Читать книгу "Не женское дело"

Глава 8

Дом Дибровых встретил нас гулом голосов. Это был настоящий особняк на Набережной, роскошный до неприличия. Лакеи в напудренных париках, блеск паркета, запах дорогих духов – всё это давило бы на прежнюю Настю, но меня лишь заставляло анализировать.

Хозяйка дома Мария Ивановна Диброва была женщиной… масштабной. И в плане физическом, и в плане влияния. Она напоминала хорошо сохранившийся крейсер в полном парадном облачении.

– О, Аглая! Анатоль! Натали, душа моя! – она проплыла к нам, обдавая ароматом тяжёлых мускусных духов. – Как ты похорошела! Какая прическа! Ты словно выросла за этот месяц!

Рядом с ней стояла молодая женщина, примерно моя ровесница, дочь. Кажется, Варенька. Она тут же кинулась ко мне со скрытой радостью, почти обнимая. Я почувствовала, что мы в дружеских отношениях, хотя память всё ещё выдавала информацию порциями.

– Настя, наконец-то! – зашептала она, оттаскивая меня чуть в сторону от «крейсера»-матери. – Ты выглядишь чертовски уверенно. Что с тобой? А я, представь, всё о том же… Мои сорванцы-близнецы сегодня разнесли библиотеку. Ели так, что повар хотел уволиться! Мария Ивановна говорит, что через год я точно рожу ещё дочку, а может, и две за раз. У нас в роду так принято. Матушка уже и чепчики заказывает. Ты слушаешь?

Я слушала, но с трудом подавляла желание спросить, не считает ли она себя инкубатором. В 1830 году разговоры о «детопроизводстве» были такой же обыденностью, как обсуждение погоды, но мой современный мозг отказывался принимать это как норму.

– Две дочки – это… амбициозно, Варя, – выдавила я. Но мое внимание отвлекло другое. Возле Анатоля крутились молодые люди, сыновья Марии Ивановны. Презентабельные, уверенные в себе красавчики с холодными глазами. И то, как они вели себя с моим мужем, было… странным. Они буквально заглядывали ему в рот. Один подал ему бокал, другой услужливо поправил стул. Третий, наверное, кузен, что-то нашёптывал на ухо, подобострастно кивая.

Что-то тут было не так. Мой муж, азартный игрок и прожигатель жизни, явно не был тем человеком, которому должны так угождать сыновья богатейшего дома Петербурга. Если только… если только он не был им чем-то очень выгоден. Или, если не знал что-то такое, что заставляло этих красавчиков лебезить перед ним.

Я прищурилась, глядя, как Анатоль раздувается от важности, принимая это поклонение как должное. Нет, я точно чего-то важного так и не узнала ещё! И лучше мне поторопиться со сбором информации, а то окажусь в невыгодной позиции в самый неудачный момент!

– Варя, – прервала я поток рассказов о близнецах, – а когда нас пригласят к столу? Кажется, я готова начать переговоры о дочерях только после полноценного ужина. Понимаю, что это не очень культурно, но есть хочется до ужаса.

Варя рассмеялась, не заметив ничего странного в моём поведении, и потянула за руку из огромного освещенного зала на выход. А я порадовалась, что девушка оказалась смешливой и не чопорной. Пока это единственная подруга, о которой я знаю. Если она не ведёт меня в чулан, чтобы затянуть потуже корсет или начать меня поучать, то мне начинает везти. Хоть в чём-то.

Варвара Диброва в девичестве, скорее всего, душа любой компании, а ныне – ходячее пособие по демографии, продолжала вещать. Мне казалось, что если я сейчас закрою глаза, то увижу вокруг неё маленькие амурные стрелочки, указывающие на её бесконечный цикл деторождения.

– Настя, ты только представь! – она всплеснула руками, едва не задев мой высоченный начёс. – Коленька уже начинает выговаривать «р». А Васенька вчера сам, совершенно сам съел целую тарелку манной каши. А ведь ему всего три! Я уверена, что через год Бог даст нам дочку. А лучше двух! Представляешь, два розовых чепчика, две пары крошечных пинеток…

Я слушала щебетунью, стараясь сохранять на лице выражение вежливого участия, хотя мой внутренний бездетный тип вопил: «Варя, остановись! В этом веке детская смертность такая, что плодиться в геометрической прогрессии – это не хобби, а стратегия выживания!». Но вслух я, конечно, этого не сказала.

Вместо этого мой взгляд, ведомый самым низменным и мощным инстинктом – голодом, зацепился за приоткрытую дверь соседней комнаты. Там, в уютном полумраке «буферной» зоны, перед бальной залой, на массивных столах, накрытых белоснежными скатертями, разворачивалось подлинное искусство. Это был не просто перекус. Это была выставка достижений кулинарного хозяйства Дибровых.

Огромные серебряные подносы лопались от запеченного мяса, чей аромат пробивался даже сквозь тяжелый запах роз и Варвариных духов. Фрукты, выложенные причудливыми пирамидами, блестели боками, словно натертые маслом. Но моим личным Эверестом стали булки. Они были щедро, почти вызывающе посыпаны тёртым марципаном и сахарной пудрой.

– Варенька, душа моя, – перебила я её на середине описания пятого зуба младшего сына, – я чувствую, что если сейчас не получу порцию глюкозы, то упаду в обморок прямо в твои объятия. А учитывая мой сегодняшний рост, мы обе погребём под собой этот изящный столик с безделушками.

Подруга охнула и, заговорщицки подмигнув, потянула меня в ту самую комнату.

– Ох, бедняжка! Ты всё ещё бледная после своего падения. Я было понадеялась, что результатом станет твоя беременность… Но раз ты не поделилась со мной приятной новостью, – по лицу девушки скользнула тень. Она совершенно искренне желала мне счастья. Семейного, какого здесь и полагалось желать: муж, дом – полная чаша и перманентная беременность с перерывами на набор сил.

– Ты узнала бы первой, милая, – я, как могла, сделала несчастное лицо.

– Ешь, душа моя, ешь! Здесь никого нет, а я тебя прикрою.

Я не заставила себя ждать. Схватив самую наглую, самую марципановую булку, я почувствовала себя преступницей, грабящей банк. Боже, какое блаженство! Настоящее масло, настоящий сахар, никакой пальмы и Е-добавок.

Пока Варя продолжала фонтанировать историями о том, как муж мечтает о дочери, я схватила стоявший рядом хрустальный кувшин. В нем плескалась темно-красная жидкость. Компот! Вишневый, густой, с легкой кислинкой, которая мгновенно привела мои рецепторы в состояние экстаза.

Жевать под болтовню Вари было даже удобно. Она служила идеальным акустическим фоном, не требующим ответов. Я стояла лицом к двери, наслаждаясь моментом, и над головой своей низкорослой подруги уловила движение. В комнату вошел мужчина. Я чуть наклонила голову, чтобы хоть частично скрыть за причёской подруги нижнюю часть моего лица. Полный рот марципана диктовал осторожность.

Он был высок. Нет, не так. Он был по-настоящему высок, даже по меркам моего времени. Настоящий шкаф из красного дерева, только одетый в безупречный фрак. Плотно сжатые губы, прямой нос и взгляд человека, который привык отдавать приказы, а не слушать их. Он подошёл к столу с таким видом, будто это была штабная карта, и с той же решительностью, что и я минуту назад, взял точно такую же булку. Налил себе компот.

Варвара же, не замечая ничего, продолжала:

– …и представляешь, доктор говорит, что если пить настойку на полыни, то непременно будет девочка!

Тут она, наконец, по направлению моего взгляда заметила третьего участника нашей тайной вечери.

– О! Дмитрий! – обернувшись, вскрикнула подруга и почти подбежала к мужчине. А потом мило улыбнулась, прикладывая ладонь к его плечу, до которого с трудом дотянулась с какой-то почти родственной фамильярностью. – И чего все сегодня такие голодные? Видимо, жара, наконец, спала, и всех обуял голод и жажда!

Я сделала глоток компота, пытаясь подавить нервный смешок. Ситуация была донельзя комичной: двое взрослых людей в нарядах стоимостью в небольшое имение стоят в подсобке и украдкой хомячат хлебобулочные изделия.

Мужчина – Дмитрий – посмотрел на меня сверху вниз. Его глаза были цвета грозового неба над Невой. В них читалось явное любопытство.

– А я думал, – произнес он низким бархатистым баритоном, в котором слышалась легкая насмешка, – что женщины вашего круга не могут быть такими голодными. Считал, что вы предпочитаете исключительно родниковую воду и, быть может, лепестки фиалок по четвергам. Это был явный вызов. Прямой бросок перчатки мне в лицо.

Моя «бывшая Настя» хотела бы покраснеть и опустить глазки, но я уже заряжала орудия.

– О, вы абсолютно правы, – ответила я, облизав крошку марципана с губ – абсолютно неприличное действие, но, судя по ошарашенному виду гостя, оно того стоило. – Мы пьем воду и заряжаемся чистой энергией солнца, как цветы! А осенью нас, по правилам выживания, нужно держать на подоконнике и поливать через день. С Варенькой это попроще – она компактная, ей достаточно маленького оконца. А вот такие, как я… – я выразительно выпрямилась, чувствуя, как мои каблуки и высокая прическа делают меня почти равной ему по росту. – Нам приходится жить в оранжереях с высокими потолками, а на лето уезжать на юг, чтобы не завянуть от холодного петербургского снобизма.

Дмитрий замер. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на уважение, смешанное с крайним удивлением.

– Раньше вы не были столь словоохотливы, Анастасия Павловна, – произнес он.

И в этом «раньше» я почувствовала какой-то скрытый контекст, которого моя дырявая память не улавливала.

Он приобнял Варвару за плечи, коротко, почти по-военному поклонился мне и вышел из комнаты, оставив после себя запах дорогого табака и какой-то странной, невысказанной тайны. Я осталась стоять с куском булки в руке. Память тела, эта капризная девчонка, молчала. Кто он? Кузен? Муж? Глядя на то, как Варя к нему ластится, я почему-то решила: точно, муж. Ну логично же: она крошечная, он огромный – вместе они смотрятся как инфографика о вреде и пользе радиации.

– Пойдем быстрее, Настасья! – Варя потянула меня за рукав. – Сама Мария Ивановна созывает всех в зал. Говорят, сегодня намечается какая-то особенная презентация блюда. Повар приехал из самого Парижа!

Мы вышли в главный зал. Люстры сверкали так, что глазам стало больно от обилия хрусталя и свечей. Весь свет Петербурга, судя по слепящему блеску бриллиантов, толпился здесь.

И тут я увидела его. Мужа Варвары. Ему было лет пятьдесят. Седовласый, с окладистой бородой и солидным животиком, который не мог скрыть даже самый тугой жилет. Он выглядел как оживший портрет «крепкого хозяйственника» эпохи Николая I. Он твёрдо, по-хозяйски взял Варвару под локоть и повел её к столу, что-то назидательно выговаривая. Я замерла. Если этот солидный господин – муж Вари, то кто тогда Дмитрий?

Я начала искать его глазами. Нашла быстро – рост выдавал его, как маяк в тумане. Он стоял у окна в компании моего мужа и двух братьев Варвары. Мой благоверный, который на фоне Дмитрия смотрелся как декоративный пудель рядом с волкодавом, что-то оживленно доказывал, размахивая руками. Братья Дибровы – те самые «презентабельные красавчики», о которых шептались в кулуарах, почтительно слушали Дмитрия, ловя каждое его слово.

И в этот момент Дмитрий посмотрел прямо на меня. Не мельком, не случайно. Его взгляд был тяжёлым, пристальным и… скабрезным? Так ведь говорят о похотливом, изучающем и даже несколько ощупывающем? Но он смотрел так, будто мы с ним только что предавались каким-то грехам похлеще чревоугодия в той маленькой комнате с марципановыми булками.

– Натали, чего ты застряла? – Анатоль возник рядом со мной, неловко дёрнув меня за руку. – Тётушка уже заняла места. Посмотри, как ты вырядилась… Ты же выше меня на голову! Все смотрят и хихикают. Ну зачем было делать этот стог сена на голове?

– Чтобы лучше слышать твои глубокие мысли, дорогой. Испаряясь из твой головы, они стремятся ввысь, минуя всех окружающих. А тут, повыше, я могу хоть некоторые уловить и понять, какого чёрта ты творишь то, что творишь, – отрезала я, не сводя глаз с Дмитрия. – С высоты всегда обзор лучше. И не волнуйся, люди смотрят не потому, что я высокая, а потому, что ты сегодня особенно прекрасен в этом мундире.

Анатоль поперхнулся воздухом и замолчал, явно переваривая наглость. А я, расправив плечи – корсет, будь он неладен, всё же придавал осанке королевское величие, – двинулась к обеденному столу.

Глава 9

Зал Дибровых напоминал оды Державина: величественно, избыточно и с жирным намеком на чрезвычайный достаток.

Огромный П-образный стол был заставлен фарфором с фамильными гербами. Но всё внимание было приковано к центру. Хозяйка дома Мария Ивановна Диброва, сияла.

– Дорогие гости! – провозгласила она. – Сегодня мой повар мсье Дюран подготовил для нас не просто ужин, а аллегорию! Аллегорию на процветание нашей империи!

Слуги в напудренных париках внесли нечто огромное на золочёном подносе. Это был павлин. Но не просто жареная птица, а целая архитектурная композиция. Его хвост был воссоздан из засахаренных фруктов и диковинных перьев, а сама тушка была окурена каким-то ароматным дымом. Пока гости ахали, я почувствовала, что за столом что-то меняется.

Дмитрий сел прямо напротив меня. Его присутствие подействовало на Анатоля, как холодный душ: мой муж внезапно затих, начал суетливо поправлять салфетку и избегать взгляда соседа напротив.

– Анастасия Павловна, – вдруг обратился Дмитрий через стол, игнорируя общее восхищение павлином. – А вы верите в аллегории? Или предпочитаете видеть вещи такими, какие они есть… даже если это просто кусок мяса, украшенный перьями?

Аглая Федоровна, сидевшая справа от меня, медленно повернула голову. На её лице застыла та самая «улыбка Моны Лизы», которую я заметила еще в карете. Она явно знала, кто такой Дмитрий. И явно ждала, как я выкручусь.

– Аллегория – это красивая обёртка для реальности, – ответила я, глядя ему прямо в глаза. – Иногда она нужна, чтобы скрыть пустоту внутри, а иногда – чтобы подчеркнуть величие. Но лично я предпочитаю знать, что именно я ем. И с кем.

Анатоль под столом больно наступил мне на ногу. А Дмитрий… Дмитрий вдруг улыбнулся. И это была первая искренняя улыбка, которую я увидела на лице визави в мою сторону.

– Хороший ответ, – тихо произнес он. – Честный. Это редкость в наше время оранжерей и подоконников.

Я поняла одно: этот вечер перестал быть просто светским выходом. Он превращался в партию в шахматы, где я была фигурой, которая внезапно решила ходить не по правилам. И, судя по тому, как братья Дибровы подобострастно подливали вино мужу, а тот всё больше краснел и хвастался какими-то успехами, в этой партии на кону стояло гораздо больше, чем просто моё существование в этом месте и времени.

– Вы сказали, что собираетесь продать имущество в Усть-Ижоре? – неожиданно спросил Дмитрий, обращаясь уже к Анатолю, но поглядывая на меня, словно ожидая реакции.

Мой муж замер с куском павлина во рту.

– Э-э… да… мы планируем… Пока не торопимся, но, видимо, стоит это сделать. А ещё Натали очень хочет… навестить могилу отца, – пролепетал он.

– Не только могилу, – громко добавила я, чувствуя, как внутри закипает злость. – Я собираюсь лично проверить дела кирпичного завода. Говорят, там в последнее время слишком много «аллегорий» в бухгалтерии.

Вилка в руках Анатоля со звоном упала на тарелку. А Дмитрий просто поднял свой бокал, словно салютуя.

И больше в нашу сторону он не посмотрел. Остальную часть ужина я внимательно наблюдала за гостями.

Утром я проснулась с ощущением, что в моей голове кто-то всю ночь играл в шахматы, причём моими же мыслями. Солнце, пробивающееся сквозь тяжёлые шторы, высвечивало в воздухе пылинки, и я замерла, глядя на них, как на модель вселенной.

Нужно было срочно провести анализ «вчерашнего дефиле».

Первое: Аглая Фёдоровна. Старушка вчера вечером напоминала мне опытного сапёра. Она смотрела на меня не как на непутёвую родственницу, а как на объект, который внезапно начал издавать тиканье. Её улыбка «Моны Лизы»… Что она означала? Одобрение? Или она просто забавлялась, глядя, как я перекраиваю привычный сценарий их скучного быта?

Одно ясно: она единственный человек в этом доме, у которого под кружевным чепцом работают настоящие мозги, а не просто набор светских штампов. А ещё: именно она держала на плаву нашу «дружную» молодую ячейку общества.

Второе: реакция на Анатоля. Боже, этот павиан вчера был центром внимания, но каким-то странным. Мужчины вокруг него так и вились, а он раздувался от важности. Но я-то видела их истинное отношение и взгляды – снисходительные, почти жалостливые между собой. Дибровы-младшие переглядывались за его спиной так, словно он был не почётным гостем, а удачной инвестицией, которая вот-вот должна принести дивиденды, если потерпеть некоторые неудобства.

Либо мой дражайший муж проиграл в карты состояние, которого у него нет, либо втянут в какую-то авантюру, где он – козёл отпущения.

И третье… Дмитрий.

– Какого чёрта? – прошептала я, натягивая одеяло до подбородка. Этот его взгляд в буфетной… В моём времени за такой взгляд можно было либо получить пощёчину, либо предложение, от которого краснеют даже опытные феминистки. Он смотрел на меня не как на даму, а как на сообщницу в каком-то очень грязном деле. Не хотелось даже думать о грязном, поскольку я в своем прежнем теле уже привыкла к мысли, что в нехорошее дело меня могут взять уже только завхозом. И это его: «А я думал, женщины предпочитают воду.». Юморист местного разлива? Возможно. Но в этом хаме было столько жизни, сколько во всех остальных даже в своем прошлом не встречала.

Конечно, шевелилась в голове мысль, что это очередной мудак, к которым у меня тяга посильнее, чем у мух на сахар… Но либидо – в сторону. Сейчас меня должен волновать не блеск в глазах заезжего красавца, а думы о своей жизни. Только начавшейся и собирающейся вот-вот обвалиться благодаря супругу.

Мой завод. Если я хочу здесь не просто выживать, а жить по своим правилам, мне нужны деньги. Настоящие, осязаемые деньги, а не те крохи, которые мне полагались по причине сердобольности нашей Аглаи.

Завод – это мой шанс получить независимость. А потом уже заниматься обретением свободы от брака. Анатолию завод не нужен. Он для него грязное место, где мужики в лаптях месят глину. Для него это просто строчка в документах, которую он мечтает заложить ради очередной актриски.

– Мне нужен стряпчий, – твёрдо решила я. – Человек, у которого хранятся папины бумаги. Нужно понять, на кого оформлена земля и само производство. А потом – в Усть-Ижору. Своими глазами увидеть этот «кирпичный рай».

К завтраку я спустилась с видом женщины, которая точно знает, сколько она стоит. Столовая встретила меня ароматом кофе и свежего хлеба. Анатолий уже сидел за столом, вяло ковыряя какую-то кашу и поглядывая в газету. Аглая Фёдоровна, как всегда, была безупречна: ровная спина, холодный взгляд и чашка тонкого фарфора в руке.

– Доброе утро, дражайшие родственники, – я присела, и Татьяна тут же материализовалась рядом, наливая мне чай.

– Доброе ли? – буркнул Анатоль, не поднимая глаз. – Вчерашний вояж к Дибровым меня утомил. Эти братья чрезмерно навязчивы… Конечно, я понимаю их, ведь все стремятся быть ближе к человеку, источающему радость и волю.

– Ой, если вы это о себе, полно вам, Анатолий. Ясно ведь, что не к вам они тянутся. От вас радости, как от счетов. А воля в вас будто даже ночевать не оставалась, – я мазнула маслом булочку, наслаждаясь его аритмией, а используя замешательство… нет, даже офигевание от моей прямоты, и продолжила: – Кстати о вчерашнем… Ты так трогательно поминал папеньку. И я всю ночь думала: как же я давно не была на его могиле. В Усть-Ижоре сейчас, верно, дивные виды. Погода стоит ясная, дожди еще не размыли тракт. Нам просто необходимо поехать.

Анатолий поперхнулся чаем. Его брови взлетели ко лбу, а лицо приобрело оттенок несвежего творога.

– В Усть-Ижору? Сейчас? Когда в Петербурге вот-вот начнётся сезон культуры? И после того, как ты меня продолжаешь унижать? Натали, ты в своем уме? Это же глушь! Там мухи, воняет навозом на три версты вокруг, а взгляду не за что зацепиться. И дорога… трястись пять часов ради чего?

– Ради памяти, Анатоль. Или ты уже забыл, что у меня есть обязательства к памяти? – я посмотрела на него в упор, не переставая жевать. – Поедем завтра. Утром, пока не жарко. И, если еще раз ты назовёшь меня этим именем, я придумаю тебе такое, что ты из дома побоишься выходить!

Судя по тому, как он заёрзал на стуле, идея ему не просто не нравилась – она его пугала.

Тетушка Аглая замерла с чашкой у губ, глядя на нас поверх пара.

– Я не могу завтра, – вдруг выдал муж, восстанавливая дыхание. – И вообще, за то, как ты ведешь себя в последнее время – эти твои выходки, эти странные речи… я мог бы вообще с тобой не разговаривать. Но я человек благородный.

Он выдержал паузу, ожидая моей благодарности, но я только изогнула бровь. Пусть радуется, что я по «благородству» его не прошлась!

– И? При чём тут твое благородство и мой завод… то есть завод моего отца?

– При том, что у Лизы… то есть у Лоретты, сегодня премьера в частном театре графа Троегубова. Она в таком волнении! Мы обещали её поддержать. Нельзя бросать человека в столь сложный для творчества момент.

Лиза, значит. Та самая «птичка певчая» Лоретта с непомерным аппетитом за мой счёт.

– Театр? – я расплылась в самой медовой из своих улыбок. – Какая чудесная мысль! Я просто обязана поддержать звезду. Составим ей протекцию, поаплодируем из ложи… Я пойду с тобой. Поддержу её добрым словом, а может и советом.

Анатолий напугался и воодушевился одновременно. С одной стороны, я в театре – это риск скандала. С другой – если я там буду, Аглая Фёдоровна поймет, что я в курсе его близости с актрисой.

– Идём сегодня, а завтра – в Усть-Ижору, – отрезала я. – И я сделаю ей подарок. Лично.

– Не стоит! – Толян чуть не подпрыгнул. – Подарки актрисам – это тонкое искусство. Ты в своей… э-э… прямолинейной деревенской манере можешь обидеть чувствительную натуру! Лучше передам я. От нашего общего имени, разумеется.

Я с наслаждением наблюдала, как он корчится, пытаясь спасти остатки своего далеко не тайного романа. Тётушка Аглая следила за нами, затаив дыхание, и в её глазах я снова увидела что-то похожее на весёлую искру. Ей все это очень нравилось!

Вечер в особняке Троегубова обещал быть «томным». Оказалось, что театр этот – место для избранных, где сплетен больше, чем репетиций. Татьяна снова воевала с моими волосами, пытаясь соорудить нечто среднее между «скромной женой» и «гордой дворянкой». Я же настояла на каблуках, хоть они добавляли не больше пяти сантиметров, и платье цвета спелой сливы, которое делало меня подозрительно похожей на опасную женщину. Когда мы с Татьяной спустились в холл, Анатолий уже нервно потирал перчатки. Он окинул меня взглядом и, кажется, стал ещё на пару сантиметров ниже.

– Натали, ты… ты сегодня слишком заметна, наша задача оставаться немного в тени, – пробормотал он.

– Это чтобы ты меня в толпе не потерял, дорогой, – парировала я.

И тут из тени своих покоев вышла Аглая Фёдоровна. На ней было чёрное строгое платье и накидка из из меха соболя.

– Я еду с вами, – спокойно произнесла она, застёгивая брошь. – Я ещё не слышала эту вашу… Лоретту. Хочу лично убедиться, что Анатоль не зря тратит семейное время на это «искусство».

Да, если мне на его «семейное время» начхать, то вот денежки моего папеньки меня сильно тревожат.

У мужа задёргался глаз. Кажется, поездка в театр перестала быть для него приятным свиданием и превратилась в инквизицию на выезде. А я… я едва сдерживала смех.

– Ну что ж, – я огладила ладонями высокую прическу, – вперёд, дорогие мои, нас ждет великолепный вечер в кругу семьи. Да ещё и приобщение к прекрасному!