Читать книгу "Не женское дело"

Глава 3

– Натали! Душенька! Ну что же вы так некстати в обмороки падаете? – в комнату влетел мужчина. Выглядел он как сошедший с картинки модного журнала того времени, но с лёгким налетом похмельной помятости. Тонкие усики, лихо закрученные кверху, шёлковый халат, накинутый поверх щегольской сорочки. И взгляд… бегающий, лукавый и совершенно пустой.

В голове пронеслось: Анатоль. Мой законный, мать его, супруг. Граф Ложкин. Я не успела и слова сказать, как он присел на край моей кровати, обдав меня ароматом коньяка и сигар.

– Ты меня напугала, право слово. Я уже хотел бежать за доктором, но потом вспомнил, что доктор стоит два целковых за визит. А у нас, как ты знаешь, временные… э-э-э… затруднения. Да и ты оказалась куда крепче, чем секретер: ножку надобно чинить теперь…

Он взял мою руку и попытался поцеловать кончики пальцев. В этот момент внутри меня что-то странно кольнуло. Это не было моим чувством – современная Настя Вербицкая сейчас ощущала только желание дать этому красавчику в глаз. Это была «память тела».

Сердце забилось чаще, в горле встал ком, а в голове мелькнул образ: пожилой мужчина в строгом сюртуке. Пришло и понимание, что это отец Насти. Он передает мне тяжелую шкатулку. «Настенька, сохрани… Вербицкие всегда знали цену труду, не дай разорить...». Тревога затопила меня. Холодная, липкая тревога за то, что осталось от отцовского наследства.

– К делу, Анатоль, – отрезала я, вырывая руку. – Зачем пришёл? Граф на секунду замер, удивленно вскинув брови. Видимо, прежняя Анастасия обычно не была столь лаконична.

– О, какой тон! – он картинно рассмеялся. – Вижу, ты оправилась. Я, собственно, зашел попросить тебя об одной маленькой услуге. Понимаешь, сегодня в «Зеленом змие» бенефис несравненной Лоретты. Ну, ты же помнишь, как мы вместе в прошлом месяце восхищались её голосом? Сущий соловей! Бедняжка сейчас в таком стеснении… Ей нужно обновить гардероб для выступления. Ты же не откажешь в поддержке истинному искусству? Всего-то пара сотен рублей. Ты наверняка припрятала что-то из той суммы, что тебе прислал управляющий из имения Вербицких.

Я смотрела на него и не верила своим ушам. Этот наглый тип просит у жены деньги на платье для любовницы, прикрываясь любовью к «искусству»? Причём делает это так непринужденно, будто просит передать соль за обедом.

«Память тела» внутри меня буквально взвыла. Там, в глубине сознания, я видела, как эта Лоретта – вульгарная девица с выбеленным лицом – смеётся над «тихой графиней», пока Анатоль пускает по ветру остатки приданого.

– Искусство, значит? – я медленно прикрыла глаза. Голова действительно начала кружиться. На этот раз от ярости. – Она мне самой нравилась, говоришь?

– Именно! Ты же сама говорила, что у нее редкое… хм… меццо-сопрано, – Анатоль придвинулся ближе, его глаза алчно блеснули. – Ну так как, Натали? Где ключи от бюро?

Имя “Натали” муженек Насти дал ей тоже, по всей видимости, из любви к моде и прекрасному, но сейчас меня бесило и это. Я просто не могла поверить, что со мной такое случилось! Если обстановку и актёров нанять – сущая чепуха, то тело твоё подменить – невозможное мероприятие!

Я почувствовала: если он сейчас не уйдёт, я его либо задушу подушкой, либо наговорю такого, что поеду в одно очень интересное место, где лечат током и прохладной водичкой. Или это не в России так господа лекари души баловались?

– Вон, – тихо сказала я.

– Что, прости? – он замер.

– Вон из комнаты, Анатолий Павлович, – я приложила руку ко лбу и картинно застонала. – У меня мигрень… пульс… озноб, Венера в Близнецах, Прошутто, Просекко, я снова теряю сознание. Таня! Воды! Графа вон, мне душно! – на выдохе выпалила я и, картинно закатив глаза, завалилась на подушку.

– Но, душенька, а как же Лоретта… – начал было он.

– Во-оон! Или я напишу письмо дядюшке в Синод о твоём поведении! – я ляпнула первое, что пришло в голову, связанное с властью. Ложкин изменился в лице. Синод звучал серьёзно.

– Ну-ну, не кипятись. Женские нервы – это ужасно, – он поспешно встал, оправив халат. – Отдохни. Мы поговорим за ужином. Надеюсь, ты будешь в более… разумном расположении духа.

Он вышел, плотно притворив дверь. Я выдохнула.

– Татьяна! – крикнула я. – Иди сюда.

Горничная, которая всё это время жалась в углу, мелко крестясь, подскочила к кровати.

– Тут я, барыня. Водички? Уксуса на виски?

– Лучше бы наливочки, или что тут у вас предпочитают пить барышни с тонкой душевной организацией? Послушай меня внимательно, Таня, – я схватила её за руку. – Я… я очень сильно ударилась головой. У меня всё как в тумане. Я даже себя с трудом помню, не то, что всё остальное. Рассказывай мне всё. Всё как есть! Кто мы, на что мы живём. И что это за… певичка, о которой граф так печётся? И не смей врать, по глазам увижу.

Татьяна побледнела, оглянулась на дверь и шёпотом начала свой рассказ:

– Ох, барыня, грех-то какой… – Татьяна всхлипнула, но, видя мой решительный настрой, начала «сдавать» семейные тайны. – Так ведь все в Петербурге знают, кроме вас, господь с вами. Граф-то наш, Анатолий Павлович, он ведь как женился на вас три года назад, так сразу и решил, что Бога за бороду поймал. Ваш батюшка, Павел Саввич Вербицкий, царство ему небесное! – он ведь человек был дела. Кирпичные заводы, земли под Тверью… Он вас, единственную дочку, холил и лелеял, а перед смертью всё за вами и закрепил. Думал, муж-граф – это честь, фамилия…

Я слушала, и картинка в голове начала складываться. Мой «папа» из прошлого был кем-то вроде купца первой гильдии, который выслужил дворянство или просто был очень богатым промышленником. А Ложкин – классический «чёрный вдовец» при живой жене.

– Так вот как батюшка ваш преставился, – продолжала Татьяна, – граф-то и развернулся. Сначала он все ваши свободные деньги на скачки спустил. Потом заложил серебро. Сказал, «в дело», а сам в карты проиграл полковнику Завьялову. А уж как эта… Лоретта появилась, – Татьяна сердито шмыгнула носом. – Оперная она, как же! Из кабаре «Зеленый змий» она, барыня. Поёт так, что коты на крыше разбегаются, зато декольте у нее такое, что у графа нашего глаза из орбит вылезают.

В этом месте повествования я положила свои тощие руки на такую не особо выдающуюся грудь. Первый размер. Не разношенный! Конечно, куда Настёнке против бабы из кабаре?

– Он ей и карету купил на ваши деньги, и квартиру на Мойке снимает. А вам сказки сказывает, что всё в долги идет, что бизнес у него какой-то секретный с французами…

– То есть, – я подбила итог, – мы сейчас фактически банкроты?

– Ну, не совсем, барыня. Завод-то в Усть-Ижоре еще стоит. Управляющий Михалыч, он человек старой закалки, графа на порог не пускает. Говорит: «Только барыне отчёт дам». Граф на него и ругался, и судом грозил, а Михалыч стоит на своём: «Документ покажи, что барыня разрешила.». Вот Анатолий Павлович из вас те подписи и выманивает. Вы же его любите до беспамятства, всё прощаете… Каждое слово его – закон. Он вам скажет, что небо зеленое, вы и радуетесь. А он из вас тянет и тянет.

Заметив, что я спокойно слушаю, Татьяна разошлась не на шутку и выдавала подробно все, что знала. А я только и делала, что подбадривала её, выуживая правду, льющуюся из преданной женщины.

– Можете меня хоть выгнать, но молчать боле не стану, – она замолчала, уставившись на меня и, по всей видимости, ожидая моей реакции.

Я почувствовала прилив такой густой, обжигающей злости, что корсет снова показался тесным. «Ну уж нет, Игорёша… ой, то есть Анатоль, – подумала я. – Анастасия Вербицкая, у которой несколько часов назад обнесли квартиру, вошла в чат. Ты еще не знаешь, что такое настоящий аудит!».

– Татьяна, – я посмотрела на горничную, – у нас в доме остались какие-нибудь документы? Бумаги от управляющего? И где мои ключи от бюро?

– Так под подушкой они у вас всегда, барыня, – прошептала та. – Вы их даже ночью не выпускали, когда спали. Боялись: видно, сердце-то чуяло… Я запустила руку под подушку и нащупала тяжелое металлическое кольцо с ключами. Внутри меня что-то щёлкнуло. Память тела, знание законов и современная ярость соединились в одно целое.

– Таня, – позвала я, чувствуя, как желудок начинает выводить скорбные рулады, – принеси-ка мне ужин. Прямо сюда. И пусть повар не скупится, я чувствую, что готова съесть целого гуся. Или хотя бы половину.

Татьяна всплеснула руками, как испуганная наседка.

– Барыня, помилуйте, какой гусь на ночь глядя? Вам ведь и до этого обморока, в прошлый ещё раз, доктор сказывали – только бульончик курячий да сухарик, чтобы желчь не разыгралась после обморока-то.

– Доктор, Танюша, – я выразительно посмотрела на неё, – видимо, давно не падал со стремянки в двадцать первом… то есть не испытывал такого душевного потрясения. Неси мясо. И что-нибудь горячее. И чаю, только крепкого.

Глава 4

Пока горничная убежала исполнять поручение, я принялась за ревизию своего тела и души. Память тела, о которой я читала в книжках о попаданках (водился за мной такой грех, поскольку помогала одной писательнице правильно оформить исторический роман), начала медленно просыпаться. Я знала, что в третьем ящике комода, под стопкой батистовых платков лежит шкатулка. Я знала, что ключ от неё спрятан в пустой пудренице.

Достав шкатулку, я открыла её. Ну что ж… Картина маслом, причём довольно мрачным и явно прогорклым. На бархатной подложке сиротливо поблескивали жемчужные серьги и пара золотых колец. Где-то здесь должны были быть изумруды – наследство моей матери, те самые, о которых заикался этот «графский недострой» Анатоль. Но их не было.

Видимо, Лоретта уже примерила часть моих активов.

– Ну, сволочь, – тихо констатировала я. – Игорь хотя бы электрочайник украл, а этот фамильные камни на певулек спускает.

Вскоре вернулась Татьяна с тяжелым подносом. Запахло чем-то мясным, пряным и удивительно настоящим. В моём времени жареная курица пахла антибиотиками, а здесь – нажористым жирком и зерновым откормом.

Я ела с аппетитом, который явно не соответствовал образу «трепетной лани». Бульон был крепким, кусок разварной говядины с хреном – просто божественным.

– Рассказывай, Таня, – бросила я, расправляясь с мясом. – Только честно. Отчего у нас на ужин и курица, и мясо, а денег кот наплакал? Где мои камни? Где деньги, которые батюшка оставил на содержание завода?

Татьяна побледнела и начала судорожно оправлять передник.

– Барыня… Анастасия Павловна… Так граф любит три подачи блюд, вы и приказали не спорить! А украшения… Так ведь вы сами… Анатолий Павлович так просили, так улещали. Говорили, что надобно долги чести отдать, а то имя Ложкиных в клубе опозорят. Вы и отдали колье. А на завод он уж год как не заглядывал, говорит: скучно там, дымом пахнет и мужики неотёсанные.

Я чуть не подавилась бульоном.

– «Долги чести»? Это когда в карты проиграл больше, чем стоит среднее имение? Потрясающее определение для бытового идиотизма. Значит так, Таня. С этого момента концепция меняется…

В этот момент дверь снова распахнулась. Анатоль, видимо, успел отхлебнуть чего-то покрепче говяжьего бульона, потому что его глаза блестели ещё ярче, а на лице блуждала та самая самоуверенная улыбка, которая у мужчин обычно предшествует крупному скандалу.

– Натали! Я вижу, аппетит вернулся к вам вместе с румянцем! – он вальяжно прошёл к кровати, игнорируя испуганный реверанс Татьяны. – Это чудесно. Значит, вы в состоянии выслушать моё маленькое предложение. Видите ли, Лоретта завтра дает бенефис…

Я медленно отложила ложку. Вытерла рот салфеткой из тончайшего льна.

– Анатоль, – сказала я, и мой голос прозвучал так низко и спокойно, что даже у Тани тарелки на подносе звякнули. – Скажите мне, а у вашей Лоретты голос хотя бы есть? Или она берёт исключительно «бенефисами» за чужой счет? Граф поперхнулся на полуслове. Его брови взлетели куда-то выше лба.

– Натали… Что за выражения? «Чужой счёт»? Мы одна семья! Ваши средства – это мои средства. И Лоретта – божественное создание, её трели сравнимы с пением райских птиц…

– Райские птицы обычно не требуют изумрудов Вербицких для поддержания тональности, – перебила я его. – Послушай меня, соловей мой расфуфыренный. Я тут полежала, подумала и пришла к выводу, что за три года нашего брака я видела от тебя только счета из клубов и рассказы о твоих «протеже».

Анатоль покраснел, начал багроветь и даже как-то раздуваться.

– Вы… вы не в себе! Обморок дурно сказался на вашем воспитании. Вы смеете попрекать меня, графа Ложкина, какими-то деньгами?

Я встала с кровати. Тело в расшнурованном корсете чувствовало себя непривычно легким, а ярость придавала сил. Я оказалась выше его на полголовы, и это придало мне ещё больше уверенности. Вышло так, что я нависла над ним, как туча над неурожаем.

– Я смею больше, Анатоль. Я смею констатировать факт: ты – банкрот. Моральный и финансовый. И если ты ещё раз откроешь свой рот, чтобы попросить у меня хоть копейку на свою кабацкую певичку, я сделаю то, о чём в нашем кругу говорить не принято.

– И что же? – он попытался усмехнуться, но губа у него предательски дёрнулась. – Жалобу папеньке напишете? Так он в могиле уже, мир его праху.

– Нет, Анатолий Павлович, – я улыбнулась самой хищной из своих улыбок. – Я подам прошение о расторжении брака. О разводе. Причём по самой постыдной для тебя статье. – В комнате повисла такая тишина, что было слышно, как в саду неуверенно чирикнул какой-то запоздалый воробей. Татьяна в углу, кажется, перестала дышать.

– Вы… вы с ума сошли, – пролепетал Анатоль, пятясь к двери. – Развод? Да это… это невозможно! Женщина не может… Это скандал! На каком основании?!

Я сделала шаг к нему, наслаждаясь моментом.

– На основании прелюбодеяния – это раз. Весь город знает про твою Лоретту, так что свидетелей я найду в любом кабаке за десятиалтынный. А во-вторых… по причине невыполнения супружеских обязанностей.

У Анатоля отвалилась челюсть. В буквальном смысле. Его лицо из красного стало землисто-серым. В 1830 году женщины не то что такие слова не произносили, они даже думать в эту сторону боялись без разрешения духовника.

– Натали… Как вы можете… Про супружеский… это… – он заикался, беспомощно разводя руками. – Это же неприлично! Вы – барыня! Графиня! Вы должны… краснеть при одной мысли!

– А я не краснею, Толя, – я перешла на вкрадчивый шепот. – Я считаю. Три года брака – и ни одного ребенка. Пусто. Глухо, как в твоём кошельке. Согласись, консистория очень заинтересуется фактом, почему граф Ложкин так усердно «тренируется» в кабаре, но совершенно не способен обеспечить наследника собственной жене. Как думаешь, что о твоей мужской силе заговорят в клубах, когда моё прошение начнут зачитывать вслух?

Анатоль схватился за сердце. Кажется, я попала в самую больную мозоль дворянского самолюбия. Лишиться денег неприятно. Быть осмеянным, как муж и мужчина – это социальная смерть.

– Вы чудовище, – прошептал он. – Вы не моя Натали. Моя Натали только плакала и давала ключи от секретера…

– Ваша Натали сегодня ударилась головой и наконец-то пришла в сознание, – отрезала я. – А теперь – пошёл вон. К Лоретте, к воробьям, хренам собачьим, к чёрту на кулички – мне плевать. Но чтобы в моей спальне я тебя больше не видела без моего официального приглашения. И запомни: скоро я еду на завод. И если я узнаю, что ты продал там хотя бы одну тачку кирпича без моего ведома, прошение о разводе ляжет на стол митрополиту в тот же вечер.

Анатоль вылетел из комнаты так, будто за ним гнались все кредиторы Петербурга одновременно. Дверь захлопнулась с такой силой, что со стены упала гравюра с изображением какой-то унылой овечки. Я выдохнула и обернулась к Татьяне.

Горничная смотрела на меня с таким выражением, будто я только что на её глазах превратилась в дракона, причём трёхглавого.

– Ну, чего застыла, Танюша? – я снова уселась на кровать и потянулась к чаю. – Убирай посуду. Завтра у нас великий день. Будем разбираться, к чему привело нас вот такое житие…

– Барыня… Анастасия Павловна… – Таня, наконец, обрела дар речи. – Да как же вы… про долг-то этот… про дитёв… Ой, мамочки, ведь ославят же!

– Пусть славят, – я сделала глоток чая. – В наше время, Таня, репутация – это либо щит, либо мишень. Я решила, что мой щит будет сделан из характера. А граф… граф пусть привыкает. Это только начало его персонального ада.

Я закрыла глаза, чувствуя, как внутри разливается странное удовлетворение. Да, у меня нет микроволновки, нет интернета и нет моих любимых кроссовок. Зато у меня есть закон, который я знаю лучше любого стряпчего в этом городе. И ещё какой-то заводик…

– И запри дверь на засов, – добавила я, засыпая. – Не хватало ещё, чтобы Толян ночью явился исполнять то, чего нам отныне не требуется. Господи, неужто я ещё и девственница? Везучие мы с тобой, Настасья, ой, везучие...

Глава 5

Проснулась я не от будильника, не от вибрации телефона под подушкой и даже не от привычного гула улицы под окном. Меня разбудил свет – наглый, плотный, пробивающийся сквозь полотно тяжёлых штор, словно он лично вознамерился доказать, что меня ждёт что-то прекраснее привычного.

И доказал: я впервые за последние годы не чувствовала, как затекла шея, и даже не пришлось переворачиваться на спину поаккуратнее, чтобы не защемило поясницу.

Когда пришло понимание и память, наконец, подкинула историю вчерашнего, я, естественно, сначала не поверила. Всё казалось сном, но, открыв глаза и посмотрев в потолок, я осознала масштаб катастрофы. В моём времени я была специалистом в области истории, практичной и умной женщиной, если не считать совершенного неумения разбираться в людях. Особенно в мужчинах!

На практике же оказаться внутри учебника истории – это как если бы вы всю жизнь изучали анатомию по атласам, а потом вас внезапно заперли в операционной и велели провести трепанацию черепа.

Тело чувствовало себя странно. Это была не моя привычная оболочка, измотанная недосыпом и кофеином. Это была Настя Ложкина, молодая женщина с неприлично тонкой талией и какой-то странной пугающей пластикой. И самое жуткое – память тела. Она не спрашивала разрешения. Она врывалась в сознание яркими вспышками, как старый диапроектор, который кто-то включил в моей голове на полную катушку.

Я села, опустив ноги на пушистый, изумрудного цвета ковёр. В комнате было прохладно, пахло какой-то цветочной отдушкой, воском. Встав, подошла к высокому комоду. Рука сама потянулась к третьему ящику. Я даже не думала – пальцы знали, за какой резной уголок потянуть. Под стопкой батистовых платков, едва ощутимых, как паутинка, лежала шкатулка. Морёный дуб, инкрустация перламутром. Я знала, что ключ в пустой пудренице. Щелчок – и передо мной развернулась картина моего финансового краха. Жемчуг, пара колец. И пустота там, где должны были лежать изумруды моей матери.

– Сволочь, – тихо выдохнула я. – Видимо, сволочи – моя карма, которую я должна отработать. И только когда всё сделаю правильно, перейду на следующий «уровень» этой замечательной игры под названием «жизнь».

Накинув шёлковый халат – вещь безумно дорогую, но совершенно бесполезную с точки зрения согрева, я почувствовала себя не меньше, чем королева. В голове снова защёлкало: просто делай не так, как делала всегда, не так, как делала ты и эта Настя!

В коридоре было тихо, и я совершенно спокойно прошла до лестницы. Память выплеснула картинку: их свадьба. Вот эта лестница, залитая светом тысяч свечей. Я вижу себя в зеркале – сияющую, глупую, влюбленную по самые уши в этот «графский недодел». Я верила, что он мой рыцарь, что он спасёт от одиночества и страха за своё будущее.

Мне казалось, что жизнь в столице будет похожа на вечный бал. Но карета быстро превратилась в тыкву. Я видела, как радость сменяется ожиданием его шагов вечерами. Как мой мир сужался до размера его прихотей. Брак стал моей личной тюрьмой, где охранник – самовлюбленный игрок, а я лишь приложение к его гербу.

Отец умер почти сразу после венчания. Словно сердце старика отключилось сразу после того, как он передал свою единственную дочь в «надежные» руки. Я не понимала, зачем граф женился на дворянке много ниже статусом. Видимо, хозяйка моего нового тела не особо заботилась логическими измышлениями.

Завод в Усть-Ижоре… единственное мое наследство, теперь медленно загибался под «мудрым» руководством мужа, даже не ведающего, чем отличается красный кирпич от огнеупорного.

А потом появилась Лоретта. О ней трезвонили на каждом углу. «Граф развлекается», – говорили в гостиных, прикрываясь веерами. А я? Я просто умирала от позора. Говорить об этом вслух было нельзя – это значило окончательно потерять лицо. Я тряхнула головой, пытаясь сбросить это оцепенение. Сейчас я не та забитая Натали. У меня за плечами багаж знаний из XXI века. А ещё хоть и слабенькие ручки, но и Анатоль совсем не качок, да к тому же и коротышка!

Нужно было выйти на свежий воздух. Я толкнула дверь на балкон, а затем, повинуясь какому-то порыву, спустилась вниз по чёрной лестнице. Мне хотелось ощутить землю под ногами. Утро в Петербурге было туманным, влажным, но тёплым.

Я обошла стену дома и поднялась на залитое утренним солнцем крыльцо в одном халате, босиком. Камень был прохладным, но это возвращало меня в реальность. Перед домом раскинулся сад – строгий, выверенный, дорогой. Я стояла, вглядываясь в серую дымку, и сожалела, что не смогу, вероятно, вернуться назад, чтобы доказать существование загробной жизни. А она вон какая!

– Какого черта вы тут делаете в такую рань, милостивая государыня? Да еще и в подобном… непотребном виде? – голос позади был сухим, но не старческим.

Я вздрогнула так, что едва не свалилась с крыльца. Резко обернувшись, наткнулась на взгляд, который мог бы заморозить даже кипящий самовар. За спиной стояла женщина. Если бы я увидела её в архиве на портрете, то бы долго изучала детали её туалета. Ей было глубоко за восемьдесят, но спина была прямой, как ствол винтовки. На ней было шикарное строгое платье цвета переспелой вишни, на голове невероятная шляпка со страусиными перьями, которые чуть подрагивали на ветру, а руки в белоснежных перчатках покоились на ручке ридикюля. Перчатки в такую рань! В саду!

Она стояла без палочки, совершенно неподвижно и смотрела на меня так, словно я какое-то насекомое, имевшее наглость заползти в императорскую ложу.

Память тела?.. Она предательски молчала. В моей голове не всплыло ни единого имени, ни одной ассоциации. Видимо, слишком уж я погрузилась в представление моего возвращения в привычное мне время и привычную жизнь – даже почувствовала тяжесть кружки с кофе, запах из приоткрытого окна.

Я просто видела перед собой очень властную и очень рассерженную старуху. В моём времени таких называли «Old money» с приставкой «опасно для жизни». Внутри закипало чисто современное раздражение. Я взрослая женщина, я только что пережила перенос во времени и крах надежды на достоинство моего тупого мужа. И какая-то бабушка в перьях будет меня отчитывать на моём же крыльце?

– Не ваше дело, – отрезала я, скрестив руки на груди. Халат предательски распахнулся, явив белоснежную ночную сорочку, но я только выше задрала подбородок. – Я в своём доме могу ходить, где хочу, в чём хочу и когда хочу. Если вам не нравится вид, закройте глаза.

Старуха медленно, очень медленно приподняла одну бровь. Кажется, в этот момент где-то в недрах дома треснуло зеркало от такого уровня дерзости. Она ничего не ответила, лишь слегка пошевелила пальцами в перчатках, словно отгоняя назойливую муху, и отвернулась, продолжая свой обход сада с достоинством правящего монарха.

Я, не дожидаясь продолжения банкета, развернулась и почти бегом бросилась обратно в дом. Но уже через центральный вход. Пятки болели от холода, сердце колотилось где-то в горле.

В комнате меня уже ждала Татьяна. Бедная горничная выглядела так, будто увидела привидение. Она суетно поправляла постель, но стоило мне войти, как она выронила наволочку.

– Анастасия Павловна! Вы что же это… прямо в халате из комнаты? Господи, а если кто увидит? А если граф узнает? – она подбежала ко мне, пытаясь закутать в шаль.

Я опустилась в кресло, чувствуя, как меня начинает потряхивать то ли от холода, то ли от адреналина.

– Тань, – я посмотрела на неё максимально серьезно. – Перестань кудахтать. Лучше ответь мне: кто эта хамка внизу? Ну, та пожилая дама, разодетая так, будто она прямо сейчас едет на аудиенцию к царю?

Татьяна замерла. Её лицо из бледного стало землистым. Она мелко перекрестилась. – Анастасия Павловна… – прошептала она, подходя ближе. – Твой удар по голове, видно, и вправду оказался не таким уж незначительным, как лекарь сказывал. Ты что же… ты вправду не признала её?

– Не признала, – припечатала я. – Говори.

– Так это же тётушка Анатолия Павловича, графиня Аглая Фёдоровна! – Татьяна всплеснула руками. – Она же приехала вчера к вечеру, когда вы еще в беспамятстве были. Она в этом доме хозяйка похлеще графа, её все боятся до икоты. Она же… она же может Анатолия Павловича наследства лишить в один миг, если ей что не по нраву станет!

Я закрыла глаза. Отлично. Просто великолепно. Я только что нахамила единственному человеку, который, судя по всему, держит за горло моего муженька-игрока. Прекрасное начало новой жизни.

– Таня, – я схватила её за руку и заставила посмотреть мне в глаза. – Слушай меня внимательно. То, что я сейчас скажу – наша общая тайна. Если она выйдет за пределы этой комнаты, нам обоим будет очень плохо. Поняла?

Девушка часто закивала, её глаза расширились от ужаса.

– У меня… провалы в памяти. Я помню завод, помню отца, помню тебя. Но лица людей, имена, родственные связи – всё как в тумане. Я могу не узнать лучшую подругу или собственного мужа. Ты должна мне помогать. Если кто-то входит, шепчи мне, кто это. Рассказывай всё, что знаешь. Никому, слышишь, никому ни слова о моем состоянии.

– Ни за что, барыня, – горячо зашептала Татьяна, прижимая руки к груди. – Вы же мне как сестрица с детства… Я за вас и в огонь, и к тётушке этой страшной под горячую руку. Матушка ваша покойная просила присматривать… Не выдам, вот крест истинный!

– Хорошо, – я выдохнула. – А теперь неси завтрак. И побольше. Мне нужны силы. И расскажи мне всё про Аглаю Фёдоровну. Что она любит, чего боится и почему она в перьях в семь утра. Татьяна кивнула и попятилась к дверям, а потом, будто вспомнив что-то, добавила: – Дык… завтрак в девять. И по комнатам тут не носят – хозяйка ругает. Все обедают только в столовой! Это вы вчера не могли, дак… я упросила Аглаю Фёдоровну и всё сюда принесла. Она жуть какая недовольная была!

– Да, ситуация все «лучше и лучше». Ладно, а хлеба или булочку какую… сможешь в кармане пронести? В желудке урчит, сил нет. И чая горячего. Очень хочется, Танюша, – протянула я с жалобными нотками, на что голосок Насти был будто специально приспособлен.

– Чай хоть ночью можно, а булку я, так и быть, принесу в полотенцах! Жди, голубушка, – в глазах женщины моментально отразилась вся забота и вся любовь, обращенная ко мне. Теперь уже ко мне!