Читать книгу "Ирландские мифы. От Племен Богини Дану и Кром Круаха до «кельтских сумерек» и Самайна"
Автор книги: Марк Уильямс
Жанр: Мифы. Легенды. Эпос, Классика
Возрастные ограничения: 16+
сообщить о неприемлемом содержимом
Иллюстрация Беатрис Элвери к сборнику сказок Вайолет Расселл «Герои зари», вышедшему в 1914 г.
Russell, Violet. Heroes of the dawn. New York: The Macmillan Co., 1914
Здесь мы должны снова обратиться к вопросу: что же значит быть спасенным в терминах человеческой онтологии? Действительно ли искупление, которое принес Христос, является всего лишь восстановлением когнитивной и других способностей, которые были от природы присущи людям до грехопадения? Или же искупление предполагает преображение в какое-то невиданное состояние, гораздо более великое и славное? В то время как второе предположение всегда было стандартным ответом теологов, средневековые экзегеты обычно думали в типологическом ключе: они представляли себе Рай как новый Эдем, Христа – как нового Адама и так далее, что подразумевало некоторую двусмысленность. По крайней мере, это очевидно, например, в отъезде Коннлы: он изображает обращение в христианскую и монашескую жизнь (на земле) и вечное спасение (после смерти) – как ни странно, настоящее спасение происходит «за кулисами». Учитывая это (если верно предположение Карни, что яблоко – это плод от Древа Жизни), дом женщины – это Эдем, а также Рай.
Можно усомниться в том, что такие тонкие вопросы действительно волновали авторов или аудиторию этих историй, но вопрос эпистемологии на самом деле тут стоит очень остро. В конце концов, трудно представить себе, на что было бы похоже познание до грехопадения, если только мы не будем опираться на то, что, как сказано в Новом Завете, должно быть свойственно тем, кто искуплен. В Первом послании к Коринфянам (13:12) апостол Павел дает классическое определение последнего: «Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицом к лицу; теперь знаю я отчасти, а тогда познаю, подобно как я познан». Мананнан, судя по всему, владеет таким всеобщим знанием, и это является, по сути, частью обожения, посредством которого спасение становится доступным благодаря причастности к божественной природе. Существует очень много патристической литературы на тему такого глубокого эсхатологического познания, или ноэзиса, к которому следует подходить через язык парадоксов, поскольку, будучи падшими существами, мы не имеем к нему прямого доступа. Его метафоры и образы обходят изобразительную возможность ума и как бы сами себя разрушают. Это один из способов понять двойное ви́дение Мананнана: как же море может быть землей? Как же одна вещь может быть двумя или две – одной?
В Ирландии, как и в других местах, считалось, что люди, выдающиеся своей святостью, получают как бы предварительные вспышки такого «искупленного» способа познания. Примерно за сто лет или около того до написания «Плавания» Адомнан с Ионы приписал святому Колумбе именно такую способность в рассказе о его жизни. Колумба говорит:
Есть некоторые люди, хотя их и мало, которым божественной милостью дано то, что они ясно и чрезвычайно отчетливо могут наблюдать все пространство всей земли, обнимая океаны и небеса, в одно и то же мгновение, словно в одном луче солнца, причем охват их сознания чудесным образом расширяется[199]199
См. ECI, 193 (здесь мы обязаны этой работе); Чарльз-Эдвардс отмечает, что этот пассаж по языку содержит непосредственные заимствования из «Жития святого Бенедикта» Григория Великого.
[Закрыть].
Однако в этом отношении Ирландия может считаться необычной в том, что (очевидно, без особых оговорок) нечто, по сути, неотличимое от такого способа познания приписывалось в литературных текстах ученым поэтам дохристианского времени. Томас Чарльз-Эдвардс показал, что пророческий взгляд Колумбы сильно напоминает мгновенное, вдохновенное и освещающее знание, которое в литературе принадлежит филидам (этимологически – «видящим»). На ирландском это называлось imbas for-osna – «окружающее знание, которое освещает»[200]200
ECI, 193–194.
[Закрыть].
Такое знание, конечно, могло быть вполне уместно для Колумбы и ему подобных, и даже для воображаемых поэтов прошлого, которые, как можно себе представить, были озарены в какой-то степени милостью Божьей от природы. Но что мы должны думать о таком «глубоком» познании, когда рассказ о нем исходит из уст языческого божества, и почему это именно Мананнан?[201]201
Значимо то, что та же глагольная форма – for·osna – используется, когда женщина описывает Мананнана как «прекрасного мужа, что освещает равнины» (fer find for-osndi réde): имеется в виду способность бога показать, что море – это не то, что видит Бран, но что оно имеет более глубокое измерение, являясь, по сути, цветущей равниной (Immram Brain, ed. Mac Mathúna, § 16, 36).
[Закрыть] Мы не можем быть полностью уверены, что Мананнан действительно был дохристианским богом, хотя это очень даже вероятно: знаменитый ирландский глоссарий, созданный около 900 года, называет его «богом моря» и утверждает, что когда-то и ирландцы, и бритты считали его таковым[202]202
Sanas Cormaic: an Old Irish glossary compiled by Cormac úa Cuilennáin king-bishop of Cashel in the tenth century, ed. K. Meyer, в O. Bergin, et al. (eds.), Anecdota from Irish Manuscripts (5 vols., Dublin & Halle 1913), iv., 78 [полезный репринт в одном томе: Llanerch, 1994]. Может быть значимо то, что именно это утверждение написано по-латыни и тем самым обозначается скептицизм или неприязнь глоссатора к божественности Мананнана.
[Закрыть]. Более того, его имя восходит к *Manaw(i)onagnos, «рожденный на острове Мэн или имеющий природу острова Мэн», что кажется весьма правдоподобным для божества, известного по обеим сторонам Ирландского моря[203]203
Средневековый валлийский литературный персонаж Манавидан (Manawydan) выглядит как позднее заимствование из ирландского «Мананнан», поскольку эти имена соответствуют друг другу этимологически лишь отчасти; об этом и этимологии, связанной с островом Мэн, см. IIMWL, 11–13. Маккварри (MacQuarrie, Biography of the Irish God of the Sea, 17–58) обсуждает возможность, что Мананнана вообще придумали ради «Плавания Брана»; в отсутствие эпиграфических данных, свидетельствующих о культе этого бога, эту точку зрения нельзя опровергнуть, хотя баланс вероятностей и говорит об обратном.
[Закрыть].
Здесь можно подметить две вещи. Во-первых, как предполагал Карни, не только аллегорическое измерение «Приключений Коннлы» сохраняло острую актуальность для учащихся, входивших в монашескую жизнь: оно, как и «Плавание Брана», также показывало, как писать на красивом древнеирландском, точно так же как отрывки из римского поэта Вергилия использовались для обучения изящной латыни[204]204
Мнение Карни на этот счет процитировано в Echtrae Chonnlai, ed. McCone, 48, и далее 117: «юный учащийся монах, читая эту историю, сталкивался с проблемой, очень напоминающей ту, что стояла перед Коннлой, поскольку от него тоже требовалось “отказаться от всего знакомого ему ради жизни вечной”».
[Закрыть]. Одним из способов изучения такого текста, как «Энеида», была необходимость снабжать пояснениями ссылки на языческие мифы: вполне возможно, что это могло вдохновить на идею вернуть к жизни местных божеств (таких как Мананнан), изображая их в тексте, который в других случаях использовался для преподавания. Если иметь это в виду, то сразу бросается в глаза, что первое появление названного по имени языческого бога в ирландской литературе – морское божество, которое скачет по океану в своей колеснице, – во многом похоже на эпизод в начале поэмы Вергилия, когда появляется римский морской бог и успокаивает шторм, угрожающий герою и его флоту:
Прямые отсылки на античную поэзию встречаются редко, и ирландские ученые зачастую не знали источников полностью. Вместо этого они постоянно использовали мифографии, комментарии и компиляции отрывков[207]207
См. DDDH, 230; обратите внимание также на значимые статьи: M. W. Herren, ’Classical and Secular Learning among the Irish before the Carolingian Renaissance’, Florilegium 3 (1981), 118–157; B. Ó Cuív, ’Medieval Irish Scholars and Classical Latin Literature’, PRIA 81 (C) (1981), 239–248; R. Hofman, ’Some New Facts Concerning the Knowledge of Vergil in Early Medieval Ireland’, ÉC 25 (1988), 189–212; D. Dumville, The Early Medieval Insular Churches and Preservation of Roman Literature (2nd edn., Department of Anglo-Saxon, Norse, and Celtic, University of Cambridge, 2004), в последнее время очерки в книге R. O’Connor (ed.), Classical Literature and Learning in Mediaeval Irish Narrative (Cambridge, 2014). Это могло быть древнейшим упоминанием о поэте в ирландской литературе на ирландском языке: см. Hofman, ’Some New Facts’, 197.
[Закрыть]. Тем не менее это был особенно значимый пассаж в самой важной поэме самого знаменитого поэта Античности. Сцена из Вергилия могла отразиться в памяти клирика, поскольку она содержит первое «эпическое сравнение» в поэме – здесь бога сравнивают с почтенным мужем, государственным служащим, который успокаивает бушующую толпу: необычный городской римский фон этого образа, скорее всего, был полностью чужд для учеников из сельского общества с совершенно иной политической системой[208]208
Если это действительно так, то это свидетельствует о настолько пристальном чтении Вергилия, которого не было, когда три или четыре века спустя вся «Энеида» была переведена на ирландский: такие сравнения обычно заменялись пассажами с более объективными описаниями. См. Poppe, ’Imtheacta Aeniasa’, 74–94. Это сравнение должно было показаться поразительным даже римскому читателю: см. B. Otis, Virgil: A Study in Civilized Poetry (Oxford, 1966), 230.
[Закрыть]. Может быть, введение в «Плавание Брана» морского бога на колеснице – отражающее первое развернутое сравнение в поэме Вергилия – было намеренным и указывало на одну из первых попыток писать истории на местном языке о светских аристократах, таких как Бран?[209]209
Echtrae Chonnlai, ed. McCone, 119.
[Закрыть] Вопрос остается открытым.
Во-вторых, следует обратить внимание, что в нашем тексте Мананнана нигде не называют богом: он именуется «мужем» (fer), но никогда божеством (día или dé)[210]210
О развитии слова со специфическим смыслом «языческое божество» см. J. Carey, ’Dee “Pagan Deity” ’, Ériu 62 (2012), 33–42.
[Закрыть]. Тем не менее есть данные, что автор мог хотеть, чтобы языческое морское божество прочитывалось как аллегория Христа или христианского Бога.
Эта гипотеза менее странная, чем кажется на первый взгляд. В поздней Античности и в раннем Средневековье античных божеств часто использовали в качестве аллегорических символов христианских моральных понятий, особенно в педагогических текстах. (Гораздо позднее, в Средневековье, сам Христос аллегорически изображался в виде Купидона, римского бога желания – с повязкой на глазах и стрелами любви.)[211]211
Повторное использование языческих богов в качестве своего рода «удобрения» для средневековой европейской аллегории и риторики – это очень обширная тема; один из классических примеров – «Мифологии» Фульгенция (VI век), где систематически даются дидактические моральные интерпретации языческим преданиям. Общий обзор см. в разделе ’Paganism’ в работе A. Grafton, et al. (eds.), The Classical Tradition (Cambridge, MA & London, 2010), 675–676.
[Закрыть] Весьма смело предположить, что наш ирландский автор мог пользоваться схожей стратегией с неантичным, местным божеством, особенно в раннем Средневековье, а не ближе к его концу. Однако это будет соответствовать своеобразным (но тем не менее вполне ортодоксальным) теологическим рассуждениям, на которые были горазды раннесредневековые ирландские клирики. Женщина, которая призывает Брана, предсказывает его встречу с Мананнаном и использует термины, которые уже намекают на христианство:
Приход зари напоминает «солнце правды» (Малахия 4:2), которое комментаторы интерпретировали как ветхозаветное пророчество о приходе Христа: в таком контексте последняя строка четверостишия не может не напомнить об искупительной Крови Христа.
Еще один фрагмент данных – в латинском письме, которое святой Колумбан написал папе Бонифацию IV в 613 году – примерно за век до того, как, скорее всего, было написано «Плавание». Колумбан изначально происходил из Лейнстера и стал монахом в ульстерском монастыре Бангор, пройдя курс наук под руководством великого учителя по имени Синелл. Позднее он уехал на континент в качестве паломника-изгнанника, и там, как основатель монастырей, он сделал самую блестящую карьеру из всех подобных ему древнеирландских peregrini[213]213
ECI, 344.
[Закрыть]. В письме он использует живой риторический образ, рассказывая об обращении Ирландии, – Христа, который приходит через море на колеснице: «Всевышний Колесничий этой колесницы, кто есть Христос, истинный Отец, Возничий Израиля, по потокам проливов, по хребтам дельфинов, по вздыбившейся бездне к нам прибыл»[214]214
Связь, на которую впервые обратил внимание H. P. A. Oskamp, The Voyage of Máel Dúin: A Study in Early Irish Voyage Literature (Groningen, 1970), 80–81; процитировано в Echtrae Chonnlai, ed. McCone, 111–112. [Не можем не привести латинский оригинал – даже читатель, не знакомый с латинским языком, почувствует стиль Колумбана: supremus ipse auriga currus illius, qui est Christus, Pater verus, agitator Israel, trans euriporum rheuma, trans delfinum dorsa, trans turgescentem dodrantem ad nos usque pervenit. – Прим. перев.]
[Закрыть]. Прекрасно владевший латынью, Колумбан мог подразумевать сравнение с Нептуном у Вергилия, описывая, как воплотившийся Христос спасает человечество от греха – точно так же, как морской бог спасает Энея и его спутников от бури[215]215
Чарльз-Эдвардс отмечает, что несмотря на то, что Колумбан, очевидно, получил риторическую подготовку, Вергилий – единственный римский поэт, которого Колумбан (как подтверждают его сочинения) читал: ECI, 177.
[Закрыть]. «Плавание Брана» не обязательно было написано в монастыре Колумбана, Бангоре (но не исключено, что и там), но оно, несомненно, происходит из какого-то северного монастыря. Образ так сильно напоминает изображение Мананнана в нашем тексте, что Маккон предположил: автор делает намеренную аллюзию, переписывая мощный риторический пассаж из работы почтенного монашеского предка[216]216
Echtrae Chonnlai, ed. McCone, 112.
[Закрыть]. Здесь «глубокое знание» Мананнана, похожее на откровение, превращается в нечто христологическое.
Образ Мананнана действительно может восходить к морскому Христу у Колумбана, но он также, судя по всему, намеренно – прямо и смело – метафорически представляет самого Бога. Это очевидно по самому странному моменту в тексте – явно не случайному сопоставлению двух сверхъестественных рождений: рождения Христа от Бога Отца и рождения героя Монгана, сына Фиахны от Мананнана. Мананнан пророчествует:
Святой Колумбан. Гравюра 1880 г.
Sergey Kohl / Shutterstock.com
Даст спасенье и свободу
Царь, что создал неба своды,
Право светлое вовек —
Будет Бог, но человек.
Облик зрят глаза твои —
Он придет в края твои.
И приду я к ней домой
На Маг Лине быть с женой.
В колеснице Мананнан —
Образ мужа здесь мне дан,
Сын рожден ведь будет мне,
С телом белым, словно мел.
Бодр я, Мананнан мак Лер
Здесь на ложе Кайнтигерн,
В светлый мир мой сын рожден,
Будет сыном Фиахны он[217]217
Immram Brain, ed. Mac Mathúna, §§ 48–51, 41–42 (текст), 54–55 (перевод).
[Закрыть].
Предположительно, автор хотел показать некую взаимосвязь между двумя ситуациями – или, по крайней мере, сказать достаточно, чтобы натолкнуть нас на размышления по поводу того, чем они отличаются. Это вызывает недоумение у многих ученых, поскольку Монган, сын Фиахны, скончавшийся в 625 году, был вполне историческим королем одного из народов Ульстера[218]218
Хотя см. анализ вопроса об историчности Монгана в Compert Mongáin and Three Other Early Mongán Tales, ed. & trans. N. White (Maynooth, 2006), 58–66; исторические данные о существовании его отца Фиахны гораздо более убедительны, чем о самом Монгане.
[Закрыть]. Чарльз-Эдвардс пишет, что описание языческого бога как отца Монгана было, скорее всего, литературным приемом, отметив при этом: «Поразительно, что такой литературный прием был вообще возможен»[219]219
ECI, 202.
[Закрыть]. Мананнан предсказывает, что он станет не только отцом мальчика, но и его наставником, и все это должно было служить комплиментом для исторического Монгана (или, скорее, его наследников): текст приписывает Монгану удивительные, практически божественные знания и силу. Карни разумно предположил, что все это было «поэтической гиперболой, говорившей о геройстве Монгана на море», хотя на самом деле в тексте его за такие умения не восхваляют: фактически текст сосредотачивается на его военных успехах и мудрости. Тем не менее Карни, возможно, думал в правильном направлении: в других местах есть намеки на то, что мудрость была качеством, ассоциировавшимся с Мананнаном, и это соответствовало бы «глубокому знанию» в нашем тексте[220]220
Джеймс Карни полагал, что в «ирландской традиции мудрец часто оказывается зачатым богом моря», Studies in Irish Literature and History (Dublin, 1955), 290–291. Примеры, которые он приводит, – Монган, Моранн и дитя-пророк Нойндиу Нойбретах («Дитя Девяти Суждений»), который был зачат «призраком из моря» и (как и Моранн) заговорил сразу после рождения.
[Закрыть]. В риторическом плане быть названным сыном Мананнана означало быть мудрым – качество, которое часто ассоциируется с Монганом в более поздних сагах[221]221
J. Carney, ’Language and Literature to 1169’, NHI i., 507.
[Закрыть].
Однако аналогия между Монганом и Христом работает, только если Мананнану (по крайней мере, на какое-то время) придать его полную значимость как божества, а не считать его не-падшим человеком или каким-то другим вариантом онтологического компромисса. О христианском спасении Монгана, очевидно, идет речь, когда нам говорят, что «белый отряд возьмет его под колесо облаков в собрание, где нет скорби», – это означает, что ангелы препроводят его душу на небо. Очевидно, в этом тексте есть моменты, которые мы должны понимать буквально, – наряду с моментами, которые буквально понимать не надо, и это вызывает дискомфорт у некоторых критиков, когда они читают раздел о Монгане (Карни едко назвал его «безвкусным»). В этом глубоко христианском тексте что-то предположительно фигуральное – и поэтому ложное – в плане изображения поставлено на одну доску со сходным событием, которое как раз является центральным таинством христианства и поэтому должно быть истинным.
Что же здесь происходит? Похоже, что перед нами типологический эксперимент, где используются местные мифологические фигуры[222]222
См. J. Carney, Studies in Irish Literature and History, 290, и P. Mac Cana, ’Mongán mac Fiachna and Immram Brain’, Ériu 23 (1972), 102.
[Закрыть]. Типология была ключевым способом средневековой интерпретации Писания, которая воспринимала события и личности в Ветхом Завете как аллегории, предзнаменования или какие-то перевернутые отражения того, о чем говорится в Новом Завете, точно так же как зачатие Монгана отражает зачатие Христа. В результате типология становится подходом к истории, а не просто способом читать Библию. Например, Иона, который провел три дня и три ночи во чреве китовом перед тем, как кит выплюнул его на сухую землю, считался предзнаменованием того, что Христос умрет и спустится в Ад перед тем, как воскреснуть на третий день[223]223
Не в последнюю очередь поскольку Иисус проводит эту аналогию между Ионой и самим собой (Мф. 12:40), и это, таким образом, оправдывало типологическое прочтение Писания.
[Закрыть]
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!
