Читать книгу "Не женское дело"

Глава 10

К особняку Троегубова мы подкатили, когда солнце уже начало лениво плавиться, окрашивая небо в цвета персикового варенья.

Граф, человек широкой души и такого же размаха трат, решил, что стены его дома слишком тесны для высокого искусства, и устроил театр прямо в саду.

– Ну, господа, готовьтесь к возвышенному, – съязвила я, выходя из кареты. Аглая Фёдоровна окинула меня коротким, но выразительным взглядом. В её арсенале это означало: «Помни о приличиях, даже если нас заставят слушать хор лягушек.». Сама тётушка сегодня была в чёрном шёлке, строгая и монументальная, как гранитный постамент.

Пока мы шли по аллеям сада, я заметила удивительную вещь: публика расступалась перед ней, как воды Красного моря перед Моисеем. Дамы приседали в реверансах с такой поспешностью, будто боялись, что Аглая Фёдоровна испепелит их за недостаточно глубокий наклон.

Сад графа Троегубова этим вечером напоминал декорацию к фильму, на который у продюсеров было слишком много денег и мало чувства меры. Сотни свечей в разноцветных фонариках раскачивались на ветвях старых лип, создавая иллюзию гигантских светлячков, решивших устроить здесь свой съезд. Воздух был пропитан ароматом цветущего жасмина, свежескошенной травы и, конечно же, сплетен.

Сам хозяин дома, Андрей Ильич Троегубов – мужчина с лицом доброго, но обильно пропитанного хересом бульдога – выбежал навстречу, сияя лысиной.

Когда величавую Аглаю Фёдоровну, сияющего, как начищенный грош, Анатолия и меня, старающуюся не споткнуться о собственный подол, усадили в первый ряд, я почувствовала, как социальная гравитация в этом секторе сада резко усилилась. Наши кресла, обитые вишневым бархатом, стояли на густой траве так вызывающе, будто они были не мебелью, а командным пунктом. И едва тётушка опустила своё августейшее тело на сиденье, как началось...

– Аглая Фёдоровна, душа моя, – пропел голос, в котором патоки было больше, чем в кондитерской.

К нам, едва не задевая пышными рукавами мои острые колени, подплыла массивная дама в платье цвета «испуганной нимфы». Я не знала на самом деле, как выглядит этот цвет, но мне он представился именно таким – блёклым, словно ткань, раньше бывшая розовой, выгорела на солнце.

Это была генеральша Сипягина – женщина, чьи сплетни в Петербурге имели силу судебного приговора. За ней, как хвост за кометой, семенила свита из двух бледных девиц и худосочного мужа, который держал шляпу так, словно это была чаша для сбора подаяний.

Я почти фыркнула на память Насти, которая прорезывалась совсем не там, где было нужно. Вот сейчас, допустим, информация о генеральше появилась вовремя. Я могла бы этого и не знать, а вот поди – получите и пользуйтесь!

Я наблюдала за лицом Аглаи Фёдоровны. Ни один мускул не дрогнул. Она лишь слегка, едва заметно склонила голову – ровно на два миллиметра. Это был жест такой эпической снисходительности, что я невольно восхитилась.

– Софья Петровна, – голос тётушки прозвучал как хруст подмерзшего наста. – Я вижу, ваш портной в этом сезоне решил сэкономить на чувстве меры? Столько кружев... вы не боитесь запутаться в них и взлететь?

Генеральша, которая только что сияла, мгновенно приобрела оттенок вареного рака. Она неестественно рассмеялась, прикрывая веером нижнюю челюсть.

– Ох, Аглая Фёдоровна, шутница вы! Но я так рада, так рада вас видеть...

Она не была рада. Она была в ужасе. Она кланялась, пятилась и бормотала какие-то любезности, пока не скрылась в толпе, облегченно вытирая лоб кружевным платком.

Следом потянулась кавалькада щеголей. Молодые люди в тугих воротничках, которые заставляли держать головы так, словно они балансируют на грани обморока, подходили один за другим. Красавчик штабс-ротмистр, кажется, один из тех, кто вчера у Дибровых заглядывал в рот Анатолию, склонился перед Аглаей в таком глубоком поклоне, что я побоялась: сейчас его спина разломится пополам.

– Сударыня, ваш визит превращает вечер Троегубова в историческое событие, – выдохнул он, преданно глядя старухе в глаза. Аглая Фёдоровна окинула его взглядом опытного мясника, оценивающего тушу.

– Ваш отец, кажется, всё ещё в долгах у государства, голубчик? – тихо, почти ласково спросила она. – Передайте ему, что я справлялась о его здоровье. И о его поместьях.

Юноша побледнел настолько, что стал прозрачным. Он пробормотал что-то нечленораздельное и испарился – только его и видели. Я сидела, наблюдая этот парад унижения, и мой внутренний историк начал бить в набат. В голове крутилась мысль: «Настя, ты вляпалась.».

До этого момента я воспринимала Аглаю Фёдоровну как строгую властную тётку из анекдотов. Старую грымзу, с которой можно повоевать за право носить каблуки. Но сейчас, видя, как перед ней дрожат здоровенные мужики и светские львицы, я осознала масштаб катастрофы. Это было не просто уважение. Это был инстинктивный ужас жертвы перед хищником, который знает о ней всё. От состояния банковских счетов до того, с кем их бабушка согрешила в 1790-м году.

«Это ведь мне сильно не на руку, – лихорадочно соображала я, машинально кивая какой-то проходящей мимо баронессе. – Если она хозяйка не только в доме, но и в умах половины Петербурга, то её связи тянутся гораздо дальше, чем мой ум. У неё руки длинные. Ох, какие длинные...».

Я покосилась на Анатолия. Тот сидел с видом наследного принца, купаясь в лучах чужой славы. Глупец. Он даже не понимал, что все эти поклоны, адресованные ему, как племяннику графини – лишь аванс. И если тётушка решит, что он больше не в её милости, его растопчут в тот же вечер, не дослушав даже первого акта оперы.

«Так, Настя, стоп! – приказала я себе. – Кидаться в бой прямо сейчас – это самоубийство. Я мечусь, как слепой котёнок в лабиринте с минами. Один неверный шаг, одна попытка открытого шантажа Анатолия – и Аглая раздавит меня просто между делом, за утренним шоколадом. Пока мне нужно поумерить пыл. Стать тенью. Стать настолько полезной и неопасной для неё, чтобы она позволила мне съездить в Усть-Ижору. Нужно выяснить, что именно она держит в рукаве. На чём держится её власть? На деньгах? На тайнах? На страхе?».

Мои раздумья прервал сам хозяин дома, граф Троегубов. Он подошёл к нам весь какой-то суетливый, пахнущий табаком и вином.

– Аглая Фёдоровна, всё готово! – он потёр руки. – Мы организовали всё в саду, раз погода позволяет. Воздух, как парное молоко! Моя протеже Лоретта... вы будете в восторге!

– Надеюсь, Андрей Ильич, что ваш восторг и мой имеют одни и те же основания, – проговорила Аглая, постукивая веером по колену. – А не только тот факт, что девица молода и манка.

Троегубов сконфуженно икнул и задком-задком ретировался в сторону кулис. Я огляделась. Сад был заполнен до отказа. Люди рассаживались на стульях, шепчась и поглядывая на наш первый ряд. Между деревьями зажглись дополнительные огни, освещая сколоченный из свежих сосновых досок помост. Тяжёлый занавес лениво покачивался на вечернем ветру. Это было странное сочетание: дикая природа русского сада и натужная театральность.

На деревьях висели корзины с цветами, украшенные кружевными и атласными лентами. Тогда в частных театрах обожали ставить либо легкие французские водевили про неверных жен и хитрых слуг, либо перепевки модных опер Россини. Судя по серьезному лицу Анатоля, сегодня планировалось нечто «высокое».

Оркестр, спрятанный где-то за кустами сирени, выдал первую, довольно скрипучую ноту. Зрители замерли. Занавес, дёргаясь, пополз в стороны, открывая декорацию, призванную изображать античный храм, но больше напоминающую беседку в усадьбе средней руки.

Сегодня давали что-то до боли классическое – «Севильского цирюльника», но в какой-то очень авторской, «троегубовской» обработке. И вот, наконец, на сцену выпорхнула та самая Лоретта. Я невольно подалась вперед, чтобы рассмотреть «соперницу».

Боже мой! Если бы я увидела её в моем времени, я бы решила, что это косплей на розовую зефирину. Маленькая, круглая, как свежеиспеченная булочка, она выкатилась на сцену в платье, которое явно было ей тесно в районе корсажа. Вздёрнутый носик, губки бантиком, круглые щёчки... Она выглядела как перекормленный ангел с картин Рубенса, которому забыли приклеить крылья. Ей было на вид лет тринадцать-четырнадцать, хотя, скорее всего, возраст скрывали слои белил.

– Она же выглядит так, будто ей сейчас принесут тарелку каши и отправят спать, – прошептала я самой себе под нос.

Но стоило ей открыть рот, как все мои эстетические претензии померкли перед акустическим ужасом. Лоретта определённо считала себя сопрано, но её голос был похож на свист проржавевшего чайника, который отчаянно пытается имитировать флейту. Она брала высокие ноты с таким натужным визгом, что у меня, будь я в своём прежнем теле, начали бы вибрировать пломбы.

Фальшь была такой густой, что её можно было резать ножом. Я скосила глаза на мужа и едва не расхохоталась. Анатолий превратился в натянутую струну. Он подался всем телом вперёд, вцепившись в подлокотники стула так, что побелели костяшки пальцев. Его глаза блестели влажным нездоровым блеском, а дыхание стало частым, будто он сам только что пробежал версту.

Затем я посмотрела на Аглаю Фёдоровну. Надежда на адекватность этого семейства ещё оставалась. В итоге мой внутренний критик ликовал. На лице старушки застыла такая гримаса отвращения, что никакой покерфейс не мог её скрыть. Она морщилась при каждой «петушиной» ноте. В эти моменты я готова была её расцеловать – мы были едины в этом музыкальном аду.

Я наклонилась к самому уху мужа, обдав его ароматом своих духов и ядовитого сарказма:

– Ты это… смотри, сознание не потеряй от искусства и тяги к нему. Держись за стул покрепче, а то вот-вот свалишься к ногам своей примадонны. Негоже графу в траву падать, когда на сцене такое… дарование.

Анатолий вздрогнул, медленно повернул ко мне лицо, искажённое бешенством.

– Ты… ты… – он зашипел, не находя слов. Его ненависть была почти осязаемой, холодной и липкой.

– Я – твоя жена, любуйся, – мило улыбнулась я.

В этот момент терпение Аглаи Фёдоровны лопнуло. Оно не просто закончилось, оно сдетонировало.

– Мы едем домой. Сейчас же! – голос тётушки прозвучал неожиданно громко в паузе между ариями. Она решительно встала, расправляя свои шелка. Лоретта, которая как раз готовилась выдать очередной убийственный для ушей пассаж, замерла.

Мы сидели в первом ряду, прямо перед её носом, и наше массовое дезертирство невозможно было не заметить. Бедняжка сбилась, её глаза округлились, и, пытаясь спасти положение, она выдала звук такой чистоты и мощи, что ближайшая стайка воробьев осыпалась с дерева в обмороке. Голос сорвался на визг мартовской кошки, которой наступили на хвост.

– У меня сейчас кровь пойдет из ушей, – во весь голос заявила Аглая Фёдоровна, шагая вдоль ряда. Ей было абсолютно плевать на то, что она загораживает обзор всему Петербургу. Она шла, как ледокол «Ленин», и никто, слышите, никто! не посмел даже пикнуть «тише!».

Анатоль замер на секунду. Между преданностью пухлой певице и страхом перед тётушкой победила вековая привычка подчиняться сильным. Он вскочил, бросив на сцену последний, полный отчаяния взгляд, и почти бегом бросился догонять нас. Мы уже почти дошли до кареты, когда нас настиг запыхавшийся граф Троегубов. Его лицо было цвета перезрелого томата.

– Аглая Фёдоровна! Душа моя! Что случилось? Почему вы покидаете нас в самый разгар триумфа? Неужели ветерок? Или… – он замялся.

Тётушка обернулась. Она не удостоила его даже гневом, только фактом:

– Потому что это ужасно, Андрей Ильич. Это просто отвратительно! У меня слишком тонкий слух для подобных… экспериментов над человеческой природой. Но ваш сад, как всегда, идеален, и жасмин в этом году превосходен. Я заеду к вам на днях, не подумайте, что я поменяла к вам отношение. Доброй ночи!

Она захлопнула дверцу кареты с таким звуком, будто поставила точку в конце предложения. Домой мы ехали в гробовой тишине. Анатоль забился в угол кареты, глядя в окно на проплывающие тени деревьев, и я чувствовала, как от него исходят волны бессильной злобы. Аглая Фёдоровна сидела прямо, прикрыв глаза, и только едва заметное движение губ выдавало, что она, возможно, читает молитву о спасении своих барабанных перепонок.

Когда мы вошли в дом, никто не сказал ни слова. Ни «спокойной ночи», ни «спасибо за вечер». Каждый разошёлся по своим комнатам, как солдаты после проигранного сражения. Но, заходя в свою спальню, я улыбалась.

Глава 11

Ночь опустилась на Петербург, но сна не было ни в одном глазу. Я лежала в своей огромной, похожей на дрейфующий айсберг кровати, и в ушах всё ещё звенел невыносимый ультразвук «булочки» Лоретты. Боже, если это – будущее русского оперного искусства, то я официально заявляю: «соловьи» в моём времени поют лучше даже под автотюном.

Татьяна, сноровисто порхая вокруг меня, поправляла одеяло, подтягивала подушку повыше. Я поняла, что ей чего-то надо.

– Ох, барыня, вы прямо как после боя, – проворковала Татьяна, бережно принимая из моих рук кружку с водой, которую я не просила и взяла исключительно по причине задумчивости. – И лицо на вас такое... сурьёзное. Нешто певичка так расстроила? Пустяшное дело, барин наш всегда на голос был слаб, ему бы что погромче, да чтоб в рюшах побольше.

Я посмотрела на неё через зеркало. Татьяна была ходячей энциклопедией этого дома, его «Википедией» на крепостном праве. В её голове хранились такие файлы, которые могли бы обрушить не один министерский кабинет.

– Татьяна, оставь певичку. С ней всё ясно – типичный продукт отсутствия вкуса и избытка калорий, – я устало потерла виски. – Меня другое занимает. Весь вечер у Троегубова люди вели себя так, будто мимо них проносят святые мощи вперемешку с бочкой пороха. И всё это касалось Аглаи Фёдоровны. Рассказывай. Почему её так... уважают? И не вздумай отделываться общими фразами про «строгий нрав».

Служанка замерла с гребнем в руках. В её глазах промелькнул азартный блеск – информационный голод был общим недугом всех веков. – А вы про Лоретту эту расскажете? – хитро прищурилась она. – Говорят, она в театре-то не только поет, но и ногами эдак... непотребно машет? Барин-то наш совсем голову потерял?

– Как только ты мне всё детально распишешь, дорогая, я тебе в лицах эту Лоретту изображу. С кашлем и выпадами, – пообещала я, усаживаясь поудобнее и подтягивая одеяло к подбородку. – Начинай.

Татьяна присела на край низкой скамеечки, заговорщицки понизила голос и начала, предварительно оглянувшись на дверь, будто за ней стоял сам апостол Петр.

– Ну так вы ведь... а-ааа! Вы не помните. И это тоже... беда. Ведь Аглая Фёдоровна – она не просто графиня. Она – Тень.

– Тень чего? – уточнила я, чувствуя, как по спине пробежал холодок. – Тень самой Государыни Императрицы Александры Фёдоровны! – торжественно прошептала Татьяна. – Они ведь с малых лет вместе, барыня. Когда ещё наша Государыня приехала из своей Пруссии принцессой Шарлоттой, совсем еще девчушкой, не знающей ни слова по-нашему, Аглая Фёдоровна была к ней приставлена. Они вместе в прятки в Гатчине играли, вместе слёзы лили над письмами... Аглая-то была взрослой уже. И стала первой фрейлиной, самой что ни на есть любимой.

Я замерла. В голове мгновенно всплыли лекции по истории Николаевской эпохи. Александра Фёдоровна – женщина удивительной красоты и хрупкости, супруга Николая I. Император обожал её, боготворил, хотя это не мешало ему заводить многолетние связи с фрейлинами вроде Варвары Нелидовой.

– И что, до сих пор дружат? – спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал буднично.

– А как же! – Татьяна всплеснула руками. – Аглая Фёдоровна хоть и живёт в своём доме, да в Зимний вхожа по первому зову. Говорят, Государыня без её совета ни одного наряда не выберет, ни одной милости не подпишет. Император наш, Николай Павлович – мужчина суровый, дела государственные за мужскую обязанность держит, женщин к политике не пускает. Но Александра Фёдоровна... она ведь как? Улыбнется, словечко замолвит за кого, гнев мужа смягчит. А кто ей это словечко в ухо вложит? То-то и оно – Аглая Фёдоровна.

Я поняла, что у меня медленно отвисает челюсть. Теперь всё сходилось. Пазл сложился с таким щелчком, что искры из глаз посыпались. Вот почему Дибровы на ужине буквально выпрыгивали из штанов, обхаживая моего никчёмного муженька. К этой акуле и на коленях не подползёшь, а через фанфарона-племянника можно и на тётушку повлиять. Только вот уверена: ничегошеньки он не говорит тётке и не просит ни за кого, потому что знает – на неё где сядешь, там и слезешь. Но пользуется этим с размахом.

– Значит, она – серый кардинал в кружевах, – пробормотала я. – «Godmother» петербургского разлива.

– Не знаю, кто такой этот кардинал, – продолжила Татьяна, увлекшись процессом, – но рассказывают, что Аглая Фёдоровна нрав свой ещё оттуда, от двора, вынесла. При Александре Фёдоровне ведь порядок какой? Строгость! Чтобы каждый этикет знал, чтобы шелка хрустели, а лица были как из фарфора. Малейшая оплошность – и фрейлину вон, в деревню без приданого. Отношения у них тонкие: Государыня вроде и дистанцию сохраняет, а сама Аглае все свои печали поверяет. Про увлечения Николая Павловича все знают и про Нелидову эту... Да только Императрица гордость выше всего несёт. Лицо держит! И Аглая ей в том первая помощница. Она, как верный пёс, на страже репутации двора. Потому её и боятся посильнее всякой холеры. Обидишь Аглаю – считай, плюнул в сторону трона.

Я почувствовала, как меня прошибает волна холодного пота. Мой план с заводом в Усть-Ижоре вдруг показался мне детской песочницей на краю вулкана. Я-то думала, что борюсь с ленивым мужем-абьюзером. А на самом деле я нахожусь под присмотром у женщины, которая была соавтором атмосферы самого блестящего и беспощадного двора Европы. Каждый мой шаг, каждый дерзкий ответ, каждая попытка проявить самостоятельность – это для неё не просто бунт племянницы, это вызов Системе. Она ведь лично следит за репутациями!

Александра Фёдоровна сама была посажёной матерью на свадьбах своих фрейлин, приданым их обеспечивала, но и за моральным обликом следила, как инквизитор.

«Настя, ты влипла, – констатировал мой внутренний голос. – Твой муж – это всего лишь марионетка. Настоящая угроза – старуха в чепце, которая сейчас, возможно, пишет письмо Государыне о том, что Настасья внезапно обрела опасную остроту языка, а любовница племянника оказалась пустышкой, как он сам.».

– Теперь про Лоретту, – напомнила Татьяна, выводя меня из оцепенения. – Что там, в театре-то?

Я заставила себя усмехнуться, хотя хотелось забиться под кровать.

– В театре, Танюша, был цирк. Представь себе булочку. Очень сладкую, очень жирную, которую перевязали розовой ленточкой. И эта булочка вдруг начинает издавать звуки, похожие на визг пилы, которой пытаются распилить ржавый гвоздь. Это Лоретта. Она пела что-то из итальянцев, но так, что у птиц в саду случился нервный срыв.

Татьяна хихикнула, прикрыв рот рукой.

– А барин наш что?

– А барин наш сидел, подавшись вперёд, и ловил каждый этот визг, как манну небесную. У него глаза блестели так, будто он не певицу слушает, а считает прибыль от продажи всех зеркал Петербурга. Слюна разве что не капала.

Тяга моего мужа к этому типажу – пухлого ребёнка лет тринадцати с губками-бантиками – начинает меня серьезно пугать с точки зрения психиатрии. Я вспомнила реакцию Аглаи на это «искусство». Её лицо, которое она даже не пыталась спрятать. Ей было физически больно это слушать. Она, видевшая лучшие оперы Европы, должна была сидеть в саду Троегубова и потреблять эти музыкальные отбросы только ради того, чтобы её племянник потешил свое эго?

– Ох, барыня, – вздохнула Татьяна, задувая лишние свечи. – Опасно это... ну… что вы начали с ними ругаться открыто. Племянника наша хозяйка ой как любит!

– А ты откуда… знаешь столько? Про двор, про Императрицу? – вдруг поняла я, что именно в рассказе прислуги меня коробило – её полная, будто историческая, какая-то профессиональная осведомлённость.

– Обучения я не проходила, а уши у меня есть, Настёна. И память такая, что если при мне письмо прочитают, я могу слово в слово его повторить! Ты ведь и сама много раз этим пользовалась, – перешла вдруг Татьяна на «ты», но меня это не беспокоило. Открывалось ещё одно очень важное знание: мы были в очень близких отношениях со своей служанкой. И она, наконец, поверила, что хотя у меня проблемы с памятью, но это – я. Что она думала до этого момента, я не знаю. Наверное, что в меня вселился бес!

– Я научу тебя и читать, и писать, милая моя, – улыбнувшись, сказала я и почувствовала, как веки наливаются свинцом. – Завтра начнём. Торопиться нам теперь нельзя. Будем прощупывать почву сантиметрами… нет, миллиметрами будем….