Читать книгу "Не женское дело"

Марьяна Брай
Не женское дело

Глава 1

– Итак, господа будущие коллеги, давайте раз и навсегда закроем этот пасторальный миф о том, что женщина в девятнадцатом веке была лишь бесправным дополнением к кринолину и комнатному фикусу. – Я поправила очки и обвела взглядом аудиторию.

Поток был сонным. Конец мая, на улице призывно цвела сирень, а тут я со своим Сводом законов Российской империи. На задних рядах кто-то откровенно залипал в телефон, явно надеясь, что билет по имущественным правам женщин ему не достанется. Зря.

– Если вы откроете десятый том Свода законов, – я постучала пальцем по трибуне, – то обнаружите там пункт, который до сих пор заставляет феминисток прошлого аплодировать стоя. В отличие от просвещённой Европы, где француженка после свадьбы фактически теряла право подписи, наша соотечественница образца тысяча восемьсот тридцатого года обладала уникальным бонусом: раздельностью имущества супругов. Понимаете?

Первокурсник в первом ряду, кажется, даже перестал жевать жвачку.

– Это значит, – продолжила я, входя в раж, – что если… например, Настасья Пална выходила замуж за некоего Антипа Брониславыча, и у Настасьи Палны был свой мыловаренный завод, то Антип мог хоть обвешаться долгами в карты, хоть пропить фамильное серебро, но к заводу жены не имел права прикоснуться без её нотариально заверенного «да». Она могла продавать, закладывать и управлять своей собственностью сама. Без разрешения мужа. Без его подписи. Просто потому, что это её приданое. В этом плане наши прапрабабушки были порой защищены лучше, чем некоторые современные жёны, подписавшие ипотеку на имя мужа в состоянии нежной влюбленности. – В аудитории раздался смешок. Я улыбнулась.

– Они же там тупые были, как пробки, эти ваши прапрабабушки! Им только балы да корсеты понятны были! – один из моих студентов решил блеснуть знаниями женской натуры. Но девичьего смеха не дождался – барышни нашего времени горой стояли за своих предшественниц.

– Так что, господа, образ «бедной Лизы» хорош для литературы, – я не велась на демагогию, да и пара подходила к концу. Нужно было завершить лекцию и поторопиться домой. – А для истории бизнеса 1830-х годов нам ближе образ жесткой владелицы мануфактуры, которая умеет считать копейку и вовремя указать супругу-кутиле на дверь. Запомните это: в России девятнадцатого века капитализм имел вполне себе женское лицо, если у этого лица была голова на плечах. На сегодня всё. Встретимся на зачёте.

Собрав конспекты в сумку, я почувствовала приятное послевкусие от лекции. Я любила свою работу. История для меня не была набором дат, это был справочник по выживанию. Жаль только, что я сама следовала ему лишь в теории.

Выйдя из метро, я заскочила в кофейню. «Один большой латте для самой умной женщины-историка», – мысленно заказала я себе. Настроение было отличное. Мы с Игорем собирались вечером обсудить наш отпуск. Ну как – «обсудить». Я планировала Грецию, он – «инвестировать эти деньги в один перспективный стартап». Но сегодня я была готова надавить. Как там было в десятом томе? Раздельность имущества? Вот именно. Мои премии – это мои билеты на Крит.

Я подошла к своей многоэтажке, предвкушая, как сейчас скину туфли на каблуках. Игорь должен был быть дома – он уже неделю «работал удаленно», что в переводе с его мужского на мой женский означало «лежал на диване и искал себя в криптомире».

Я вставила ключ в замок. Первое, что меня насторожило – ключ повернулся слишком легко. Дверь была не заперта.

– Игорь, ты дома? – крикнула я, заходя в прихожую. – Я купила обалденный пирог, будем праздновать окончание семестра! Ответом мне была тишина. Но какая-то странная, гулкая тишина. Знаете, так звучит пустая консервная банка. Я сделала шаг в гостиную и замерла. Пирог в моих руках предательски накренился.

В гостиной не было телевизора, на который в первую очередь падал взгляд из прихожей. Огромной «плазмы», которую я брала в рассрочку, просто не существовало. Остался только кронштейн на стене, сиротливо торчащий, как скелет доисторического животного, и пятно невыгоревших за год обоев.

– Игорь? – голос дрогнул. Я прошла на кухню. Если в осиротевшей без телика гостиной оставался диван с разбросанными вещами, то кухня встретила меня девственной чистотой столешниц. Моя гордость – кофемашина, которая варила идеальный капучино. Её не было. Чайник? Исчез. Тостер? Испарился. Набор мисок из одного немецкого магазина посуды, купленный мною за бешеные деньги, тоже отсутствовал – это было видно невооруженным глазом: шкафчики были выдвинуты, дверцы распахнуты.

Я на негнущихся ногах подошла к единственному закрытому кухонному навесному шкафу и рывком открыла его. Пусто. Он вывез даже набор ложек. Серебряных, бабушкиных. Тех самых, про которые он говорил: «Настя, это мещанство, давай купим современный минимализм». Видимо, современный минимализм не так хорошо закладывается в ломбард, как старое серебро.

Я села на пол прямо там, посреди кухни, где ещё утром суетился робот-пылесос. Кстати, его тоже не было. Игорь даже пыль за собой решил не оставлять. Достала телефон.

«Абонент временно недоступен».

Разумеется. Посмотрела банковское приложение. Ну конечно. Общий счет, который мы завели «для удобства оплаты коммуналки и продуктов» и куда я так непредусмотрительно скинула вчерашний гонорар за статью, сиял идеальным круглым нулем.

– Десятый том... раздельность имущества... – прошептала я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы, но через секунду сквозь них пробился истерический смешок. – Молодец, Настенька. Рассказала студентам про права женщин? Провела мастер-класс по юридической грамотности?

Я посмотрела на то место, где раньше стояла микроволновка. Там сиротливо лежала одна-единственная скрепка.

– Значит, Игорь у нас теперь... «Антип Брониславыч», – я вытерла нос рукавом. – Только без усов, без чести и с моей кофемашиной под мышкой.

В этот момент я поняла одну важную вещь. Историк внутри меня не просто страдал – он был в ярости. Я знала примеры предательств похлеще, знала, как рушились империи из-за одного неверного росчерка пера. Но знать об этом в теории и сидеть на полу в обокраденной квартире – это разные виды исторического опыта. Я встала, отряхнула юбку и пошла к шкафу в прихожей. Если этот гад забрал мои туфли, я найду его даже в криптопространстве и придушу шнурками.

Шкаф был полупуст. Исчезло его брендовое зимние пальто, моя шуба и дубленка, мои дорогие сумки, которые он настоятельно советовал прикупить, ибо… «не комильфо такой леди расхаживать с сумкой фабрики „Медведково“. И – боже, какой мелочный! – мой фен. Тот самый, профессиональный, на который я копила два месяца.

– Ну всё, Игорёша, – сказала я пустоте. – Фен – это была точка невозврата.

Потом я вспомнила о спальне…

Мой любимый торшер в стиле ар-деко исчез. Три набора постельного из натурального сатина, купленного скрепя сердце и ни разу не использованного, покинули мой дом.

Мои платья висели на месте – видимо, вкус Игоря не распространялся на женский гардероб размера М. А вот его полки сияли первозданной чистотой. Ни одной майки, ни одного носка со свинкой Пеппой, которые я ему подарила на годовщину – ироничная я женщина.

Сейф в шкафу был открыт настежь. Пуст. Мои серьги, кольцо с изумрудом, которое мне подарил папа на окончание университета, и самое главное – папка с моими заначками «на черный день». Похоже, черный день наступил. И он был цвета пустого шкафа. Я сползла по стенке на пол. Сердце колотилось где-то в районе горла. Казалось бы, я историк. Я знаю сотни примеров предательств, заговоров и дворцовых переворотов. Но когда тебя «переворачивает» собственный парень, с которым вы планировали состариться и спорить о сортах чая, академические знания помогают слабо.

– Спокойно, Настя, – я глубоко вздохнула. – Ты – эксперт по праву. Ты – женщина с руками, ногами и головой! Хотя… последнее уже не точно! Просто учебное пособие по идиотизму, а не женщина-историк!

– Ах ты ж… инвестор хренов! – я сорвалась на крик, и мой голос эхом разлетелся по пустой квартире. Я открыла WhatsApp. Контакт Игоря был без аватарки. «Был в сети: давно». Заблокирована. Попытка набрать номер закончилась механическим голосом: «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети».

– Так, Настя, – я встала, поправляя юбку. – Месть – это блюдо, которое подают холодным. Но сначала мне нужно понять, насколько глубока эта яма.

Я прошла в коридор и заметила на полке для ключей, которую он милостиво оставил, маленький белый листок. Записка? Неужели у него проснулась совесть, и он написал: «Прости, бес попутал, не смог забрать диван, отправь его курьером по приложенному адресу»?

Я схватила бумажку.

«Настюш, не обижайся. Ты же сама говорила: имущество должно работать. Я взял его в оборот. Ты умная, ты ещё заработаешь, а мне нужнее для старта. Ключи оставлю у консьержа. Помни, я тебя любил. П.С. Эклеры не ешь на ночь, это вредно для фигуры.»

Я смотрела на этот листок минуту. Потом ещё одну. Гнев внутри меня сменился какой-то странной холодной ясностью.

– Эклеры не есть? – я медленно достала из коробки кусок пирога и откусила сразу половину. Сладкий крем из ягод и запеченной меренги показался мне самым вкусным продуктом в мире. – Значит так, Игорь. Ты хотел «имущество в оборот»? Ты его получишь.

Я знала, что делать. Лезть в драку бесполезно, полиция будет мурыжить дело месяцами, а аренда квартиры за следующий месяц сама себя не оплатит. Мне нужен был архив. Там, среди пыльных папок и документов двухсотлетней давности лежало дело о наследстве одной семьи, которое я вела для одного очень богатого и очень капризного клиента. Если я докажу, что земли под современным торговым центром принадлежали его предкам незаконно (или наоборот, законно), мой гонорар перекроет все выходки Игоря вместе с ложками и кофемашиной.

Мне нужны были документы 1830 года. Там была какая-то лазейка, связанная с кирпичным заводом в Усть-Ижоре. Я помнила, что в последний раз видела нужную опись на самой верхней полке в спецхране.

Одним из плюсов моего характера было умение собираться «в кучку» при самых сложных обстоятельствах. Сейчас психологи это называют диагнозом, но для меня такое вот умение – не «сесть и заныть», а собраться и разгрести – было спасением.

Я вызвала такси. Остаться дома и спать в пустой квартире я была не готова. Лучше провести ночь в архиве, среди пыльных бумаг.

В кармане завибрировал телефон. Сердце екнуло: Игорь? Раскаялся? Или сейчас сообщит, что разыграл меня и перевёз все нажитое мной в наш новый общий дом на Рублевке? Это был бы номер, конечно, но в сказки я не верила!

На экране высветилось уведомление от банковского приложения. «Уважаемая Анастасия Павловна, напоминаем о необходимости внесения платежа по кредиту…» И следом ещё одно. И ещё. Я зашла в личный кабинет, чувствуя, как внутри всё каменеет. Этот… предприниматель недоделанный, не просто вывез технику. Он, пользуясь тем, что я когда-то в порыве «мы же одна семья» дала ему доступ к своему планшету и, каюсь, дура, подписала какую-то «невинную» бумагу для его стартапа, ухитрился оформить на меня два микрозайма и один полноценный потребительский кредит. Суммы были такие, что мне пришлось бы читать лекции круглосуточно, в три смены, примерно до следующего миллениума.

– Гад, – выдохнула я. – Какой же ты феерический гад, Игорёша.

Больше всего было обидно не за деньги. Ну, в конце концов, деньги – дело наживное. Обиднее всего было за собственную доверчивость. Я ведь действительно его любила. Думала, что его горящие глаза – это страсть к делу, а оказалось – просто азарт игрока, нашедшего удобную кормушку.

Глава 2

Историческая библиотека в Старосадском переулке встретила меня, как всегда, запахом старой бумаги, мастики для пола и незыблемости. Здесь было тихо. Настолько тихо, что я наконец-то смогла перестать слышать в голове голос Игоря, объясняющий, почему «улитки – это будущее инвестиций».

В архиве было тихо, как в склепе, только где-то на задворках монотонно бубнил старый ксерокс, напоминая о том, что мы всё-таки в двадцать первом веке. Я прошла мимо дежурной Клавдии Степановны, женщины, которая, кажется, лично помнила реформы Сперанского и охраняла вверенные ей папки с рвением цербера на антидепрессантах.

– Опять вы, Вербицкая? – проскрипела она, не отрываясь от кроссворда. – У нас санитарный час через сорок минут.

– Я быстро, Клавдия Степановна. Только одну справку уточнить по Вербицким. Горю, честное слово.

«Горю» было мягко сказано. Я буквально полыхала от отчаяния и ярости на Игоря. Мне нужно было зарыться в документы, чтобы перестать прокручивать в голове образ пустой квартиры и пустых глаз моего бывшего.

– Родственники нашлись в прошлом? – Клавдия Степановна прищурилась с интересом.

– Нет, однофамильцы, – выдохнув, ответила любопытной хранительнице.

Я прошла в сектор дореволюционных фондов. Здесь потолки были высоченными, а полки уходили в бесконечность, теряясь в полумраке. Пахло здесь божественно: смесью клея для переплетов, вековой пыли и массы хранимых тайн. Для кого-то склад макулатуры, для меня – фейсбук прошлых веков.

– Так, Вербицкие, Санкт-Петербургская губерния, Шлиссельбургский уезд, кирпичный завод в селе Усть-Ижора… – бормотала я, листая опись. – Где же вы, голубчики?

Мой заказчик, пухлый бизнесмен с золотой цепью, спрятанной под воротничком поло, очень хотел стать «превосходительством». А я должна была найти доказательство того, что его прапрадед не просто мимо того завода проходил, а владел им по всем правилам. Я нашла нужный шифр. Но папка оказалась в секторе «Особо ценные», на самой верхней полке, куда даже Клавдия Степановна добиралась только с помощью молитвы и штурмовой лестницы.

Штурмовая лестница, высокая, на хлипких колесиках, стояла рядом.

– Ну, Анастасия, – сказала я себе, – ты же сильная и независимая. Ты даже пережила кражу ёршика для унитаза. Что тебе какая-то лестница?

Ёршик, конечно, Игорёша выкинул, чтобы не оставить следов своего мудачьего ДНК, и, уверена, протёр специальным раствором все поверхности в квартире не по причине глубокой любви к чистоте, а чтобы не оставить отпечатков. Да и машину для перевозки краденого заказал от моего имени и с моего счёта.

Но мне приятнее было думать, что ёршик был украден мелочным козлом!

Я начала восхождение. Лестница жалобно скрипнула под моим весом, словно предупреждая: «Настя, ты сегодня уже достаточно настрадалась, иди съешь пирога и ляг спать.». Но я была упряма. Выше, выше… Пыль защекотала в носу.

– Вот ты где! – я дотянулась до корешка старинного фолианта. Рядом с нужной папкой стоял тот самый монументальный труд: «Свод законов Российской Империи. Издание 1832 года. Том X. Законы Гражданские». Тот самый, о котором я сегодня распиналась перед студентами. Книга была огромная, в кожаном переплете, с медными уголками, толщиной с приличный кирпич. Символично.

В этот момент внизу что-то грохнуло. Наверное, Клавдия Степановна уронила свою кружку, но для моей расшатанной нервной системы этого было достаточно. Я вздрогнула, нога в модельной туфле соскользнула со ступеньки. Лестница, коли ее выносили бы на свет Божий, видавшая, наверное, и Столыпина, издав прощальный стон, решила, что её миссия на этом свете окончена, и начала медленно крениться в сторону.

– Ой… – только и успела выдохнуть я. Мир вокруг обрел странную замедленность. Я видела, как мои пальцы выпускают полку. Видела, как тяжеленный «Свод законов», все эти тысячи страниц прав и обязанностей, соскальзывает с полки вслед за мной.

«Ирония судьбы, – промелькнуло в голове, когда я летела спиной вниз. – Меня убьет то, что я любила больше всего. Юриспруденция девятнадцатого века. Надеюсь, в некрологе напишут: „Погибла под тяжестью знаний.“.

Последнее, что я ощутила – это не удар об пол, а тяжелый, весомый удар медного уголка фолианта прямо мне в лоб. Грох! Звёзды в глазах были ярче, чем на Кремлевских башнях.

А потом наступила полная, абсолютная тишина. И пахнуть стало не только пылью, но и…

…уксусом?

– Барыня! Барыню пришибло! Господи, помилуй, Настасья Павловна, очнитесь! – Голос был визгливый, высокий и совершенно незнакомый. И уж точно это была не Клавдия Степановна.

Я попыталась открыть глаза, но веки казались налитыми свинцом. Голова гудела так, будто внутри поселился небольшой, но очень трудолюбивый кузнечный цех.

– Соли ей! Нюхательной соли! Да не этой, дура. Ту, новую возьми!

Я почувствовала, как под нос сунули что-то настолько резкое и тошнотворное, что мои мозги мгновенно совершили экстренную перезагрузку. Я чихнула так, что, кажется, искры из глаз посыпались снова.

– Очнулась! Очнулась голубушка! – запричитал всё тот же голос. Я всё-таки разомкнула веки. Первое, что я увидела – потолок. Высокий, с лепными ангелочками по углам, но какими-то подозрительно облупившимися. У одного ангела не хватало пухлой ноги, а у другого вместо стрелы в руках виднелась сомнительная трещина. Да, не музей!

Я повернула голову. Рядом со мной стояла женщина. Если бы я снимала фильм про крепостную Россию, я бы взяла её на роль служанки без кастинга: чепец, фартук, доброе, но перепуганное лицо и глаза размером с те самые чайные ложки, которые спёр Игорь.

– Клавдия Степановна? – хрипло спросила я. Мой голос звучал странно. Глухо и как-то… выше, что ли?

– Какая Степановна, матушка? – женщина перекрестилась. – Татьяна я, Татьяна! Ох, довели вас господин граф, довели! Это ж надо – сознание потерять прямо посреди опочивальни! Да ещё и секретер на себя обрушить! С такими длинными руками и ногами надо ровно ходить, не растопыривать их в разные стороны!

«Граф? Опочивальня?» – мой внутренний историк начал медленно подавать сигналы тревоги. Я попыталась сесть и тут же поняла, почему мне так тяжело дышать. Это не был приступ астмы. Это был корсет. Он сжимал мои рёбра так, будто я была в объятиях профессионального борца, решившего, что я – его главный приз.

– Помоги мне… – просипела я, хватаясь за горло. – Расшнуруй это немедленно. Я сейчас умру.

Татьяна всплеснула руками:

– Что вы, барыня! Днем-то развязываться? А как же приличие? А ежели Анатолий Павлович заглянет?

– Если он заглянет, он увидит мой труп. И это будет очень обидно, особенно мне, – отрезала я, приходя в себя.

Взглянула на свои руки. Они были тонкими, бледными, с идеальным маникюром… вернее, без него. Никакого шеллака «пыльная роза». Просто чистые, аккуратные ногти. На безымянном пальце сияло кольцо – тяжёлое, золотое, с каким-то затейливым вензелем.

Я оглядела комнату. Это не был архив. Это была спальня. Тяжёлые бархатные шторы, огромная кровать с балдахином, который, судя по виду, не чистили со времён нашествия Наполеона, массивный комод и… трюмо. в центре комнаты лежал секретер, который я и зацепила теми самыми длинными руками или ногами. Что за дичь происходит?

– Зеркало, – потребовала я. – Дай мне зеркало!

Татьяна подала мне небольшое серебряное зеркальце. Я посмотрела в него и едва не отшвырнула в ближайшего безногого ангела. Из отражения смотрела женщина лет двадцати. Очень красивая, с огромными темными глазами и бледной кожей. Но это была не я. То есть черты лица напоминали мои, но как если бы меня отфотошопили – убрали следы недосыпа, добавили аристократической чахоточности и завили волосы в нелепые локоны у висков.

– Я Анастасия Павловна Вербицкая, мне почти сорок шесть, я историк, и я сейчас в коме после падения с лестницы! – прошептала я, прислушиваясь к своему, но одновременно чужому голосу.

– Ну да, – подтвердила служанка. – Вербицкая вы по батюшке, светлая ему память. А теперь-то вы графиня Ложкина, хоть и… – она замялась.

– Графиня? – испуг и желание засмеяться родились одновременно в моей голове, но моментально испарились. – Хоть и что? – я прищурилась.

– Хоть и без гроша в кармане, как люди поговаривают, – выпалила Татьяна и тут же прикрыла рот фартуком. – Ой, не слушайте меня, дуру грешную! Это я от расстройства! А «в коме» – это где?

Я медленно поднялась с кровати, чувствуя, как мир вокруг слегка покачивается. В голове начали всплывать обрывки чужой памяти, смешиваясь с моими знаниями истории.

Итак, Настя. Ты в 1830 году. Ты только что упала в обморок или тебя «пришибло» Сводом законов? Ты замужем за неким Анатолем… Графом Анатолием Павловичем Ложкиным!

– Да мы как брат с сестрой… оба Ложкины и оба Палычи, – я истерично засмеялась, прислушиваясь к ощущениям своего тела, отчаянно борющегося сейчас с нахлынувшей к горлу горечью.

Мир поплыл, и я упала обратно. В этот момент дверь в спальню распахнулась так, что ручка ударилась о стену.