувствовал, как по венам разливается адреналин, подстёгивая его фанатизм.

– «Ибо Господь воздаст каждому по делам его, и гнев Его постигнет нечестивых!» – процитировал он, вкладывая в каждое слово нескрываемую радость. Голос его звучал как проповедь, произносимая с алтаря, наполненная фанатичной убеждённостью.

Шрам медленно кивнул, словно одобряя его рвение.

– Ступай, Давид. И пусть гнев мой освещает твой путь.

Давид склонился в глубоком поклоне, почти касаясь лбом пола.

– Как скажете, Сергей Александрович. Да будет воля ваша превыше всего.

С этими словами он выпрямился и, не поворачиваясь спиной, медленно, почти крадучись, вышел из кабинета. За дверью его шаги стихли, растворившись в тишине коридора. В кабинете вновь воцарился полумрак, нарушаемый лишь тлеющей сигарой и неугасающим огнём мести в глазах Шрама.

Глава 6

Диана проснулась от внезапной, оглушительной тишины. Едва разомкнув веки, она ощутила, как в животе зарождается холодный, липкий страх. Сон словно выдернули из-под неё, оставив в звенящей пустоте. Тошнота подступила в одно мгновение, ядовитой волной окатывая изнутри. Живот скрутило так, будто кто-то с силой завязал его в тугой, неразвязываемый узел.

Тело, не слушаясь, обмякло, и она рухнула с кровати, как подкошенная. Холодный кафель обжёг кожу. Шатаясь, словно пьяная, она побежала в ванную, спотыкаясь о собственные ноги. В голове пульсировала боль, а в горле стоял ком горечи.

Обхватив унитаз похолодевшими руками, она содрогнулась от нового спазма. Из горла вырвался болезненный стон, и её вырвало прямо в воронку. Жгучая кислота обожгла горло, оставив после себя мерзкий привкус.

Слёзы, горячие и обильные, хлынули из глаз, застилая всё вокруг мутной пеленой. Боль пронзала каждую клетку тела, а бессилие сдавливало горло. Она ненавидела его. Ненавидела за этот плен, за эту клетку в которую он её заточил. Ненавидела за эту жизнь, растущую внутри неё, за этот чуждый плод, который пожирал её изнутри.

Обернувшись, она увидела их – ротвейлеров, его верных, молчаливых псов. Их пристальные, немигающие взгляды буравили её насквозь. Уже почти месяц эти тени ходили за ней по пятам, не давая ни на секунду забыть о её заточении.

И всё же, несмотря на ненависть, несмотря на то, что он с ней сделал, в этот момент она отчаянно захотела, чтобы он был рядом. Пусть увидит её состояние, пусть почувствует часть её боли. Именно Ротвейлер зародил в ней эту новую жизнь, так пусть же разделит с ней страдания.

На дрожащих, ватных ногах она поднялась с холодного пола и, пошатываясь, вернулась в комнату. Она была нагой, и кожа всё ещё помнила прикосновения Ротвейлера. На теле ещё пульсировали отголоски его поцелуев, соски горели от недавней ласки, а между ног застыла его сперма, напоминая о близости, которая привела её к этому.

Но сейчас это не имело значения. Она должна найти его, должна заставить увидеть. Пусть увидит, как его ребёнок выворачивает её внутренности наизнанку. Может быть, тогда в его одержимой и безумной душе забрезжит хоть малейший проблеск стыда.

Диана, шатаясь, приблизилась к массивному гардеробу. Её взгляд метался в поисках чего-то, за что можно было бы зацепиться. Пальцы, словно не повинуясь хозяйке, судорожно перебирали вешалки с одеждой, пока не наткнулись на гладкую ткань. Первый попавшийся под руку шёлковый халат стал её спасением. Дрожащие руки с трудом натянули его на измученное тело. Тонкий шёлк слабо согревал её, но не мог унять внутреннюю дрожь.

Диана почувствовала, как к горлу снова подступает тошнота, и, чтобы не упасть, она опёрлась побелевшими костяшками пальцев о холодную поверхность комода. Лицо исказилось от мучительного спазма, губы плотно сжались, пытаясь сдержать рвотный позыв. Несколько долгих мгновений она стояла, борясь с накатившей волной, пока, наконец, приступ не отступил, оставив после себя лишь слабость и липкий пот на лбу.

Собрав остатки сил, Диана сделала шаг к двери и резко распахнула её. Два огромных ротвейлера, словно приклеенные к ней, тут же двинулись следом. Их пристальные взгляды напоминали ей о том, что она находится под неусыпным контролем.

Дом казался чужим и враждебным. Высокие потолки давили, а бесконечные комнаты сливались в один сплошной лабиринт. Мраморная лестница, ведущая на первый этаж, казалась неприступной крепостью. Каждый шаг отдавался болезненным эхом в голове, тело била мелкая дрожь, выдавая её страх и отчаяние.

Диана шла, не зная куда, просто пытаясь выбраться из этого кошмара. Она чувствовала на себе тяжёлые взгляды ротвейлеров, неотступно следовавших за ней по приказу хозяина. Он хотел, чтобы она всегда была рядом, чтобы она принадлежала ему всецело. Но разве можно назвать это жизнью? Разве можно думать о побеге, когда каждый мускул тела скован болью и слабостью?

Токсикоз выворачивал её наизнанку, а ребёнок, растущий внутри, терзал её тело, напоминая о её связи с этим чудовищем. Она чувствовала себя сломленной, раздавленной, лишённой всякой надежды. В таком состоянии ей даже жить не хотелось, не то чтобы строить планы побега из этого проклятого дома.

Диана остановилась, вцепившись побелевшими пальцами в холодные перила мраморной лестницы. Каждый вздох обжигал лёгкие, отдаваясь тупой болью в висках. Страх, липкий и парализующий, сковал её движения. Каждая клеточка протестовала, умоляя вернуться в безопасную, пусть и душную, комнату наверху. Но отступать было нельзя. Он должен увидеть.

Переведя дух, она ощутила солёный привкус во рту – остатки недавней рвоты. Желудок скручивался в болезненный узел, угрожая новым приступом. Она сглотнула, ощущая, как жгучая кислота обжигает горло.

Внизу, у подножия лестницы, царила тишина. Лишь призрачный свет ноябрьской луны проникал сквозь огромные панорамные окна, рисуя на полу зловещие тени. Слуги спали. Их присутствие, обычно такое навязчивое, сейчас казалось спасением. Она была одна.

Неуверенно, словно ступая по хрупкому льду, Диана сделала первый шаг. Мрамор отозвался под босыми ногами пронизывающим холодом. Каждый шаг отдавался эхом в пустом доме, усиливая её тревогу. Шёлковый халат скользил по коже, не давая никакого тепла.

Спустившись вниз, она окинула взглядом огромную кухню-гостиную. Холодное величие этого места вызывало лишь отвращение. В животе снова вспыхнула боль. Тошнота продолжала подкатывать к горлу, заставляя судорожно сглатывать. Диана почувствовала, как к ней подступают ротвейлеры. Их тяжёлое дыхание обдавало её спину, напоминая о постоянном контроле.

Впереди, в глубине дома, она услышала голоса. Ротвейлер. Его низкий, властный тон невозможно было спутать ни с чем. И ещё кто-то. Его помощник, Виктор, кажется. Их голоса звучали приглушённо, но каждое слово врезалось в её сознание.

Вместе с голосами она почувствовала запах. Густой, терпкий, отвратительный запах сигаретного дыма. Сигареты? Он курит? Она ни разу этого не видела. Он никогда не позволял себе этого при ней. Всегда был безупречен, властен, настойчив, и, к её стыду, чертовски красив.

Именно запах табака стал последней каплей. Тошнота усилилась, заполнив всё её существо. Голова закружилась, в глазах потемнело. Она понимала, что вот-вот потеряет сознание. Но, собрав остатки сил, она сделала ещё один шаг. Кабинет. Откуда идёт этот тошнотворный запах. Она должна добраться до него. Должна заставить его увидеть. Пусть почувствует хотя бы малую часть того, что она испытывает сейчас.

Дверь в кабинет поддалась легко, словно ждала её появления. Но, переступив порог, Диана замерла, будто споткнулась о невидимую преграду. Запах табака, густой и терпкий, ударил в нос, вызывая ещё большую волну тошноты. Он обволакивал её, душил, напоминая о мире, в котором она не хотела существовать.

В полумраке кабинета, освещённого лишь настольной лампой, стоял Ротвейлер. Он держал в руке стакан с янтарной жидкостью, лениво покачивая его и наблюдая за танцем света в глубине виски. Рядом с ним, чуть в стороне, стоял Виктор, его помощник. На губах Виктора играла какая-то странная, скептическая улыбка.

Ротвейлер казался другим. Обычно властный, уверенный в себе, сейчас он выглядел каким-то… уязвимым. В его позе чувствовалась усталость, а в глазах – непривычная тревога. Увидев Диану на пороге, он замер, и в его взгляде мелькнуло беспокойство.

– Что случилось, Диана? – спросил он, откладывая стакан на барную стойку. Его голос звучал приглушённо, словно он боялся нарушить звенящую тишину комнаты.

Диана почувствовала, как внутри неё поднимается волна ярости и отчаяния. Все слова, которые она хотела сказать, застряли в горле, превратившись в колючий ком. Она смотрела на него, на его красивое, но такое ненавистное лицо, и не могла произнести ни звука.

Боль пронзала её тело. Каждая мышца горела от напряжения. Живот скручивало в тугой узел, и тошнота подкатывала к горлу, грозя вырваться наружу. Она чувствовала, как ребёнок внутри неё терзает её, как высасывает из неё последние силы.

– Твой ребёнок… он терзает меня, – прошептала она, наконец, с трудом размыкая губы. В её голосе звучала лишь боль и отчаяние. Она смотрела ему прямо в глаза, надеясь увидеть хоть тень сочувствия. – Как и ты, – добавила она, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Она хотела, чтобы он увидел её мучения, чтобы почувствовал хоть малую часть той боли, которую она испытывала.

Взгляд Ротвейлера помрачнел. Он медленно поставил стакан на стол, не отрывая взгляда от Дианы. В его глазах читалась смесь вины и какой-то тёмной, непонятной страсти.

Он сделал шаг к ней, потом ещё один. Диана замерла, не зная, чего ожидать. Он был так близко, что она чувствовала тепло его тела, ощущала терпкий запах табака и виски.

Он протянул руку и коснулся её щеки. Его пальцы были холодными, но прикосновение показалось обжигающим. Диана вздрогнула.

– Это не только мой ребёнок, Диана, – прошептал он, его голос звучал хрипло и напряжённо. Он притянул её к себе, обнимая крепко, словно боясь, что она исчезнет. – Он наш. Наша частичка. Мы вместе создали его, – проговорил он, зарываясь лицом в её волосы. Его объятия были сильными, удушающими, но в них чувствовалась какая-то странная… нежность.

Диана вырвалась из его объятий и отшатнулась от него, словно от огня. Нежность его прикосновений показалась ей ещё более отвратительной, чем его жестокость.

«Наша частичка?» – пронеслось в её голове. Этот плод мести, принуждения, пленения, одержимости. Ничего общего с любовью и взаимным желанием.

– Не смей! – выплюнула она, отталкивая его от себя. Тонкий шёлк халата едва прикрывал её дрожащее тело. – Не смей говорить, что это «наше»! Ты отнял у меня всё! Свободу, волю, саму себя! А теперь хочешь, чтобы я поверила, что это «наша частичка»? Это твоя частичка, Ротвейлер! Твоя проклятая частичка, которой ты меня мучаешь!

Слёзы хлынули из её глаз, смывая остатки гордости и достоинства. Она чувствовала себя обнажённой не только физически, но и морально, сломленной и раздавленной его безумной одержимостью.

– Ты болен! – крикнула она, глядя ему прямо в глаза. – Тебе нужна помощь! Но ты слишком слеп, чтобы это увидеть!

Виктор, до этого момента молча наблюдавший за происходящим, сделал шаг вперёд, словно собираясь вмешаться. Но Ротвейлер жестом остановил его. Он смотрел на Диану с нечитаемым выражением лица. В его глазах, обычно стальных и расчетливых, мелькнула тень… сожаления? Или это была всего лишь игра света?

– Я знаю, что тебе сейчас тяжело, Диана, – проговорил он тихо, словно успокаивая капризного ребёнка. – Токсикоз… это пройдёт. Я сделаю всё, чтобы тебе было легче.

– Мне не нужно твоё «легче»! – взвизгнула Диана, захлёбываясь слезами. – Мне нужна свобода! Я хочу уйти! Отпусти меня, Ротвейлер! Пожалуйста…

Она опустилась на колени, умоляюще глядя на него. В этот момент она была готова на всё, лишь бы вырваться из этой золотой клетки.

– Свобода? – переспросил он, и в его голосе послышалась сталь. – Ты уже свободна, Диана. Здесь. Со мной. Ты можешь делать всё, что захочешь, пока я рядом с тобой.

– Это не свобода, а тюрьма! – закричала она. – Тюрьма, из которой нет выхода!

Ротвейлер присел на корточки рядом с ней, его лицо было совсем близко. Он взял её лицо в свои ладони, крепко сжимая её щеки.

– Ты – моя, Диана, – прошептал он, его голос был полон болезненной страсти. – И я никогда тебя не отпущу. Ни-ког-да.