Читать книгу "Не женское дело"

Глава 15

Утро ворвалось в комнату вместе с наглым солнечным лучом, который принялся бесцеремонно щекотать мне нос. Я открыла глаза и впервые за последние пару лет не почувствовала себя разбитой вазой, которую склеили второпях. Напротив, в голове было так ясно, будто там провели генеральную уборку с хлоркой.

В дверь нерешительно поскреблись.

– Барыня, вы почивать изволите или уже... того, восстали? – раздался шепот Татьяны.

– Восстала, Танечка, восстала. Причём в самом боевом расположении духа, – отозвалась я, откидывая лёгкое одеяло. Татьяна вошла, неся кувшин с водой, и я по её лицу поняла: «алфавитная лихорадка» не отпустила мою ученицу и за ночь. У неё под глазами залегли тени, но взгляд горел фанатичным огнём.

– Я ночью, барыня, пока Марфа храпела, на стене пальцем выводила... «У»... «С»... «Т»... – она замялась. – А дальше «Ь» как закорючка, да?

– Именно так, – я усмехнулась, ополоснув лицо ледяной водой. – Ты у меня к осени вместо управляющего счета проверять будешь. А пока готовь самое простое платье. Мы идём на прогулку. К фабрике.

– Пешком?! – Татьяна чуть кувшин не выронила. – Да как же... до неё ж минут пятнадцать ходу по берегу! А ножки ваши? А пыль дорожная? Анатолий-то Палыч всегда экипаж требовал, даже если к соседям через два дома...

– Анатолий Палыч может хоть на павлинах ездить, – отрезала я. – А мне нужно почву ногами чувствовать. И пятнадцать минут – это не расстояние, это легкий фитнес. Собирайся!

Мы вышли за калитку, и я невольно зажмурилась. Усть-Ижора в лучах утреннего солнца была просто картинкой из дорогого исторического атласа. Село раскинулось в том самом месте, где строптивая Ижора впадает в величественную Неву. Воздух здесь был совсем другим, нежели в Питере: влажным, пахнущим речной тиной, свежевыпеченным хлебом и какой-то первобытной свободой.

– Глядите, барыня, – Татьяна махала рукой в сторону церкви Святого Александра Невского. – Это ж наша гордость. Сейчас-то её перестраивают, колокольню новую ставят над входом. Говорят, сам инженер-генерал Вильсон, что селом нашим правит, за чертежами следил.

Я остановилась, разглядывая строительные леса. В памяти всплыл профессиональный «файл» из прошлой жизни: середина 1830-х, первая крупная реконструкция храма. Я вспомнила, как в архивах читала про подписку среди прихожан.

– Триста рублей граф Шереметев пожертвовал, – машинально пробормотала я. – Который в Корчмино усадьбу держит.

Татьяна округлила глаза и чуть не перекрестилась.

– Откуда ж вы знаете, Настасья Павловна? Об том только сегодня ночью мне Марфа рассказала! Истинный бог, провидица вы у меня... Чего было – не вспомните. А чего без нас случилось – вот тебе, держи, Татьяна, новости! И как ведь ты настаивала ехать сюда, будто сердце чуяло, что всё тут к чертям катит… Ой, прости, барыня…

– Да догадывалась я, Танюша, догадывалась, – загадочно улыбнулась. Если бы сказать её, что видела смету на эту колокольню в электронном архиве двести с лишним лет спустя, она бы точно вызвала батюшку: бесов изгонять.

Мы шли по главной улице, и я не переставала удивляться. Село было живое, гудящее. В Усть-Ижоре сейчас жило около тысячи человек – целая армия рабочих рук, потенциальных покупателей и... свидетелей моего возможного триумфа или краха.

Мимо проезжали телеги, гружёные лесом, пахло дёгтем и конским потом. Люди кланялись, узнавая Настю. Но в их взглядах я читала не столько почтение, сколько любопытство, смешанное с жалостью.

«Приехала болезная, – читалось в глазах старой бабки у колодца. – Щас посмотрит на развалины и обратно в свой Петербург укатит…».

«Ну уж нет, бабуля, – мысленно отвечала старухе, решительнее перепрыгивая через выбоину. – Я вам не нежная фиалка, я Анастасия Павловна, и в памяти у меня – весь промышленный переворот девятнадцатого века!».

Пока мы шли, я лихорадочно вспоминала детали расследования того самого Усть-Ижорского наследства. Память неохотно, но всё же выдавала куски информации: к концу 1830-х здесь, в полосе между Невой и Шлиссельбургским трактом, будет настоящий бум. Кирпич станет новой нефтью. Петербург рос как на дрожжах. Заводы Кононова, Стукалова, Беляева... их будет много. А мой завод – один из первых. Если я сейчас не упущу момент, то озолочусь.

– Вот и пришли, – вздохнула Татьяна, в голосе которой слышалась явная досада.

Я замерла. Перед нами высилась фабрика. На первый взгляд, типичный пример «сиротского» прозябания. Забор покосился и местами зиял дырами, как беззубый рот старого деда. Высокая трава, та самая, которую я вчера мечтала скосить у дома, здесь и вовсе буйствовала, пытаясь поглотить склады. Деревянные навесы для сушки кирпича, так называемые «сараи» выглядели, будто их не ремонтировали со времён Полтавской битвы. Но стоило мне присмотреться, как сердце радостно ёкнуло. Само здание завода было сложено из великолепного ровного кирпича – собственного производства, не иначе. Стены были толстыми, мощными, без единой трещины. Крыша, крытая добротным железом, лежала твёрдо, не провисая. Это было не разрушенное здание, это было спящее чудовище, которое просто забыли покормить и причесать.

– Татьяна, – тихо сказала я, не отрывая взгляда от фасада. – Ты видишь запущенность. А я вижу фундамент благополучия.

– Я вижу, что людей на дворе нет, – проворчала горничная. – Время-то рабочее, а ни дыма над печами, ни криков начальника. Как вымерло всё.

И действительно. В воздухе стояла странная гнилая тишина. Ни скрипа тачек, ни тяжёлого дыхания обжиговых печей. На огромном пустом дворе валялись разбитые формы для формовки кирпича. Но самое интересное ждало нас впереди.

Едва мы переступили порог заводского двора, тишину, в которой лишь лениво переругивались две вороны на покосившейся крыше сарая, нарушил скрип тяжёлой двери. Из пристройки вышел мужчина, чей вид моментально вызвал у меня желание применить к нему какую-нибудь современную технику изгнания токсичных сотрудников.

Это был Карл Иваныч. Немец, судя по выправке и фанатично накрахмаленному, хоть и изрядно засаленному воротничку. Лицо у него было такое, будто он только что проглотил лимон, предварительно окунув его в уксус. Глаза маленькие, водянистые, смотрящие на мир с глубочайшим презрением.

– Ва́с ист да́с? – пролаял он, даже не пытаясь изобразить вежливость. – Что здесь забыли эти фрау? Здесь завод, а не променад для скучающих дам! Уходите прочь, здесь нельзя прогуливаться!

Татьяна за моей спиной испуганно пискнула и вцепилась в мой локоть. Но я лишь расправила плечи, чувствуя, как внутри закипает злость.

– Карл Иваныч, я полагаю? – мой голос прозвучал ровно и сухо. – Нам нужно обсудить состояние дел на фабрике.

Управляющий замер, а потом выдал короткий лающий смешок, от которого во рту стало горько.

– Обсуждать? С вами? – он окинул меня взглядом, в котором не было ни капли уважения. – Я буду разговаривать только с Анатолием Павловичем. Мужские дела – для мужчин. А вы, сударыня, идите... хризантемы считайте в саду. Или что вы там обычно делаете?

– Владелец этого завода – я, – сделала шаг вперед, не отводя глаз. – И по закону, и по праву наследования. Анатолий Павлович здесь лишь гость, а я – хозяйка. Так что отчет вы будете давать мне. Сейчас же. А хризантемы у нас по осени, знаете ли, считают! Вот к сентябрю, как закончу с пересчётом ваших здесь махинаций, и примусь за цветы!

Карл Иваныч на секунду запнулся. Его водянистые глазки забегали, на пухлых щеках выступили красные пятна. Видимо, такая прямая атака в его «патриархальном» мире не была предусмотрена. Но он быстро взял себя в руки и гаркнул в сторону открытого цеха:

– Митька! Федька! А ну, подите сюда!

Из тени вышли двое рабочих, крепкие мужики в рваных рубахах, чьи лица были серыми от кирпичной пыли. Они смотрели в землю, не решаясь поднять глаз.

– Проводите этих дам за ворота, – скомандовал немец, тыча в нашу сторону коротким толстым пальцем. – Живо! И чтобы больше духу их здесь не было, пока барин не приедет!

Мужики замялись. Они переглянулись, во взглядах я прочитала не агрессию, а жгучее чувство неловкости. Один из них, постарше, подошёл ближе и едва слышно прошептал:

– Барыня... Настасья Павловна... уходите, Христа ради. Он же ведь зверь, Карл сей. Нам-то ведь по первое число достанется, ежели не выпроводим. А вам тут не место сейчас. Уходите, матушка, не ровён час, беда будет.

Я посмотрела на Карла Иваныча. Тот стоял, сложив руки на груди, и победно скалился.

«Ладно, Карл, – подумала я. – 1:0 в твою пользу. Но матч только начался. Я не буду устраивать здесь бабью истерику, я вернусь с тяжёлой артиллерией».

– Мы уходим, – громко сказала я, глядя прямо на управляющего. – Но запомните этот момент, Карл Иваныч. Это был последний день, когда вы здесь командовали.

Дорога обратно заняла восемь минут вместо пятнадцати, но теперь я не замечала красоты Невы. В голове крутился один единственный вопрос: «Где документы?». Без бумаг о праве собственности, без долговых расписок и контрактов я для этого немца – просто капризная девица в красивом платье.

– Ох, барыня, ну и страху я натерпелась! – причитала Татьяна, семеня за мной. – Как он на вас зыркнул! Прямо аспид, истинный аспид!

– Таня, замолчи, – бросила я, вбегая в дом. – Марфа! Марфа, иди сюда! Кухарка выскочила из кухни, вытирая руки о фартук.

– Что случилось, голубушка? Лица на вас нет!

– Марфа, кто занимался делами моего отца? Не этот немец, а юридическими? Кто оформлял завещание, кто вел документы по земле? Должен быть кто-то из местных, кому папа доверял.

Марфа на секунду задумалась, прижав палец к губам.

– Так ведь стряпчий наш Елисей Петрович! Он еще покойному батюшке вашему в рот смотрел, каждую букву выписывал. Верный человек, хоть и ворчун страшный. Как папенька ваш преставился, так Елисей Петрович всё сокрушался, что этот «колбасник» завод к рукам прибрал...

– Где он живет? – я схватила Марфу за плечи.

– Так на самой первой улице, как в село въезжать, дом с зелёными ставнями и крыльцом резным. Мимо не пройдёте, у него там на воротах еще табличка медная, – Марфа всплеснула руками: – Дык Татьяна-то знает! Да куда ж вы, барыня? Обедать пора! Оладушки совсем остыли!

– К черту оладушки! – я жестом приказала Татьяне нести мою шаль. – Мы идём к Елисею Петровичу. Сейчас же. Пока Карл Иваныч не догадался перепрятать то, что ещё не украдено.

– Сами? Без экипажа? – Татьяна округлила глаза.

– У меня ощущение, что это ты барыней была, пока я память не потеряла. Экипаж слишком долго запрягать. Пойдём пешком, через огороды быстрее будет. Танюша, бери карандаш и бумагу – сегодня у нас будет урок практической юриспруденции. Я чувствовала, как внутри просыпается азарт. Если Елисей Петрович сохранил архивы, то у Карла Иваныча очень скоро случится «внеплановое сокращение штатов». И муженёк мой ему точно не поможет.

Г