Читать книгу "Не женское дело"

Глава 12

Когда Татьяна ушла, я долго лежала в темноте, слушая, как где-то в глубине особняка бьют часы. Картина прояснилась, но стала во сто крат опаснее.

«Кидаться в бой сейчас – значит совершить самоубийство, – решила я. – Надо поумерить пыл. Стать тише воды, ниже травы... на время. Нужно выяснить, кто ведет дела отца. Стряпчий. У него ключи ко всему. И ехать в Усть-Ижору надо под таким соусом, чтобы даже Аглая не заподозрила неладное».

– Ну что ж, Аглая Фёдоровна, – прошептала я в темноту. – Вы были фрейлиной Императрицы. А я была историком, знающим о вашем времени куда больше, чем сама Императрица! – прошептала я себе под нос и провалилась в сон.

Проснулась я со вполне проработанным решением: пора завязывать с образом «саркастичной попаданки на каникулах» и включать «режим снайпера»: учитывать все детали и попадать в цель с первого выстрела! Вчерашнее осознание того, что тётушка Аглая не просто вредная родственница, а чуть ли не правая рука самой императрицы, резко охладило мой пыл. Играть в «кто тут самая дерзкая» с человеком, который может стереть тебя в порошок одним движением брови – так себе стратегия.

Пока Татьяна привычными движениями затягивала на мне корсет – клянусь, я когда-нибудь изобрету эластичный лифчик и стану богатейшей женщиной империи – я решила начать свою маленькую реформу образования.

– Танюша, – небрежно бросила я, разглядывая в зеркале свои бледные плечи. – Сегодня после завтрака и до обеда у нас будет урок. Я научу тебя читать.

Гребень выпал из рук Татьяны с таким грохотом, будто я только что призналась в желании свергнуть Николая Павловича. Она уставилась на меня расширенными от ужаса глазами и, кажется, даже забыла дышать.

– Барыня! Настасья Павловна, голубушка! За что вы меня так? – она едва не рухнула на колени, судорожно крестясь. И куда делся язык, которым она вчера вполне сносно описывала жизнь императорского двора? – Мозги-то у меня холопские, куды мне буквы эти… Они ж, как пауки на бумаге, только кусаться и умеют! Не погубите, барыня, грех-то какой! Ежели кто узнает, засмеют! Скажут: Танька-то грамотницей заделалась, в господа лезет!

– Встань, юмористка, – я закатила глаза, пытаясь сдержать смешок. – Никто тебя не погубит. Грамота – это не проклятие, а возможность не дать себя обмануть. Ты же хочешь знать, что в записках, которые тебе курьеры передают, написано? Или хочешь всю жизнь по картинкам гадать? А нам с тобой ещё жить и жить надо. Ты – мои глаза и уши! Мы им не скажем, что ты грамоту разумеешь, а по дому куда больше знать будешь!

– Дык… – Татьяна шмыгнула носом, всё ещё подозрительно косясь на стоящую на столике чернильницу, словно та была порталом в ад. – А вдруг я от этого… ум свой растеряю? Говорят, от книжек голова пухнет и очи слёзнут.

– У меня не опухла же? – я иронично изогнула бровь. – Всё, вопрос закрыт. Будешь складывать слоги, пока не научишься. Это мой приказ.

Татьяна вздохнула так тяжко, будто я приговорила её к каторге в Сибири, и продолжила делать прическу. Но руки её заметно дрожали.

Завтрак проходил в торжественном молчании, прерываемом лишь звоном серебра о фарфор. Атмосфера была такой напряжённой, что казалось, ткни вилкой в воздух и посыплются искры. Я молчала, старательно размазывая масло по тосту. Вчерашний театральный позор висел над столом невидимым розовым, как перья у Лоретты, облаком. Аглая Фёдоровна ела медленно, с тем самым ледяным достоинством, которое заставляло официантов бледнеть. Она то и дело бросала на нас с Анатолием пронизывающие взгляды, словно рентгеном просвечивая наши грешные души.

Анатолий не выдержал долгого молчания. Его натура требовала реванша.

– И всё же, думаю, мы зря так… с Лореттой, тётушка, – выдавил он, наконец, не поднимая глаз от тарелки. – Она очень талантлива, истинное дарование! А вчера… ну, нервность, софиты, публика взыскательная… это просто не позволило ей собраться.

Я чуть не поперхнулась чаем. Боже, он серьезно? Лоретта вчера пела так, будто резали недокормленную свинью! А он называет это «нервностью»?

Аглая Фёдоровна аккуратно отложила приборы. В столовой мгновенно стало тише, чем в склепе.

– Я больше о ней слышать не хочу. Ни слова, – голос её был спокойным, но в нём звенела сталь, способная перерубить рельс. – Эта девица – оскорбление для ушей и вкуса. И если я узнаю, Анатоль, что ты посещаешь подобные вертепы… или, упаси небо, продолжаешь поддерживать эту… «музыкалку», я вычеркну тебя из своего завещания. Тотчас же.

Лицо Анатолия пошло пятнами. Он открыл было рот, как выброшенная на берег рыба, и тут же его захлопнул. Его физиономия скукожилась, превратившись в такую недовольную мину, какие выдают только капризные четырнадцатилетние подростки, когда им запрещают играть в приставку.

Я замерла, надеясь, что он сейчас сорвётся и устроит скандал – это было бы мне на руку. Но, к моему великому сожалению, он сдержался. Только вилка в его руке жалобно звякнула о край тарелки. Пора было вступать мне.

– Мы посетили мероприятие, как ты и хотел, Анатолий, – начала я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно и мягко. – Тётушка была добра, и мы отдали дань «искусству». А теперь всё же пора подумать о делах земных. Нужно ехать в Усть-Ижору. Пора навестить могилы моих родителей и узнать, наконец, как идут дела на заводе. Погода стоит хорошая, размытых дорог пока нет – лучше момента не найти.

Анатолий фыркнул, даже не удостоив меня взглядом.

– Вот и езжай в свою Тмутаракань, – бросил он, пренебрежительно махнув рукой. – Меня не нужно высылать из Петербурга в самый разгар сезона. Тут выставки, приёмы, новые постановки… А ты предлагаешь мне сидеть в глуши и смотреть, как сохнет грязь? Увольте! – он глянул на тётку даже с некоторым вызовом, мол, буду стоять до последнего. Но та вообще не отреагировала на его истерику.

– Значит, мне придётся ехать одной, – тихо ответила я.

И в этот момент произошло нечтостранное. Я просто хотела манипулировать им, но как только слова о могилах и Усть-Ижоре сорвались с губ, реальность вокруг меня словно дрогнула. Чужеродная память Насти, обычно дремавшая где-то в глубине, вдруг рванула на поверхность.

Перед глазами всплыла картинка: небольшой уютный одноэтажный особняк с мезонином. Вокруг него бушует море сирени – густой, пахучей, лиловой. Беседка во французском стиле, где тонкая паутина белых штор лениво качается на ветру, приоткрывая простой пейзанский натюрморт со столиком, накрытым для чая. И старое кладбище на окраине поместья, где под сенью вековых лип стоят рядом два простых, почерневших от дождей, но аккуратно отесанных камня…

В горле встал ком. На глаза совершенно бесконтрольно накатили слёзы. Я почувствовала ту самую тихую нежность и невыносимую тоску, которая принадлежала не мне, но теперь пронзала моё тело насквозь.

– Поезжай, Анастасия, – неожиданно мягко произнесла Аглая. Я подняла глаза и увидела, что она внимательно смотрит на моё лицо. – Проведай могилы. Это богоугодное дело. А я тут пока решу вопрос с этой Лореттой и прочими современными певичками. Петербург должен быть избавлен от бездарности.

– Спасибо, тётушка, – выдохнула я и сама удивилась, как естественно это прозвучало. Я поняла, что мой язык сам выбрал это обращение. Видимо, настоящая Настя всегда её так называла.

Старуха, увидев мои слёзы, окончательно успокоилась: я снова стала той самой понятной, вечно заплаканной и ущемлённой племянницей. Прекрасно. Пусть считает, что я еду плакать над надгробиями, а не проводить аудит кирпичного бизнеса.

Решили, что я выезжаю через два дня вместе с Татьяной. Аглая пообещала отправить человека вперед, чтобы к нашему приезду в доме подготовили комнаты и протопили печи. Радости моей не было предела! Наконец-то я покину этот душный особняк, где каждый шаг регламентирован правилами, и смогу разобраться, что же мне досталось в наследство.

Весь оставшийся день я провела в «мучениях» Татьяны. Мы заперлись в моей комнате, и я заставила её водить пальцем по листу бумаги, на котором крупно вывела буквы.

– Т – это первая буква твоего имени. Посмотри, она похожа на молоток, – объясняла я.

– И то правда, барыня, – вздыхала девушка, вытирая пот со лба. – Тюкнет – и голова пустая.

Но, к моему удивлению, Татьяна не наврала о своей какой-то очень уж продвинутой памяти. Она оказалась невероятно способной. То ли страх подстёгивал, то ли природная смекалка, но она схватывала всё моментально. К вечеру она уже не просто узнавала буквы, но и начала складывать их в слоги.

– А теперь напишем самую важную фразу одного очень хорошего времени, – я хитро улыбнулась и вложила ей в руку перо, придержав запястье.

Мы медленно вывели на бумаге первые буквы.

– Читать умеешь? – спросила я, когда мы закончили. Татьяна сосредоточилась, шевеля губами. Глаза её то сужались, то расширялись.

– М-а… м-а… ма-ма, – прошептала она, и вдруг её лицо осветилось таким восторгом, будто она увидела ангела. – Мама! Барыня, это же «мама»! Мама мы-ла… ра-му! Мама мыла раму!

Она вскочила с места, прижимая листок к груди.

– Я сама! Сама написала! И сама прочла! – она смеялась и плакала одновременно, забыв о всяком этикете. – Господи, барыня, да я ж теперь… я ж теперь как человек настоящий! Я ж теперь всё могу!

Глядя на её искреннюю радость, я почувствовала, как на душе становится тепло. Пусть «мама мыла раму» – это привет из моего советского букваря, но здесь, в 1830-м году, эти простые слова стали для крепостной девчонки настоящим гимном свободы.

– Это только начало, Танюша, – улыбнулась я. – На заводе в Усть-Ижоре нам понадобятся люди, которые умеют считать не только на пальцах. Я смотрела в окно на закатное солнце и знала: через два дня начнётся моя настоящая новая жизнь.

Глава 13

Последние два дня перед отъездом превратились в некое подобие религиозного экстаза, смешанного с тяжелой атлетикой. Моя верная горничная, которая еще недавно крестилась при виде чернильницы, теперь не выпускала из рук клочок бумаги и огрызок карандаша. За это короткое время она, проявив поразительную цепкость ума, которую веками подавляли барщиной, выучила дюжину букв.

– Барыня, глядите! Глядите же! – шептала она восторженно, когда мы сидели в моей комнате вечером. Её палец, огрубевший от работы, но сейчас дрожащий от волнения, медленно выводил на бумаге: «ДОМ». – Д-о-м... Это ж надо! Три закорючки, а целое здание поместилось!

Когда я научила её писать «ТАТА» (она так сокращала своё имя), Татьяна и вовсе расплакалась. Она смотрела на эти буквы так, будто они были святыми мощами. Для неё это не было просто навыком – это было обретение голоса. Она теперь могла оставить след в мире, который раньше её не замечал.

– Теперь, ежели я умру, – шмыгнула она носом, – на доске моей напишут, кто я была. Не просто «раба Божия», а Татьяна. С во-о-от такой буквой «Т» в начале!

Я улыбнулась, глядя на неё. Кто бы мог подумать, что я буду чувствовать себя просветителем-миссионером, спасающим одну конкретную душу от тьмы неграмотности.

Выезд назначили на раннее утро, когда Петербург ещё только потягивался в своих серых туманах. Когда я вышла к карете, у меня едва не отвисла челюсть.

– Татьяна, мы едем в Усть-Ижору на пару дней или планируем основать там новую колонию? – я указала на гору сундуков, коробок и узлов, которые слуги пытались втиснуть в карету и закрепить на крыше.

– Ох, барыня, так ведь надобно! – запричитала она, поправляя шаль. – А ну как там простыни кислые? А мыло? Есть оно конечно в усадьбе, да не такое ароматное. А духи ваши? А ежели холода ударят? Я и валенки на всякий случай прихватила, и смену белья на неделю, и самоварчик дорожный, и...

Июнь во всем своем благоухании ни капельки не давал понять Танюше, что снег сейчас просто невозможен. Ну, да и ладно. Авось про нас забудут, и мы благословенно завершим свою жизнь в Усть-Ижоре, состаримся забытой женой, будем носки вязать крепостной детворе и писать мемуары. Тут и валенки к зиме мне пригодятся еще как. Только махнула рукой. Ладно, пусть везет.

Я и сама планировала задержаться в имении подольше, придумывая на ходу убедительные поводы для Аглаи Фёдоровны. «Мигрень» – скучно, «общая слабость» – подозрительно для женщины, которая еще вчера лихо ставила на место мужа. «Нога!» – осенило меня. – «Вывихну ногу. Обмотаю бинтами, буду картинно прихрамывать и стонать при каждом шаге. Кто заставит женщину с травмой трястись в карете обратно в город?»

Дорога по Шлиссельбургскому тракту была испытанием для позвоночника и терпения. Карету подбрасывало на рытвинах, и я всерьез опасалась, что мой вымышленный вывих станет вполне реальным переломом без всяких усилий с моей стороны. Но сломать мне должно было как минимум шею. Поэтому, держаться приходилось и за Татьяну, в свою очередь, держащуюся за меня.

По такой дороге даже кирпич везти – большая оплошность. Это ведь не автомобили с рессорами, а телеги! Мысли скакали разномастными зайчиками, и чем дальше мы уезжали от Петербурга, тем сильнее гасла во мне уверенность в том, что я смогу реализовать все задуманное.

Около полудня мы остановились на постоялом дворе. Место было типичным: запах дегтя, навоза и пережаренного лука, шумные ямщики и тяжелые взгляды проезжающих. Я рассматривала каждого, кого видела, всматривалась во все детали быта и обстановки этого заведения, и иногда ловила себя на том, что забываюсь, и начинаю думать, что это кино.

Когда наш возница пригласил меня, и мы с ним вошли внутрь, я накинула вуаль пониже и присела в дальнем углу общего зала. Татьяна хлопотала у кареты, разбирая прихваченный с собой из дома перекус. Что-то необходимо было съесть сразу, а что-то могло доехать еще без пропажи до моего дома.

За соседним столом, отделенным от меня низкой перегородкой, сидели трое мужчин – крепкие, загорелые, с мозолистыми руками мастеровых. Пред ними стояли миски с дымящимися щами, но говорили они не о еде.

– ...всё, сказывают, конец заводу в Усть-Ижоре, – гулким басом произнес один, утирая бороду. – Мастер Пахомыч вчерась расчет взял. Говорит, мочи нет на этот балаган смотреть.

– А что так? – отозвался второй. – Место-то намоленное, глина там – золото.

– Место-то золото, да хозяева – медь грошовая, – сплюнул первый. – Управляющий, немец этот, Карл Иваныч, в деле как свинья в апельсинах. Ему бы только в книжках цифирки черкать, а как печь ладить – он и не в курсе. Наемный люд уходит, кто в город, кто к частникам. Завод стоит, кирпич сырой трескается, а им и дела нет. Говорят, барыня-хозяйка вовсе носа не кажет, а мужик её только деньги со счета тянет.

У меня внутри всё похолодело. Мой завод. Моё наследство, которое в моих мечтах уже превращалось в строительную империю, на деле оказалось тонущим кораблем с капитаном-идиотом у штурвала.

– Ничего, – прошептала я под нос, сжимая в кармане платок. – Барыня-хозяйка как раз кажет нос. И мало этому Карлу Иванычу не покажется.

Ввалившаяся с корзиной Татьяна моментально привлекла к себе внимание мужиков.

– Яйца надо есть сейчас-же, пирог доедет ишшо, – начала она прямо с порога под неодобрительный взгляд мужика за стойкой. – А ты чаво уставился? Чаю вели подавать горячего, и ежели есть, то хорошего мяса. Лучше курёнка запечённого! – приказала она и мужик пропал за занавеской.

Ели мы не торопясь, поскольку моя Татьяна настаивала, чтобы после еды мы еще и прошлись – ноги размяли – так положено при дальних поездках. Я не спорила, я наслаждалась видами и новыми знаниями, хоть и подтачивали услышанные сейчас мною новости о заводе.

К Усть-Ижоре мы подъехали в начавшихся сумерках. Городок встретил нас сонной тишиной, лаем собак и густым ароматом речной воды. Когда карета свернула на знакомую по призрачным воспоминаниям аллею, моё сердце предательски екнуло. Вот он.

Одноэтажный дом с мезонином, который я видела в тех странных вспышках памяти. В сумерках он казался призраком. Белые стены потемнели от времени, став сероватыми, а вокруг... Боже, сколько здесь было сирени! Огромные, заросшие, одичавшие кусты обступили дом плотным кольцом. Они были похожи на стражей, которые слишком долго ждали возвращения хозяйки.

Чуть в отдалении я увидела ту самую беседку во французском стиле. Она стояла в глубине сада, почти полностью поглощенная зарослями травы. Шторы, когда-то легкие и белые, отсутствовали.

– Приехали, барыня! – Татьяна радостно выскочила из кареты. – Глядите, и огни горят! Ждали нас! На крыльцо высыпали люди. Старшая сестра Татьяны, Марфа, и еще две девчонки, как две капли воды похожие на мою горничную – такие же востроносые и суетливые. Они кланялись, крестились и буквально светились от счастья, когда я вышла из экипажа.

– Анастасья Павловна! Голубушка наша! – Марфа припала к моей руке, и я почувствовала, что она искренне рада, в отличие от фальшивых улыбок в Петербурге. – Наконец-то! Уж мы и не чаяли! – Проходите, проходите скорее в тепло! Мы комнаты-то проветрили, да только сырость, она ведь такая, хозяйку чует, не спрячешь, – запричитала Марфа, ведя меня внутрь. – Совсем дом сиротой стоял. Тетушка ваша, Аглая Фёдоровна, всё через приказчиков распоряжалась, а те ведь… Им лишь бы копейку утаить. Сад-то вон как зарос, крапива в пояс, а беседка ваша любимая и вовсе прахом пошла. Обидно, барыня, право слово, обидно!

Я шла по залам, и каждый скрип половицы отдавался во мне странным эхом. Это был мой дом. Не тот холодный особняк с императрицей во главе, а этот – пахнущий пылью, старым деревом и увядающей сиренью.

Марфа, судя по переднику и запаху выпечки, была кухаркой. Не отходя от меня ни на шаг, она сначала молча и незаметно следовала за мной, а потом, когда я глубоко вдохнула и выдохнула, обошла меня, снова уставилась, как на приведение.

– Ох, голубушка моя, отощала-то как в этом вашем Петербурхе! Одни глаза остались, – прогудела она, и в её голосе было столько искреннего тепла, что у меня комок подошел к горлу. – А я ведь знала! Сердце вещун-то! Как почуяла вчерась, что приедете, а следом гонец приехал – так сразу оладьи дутые затеяла. Те самые, ваши любимые, легонькие, как пух! – Она схватила меня за плечи и потащила в сторону столовой, тараторя на ходу: – И маслицем топленым полила, густо так, и сахарком присыпала, чтоб хрустело! Горяченькие еще, в печи доходят. Идите, идите скорее, Анастасья Павловна, пока дух не вышел!

Я вошла в столовую, и на меня обрушилось ощущение... дома. Шатающаяся половица в прихожей, запах старого дерева, скрип двери – всё было знакомым до боли в костях. Это не было чужим местом. Это было моим убежищем.

– Ничего, Марфа, – сказала я, останавливаясь в центре гостиной и снимая шляпку. – Мы здесь не просто могилы навестить. Мы здесь, чтобы порядок навести.

В глазах слуг мелькнуло удивление, смешанное с надеждой. Видимо, та Настя, которую они помнили, таких слов не говорила. А я уже чувствовала, как во мне закипает энергия. Завтра же – на завод. И никакая сила не заставит меня вернуться в Петербург раньше, чем я тут во всем разберусь!

Глава 14

Ноги будто сами вели меня по коридору, и это было пугающее чувство: я точно знала, что за вторым поворотом половица скрипнет чуть громче, а дверная ручка моей спальни – прохладная, из белого фарфора – ляжет в ладонь с едва заметным движением по железному стержню внутри.

Память тела оказалась куда надёжнее памяти рассудка. Комната была наполнена спокойствием, тишиной и запахом чего-то неуловимо родного, чего не было в пышном петербургском особняке. Здесь не было позолоты и тяжёлого бархата. Платяной шкаф из старого массива с резными изогнутыми ножками, будто жандарм, уперший кулаки в бока, встречал сразу при входе. Скромная кровать с железными шишечками на быльцах, накрытая белоснежным пикейным одеялом. Письменный стол у окна, заваленный какими-то старыми тетрадями, кресло-качалка, на котором ожидает хозяйку старая шаль.

Всё здесь было простым, чистым и удивительно честным. Это было место, где бывшей Насте не нужно было играть роль «удобной жены» или «выгодной племянницы». Здесь она была просто Настенькой.

– Ох, матушка, – раздался за спиной восторженный голос Марфы. Кухарка стояла в дверях, вытирая руки о передник. – Ведь как чувствовала, что вы именно сюда пойдёте! Татьяна-то всё порывалась вас в гостевые покои на мезонин вести, а я говорю: «Нет, хозяйка своё гнездышко не бросит.».

Я улыбнулась, проводя рукой по спинке кресла.

– Здесь хорошо, Марфа. Светло. Даже на закате!

– Так пойдёмте же, пойдёмте в столовую! Оладьи-то остынут, а они у меня нынче, как облака, только что не улетают!

Столовая в нашем одноэтажном доме была сердцем этого восьмикомнатного организма. Окна выходили на запад, и сейчас, на закате, комната была залита густым кисельным светом. Ножки деревянного стола, накрытого льняной скатертью, казались янтарными. В соседней гостиной, отделённой широким проёмом, тени от сирени за окном рисовали на стенах причудливые кружева.

Я села за стол, и на меня тут же обрушился гастрономический террор любви. Дутые оладьи, щедро политые топлёным маслом и присыпанные крупным сахаром, истекали ароматом, который мог бы поднять мёртвого. Гусь, запечённый с яблоками, томлёная каша и выпечка – всё это вызывало такой аппетит, что казалось, непременно съем до последней крошки!

Пока я ела, наблюдала за девушками. Татьяна и Марфа похожи. Хоть Марфа и старше на десяток лет. Но Татьянка будто чуть подсохла в столичном климате, а вторая разрумянилась на деревенских дрожжах. Они переглядывались, в их глазах читалась такая жажда разговора, какая бывает только у сестёр, не видевшихся вечность.

– Марфа, – мягко сказала я, отставляя пустую тарелку. – Ужин был божественным. Отправляйтесь-ка вы с Татьяной на кухню, попейте чаю, пошепчитесь. Я вижу, как у вас обеих языки чешутся.

– Ой, что вы, барыня, – засмущалась Марфа, но глаза её так и вспыхнули. – А как же... а банька? Натоплена жарко! Уж так старались, дрова березовые – дух – во!

– Баня – это чудесно. Я пойду одна.

Татьяна чуть не выронила блюдце, которое собиралась унести.

– Как же одна, Настасья Пална? А спинку потереть? А волосы промыть? Не положено ведь...

– Положено, Танечка. Имею я право в своём доме на маленькое одиночество? – я посмотрела на неё так, что возражения застряли у горничной в горле. – После бани хочу сразу в комнату, выпью чаю и спать. Не беспокойте меня.

Слуги разошлись, шёпотом обсуждая мою «странность». А я, захватив чистую простыню, отправилась во двор. Баня стояла в глубине сада, почти у самой кромки заросшего пруда. Низкая, потемневшая от времени и дыма, она казалась маленьким сказочным домиком. Внутри царил полумрак, освещаемый лишь багровым отсветом из печи. Запах стоял такой, что кружилась голова: смола, нагретый камень и терпкий лесной аромат березовых дров.

Я первым делом проверила половицы. Начищены песком до белизны: никакой слизи, никакой грязи! Разделась, чувствуя, как с одеждой спадает вся петербургская шелуха, все заботы. В деревянном ведре уже запарился веник. Вода стала цвета крепкого чая. Я зачерпнула ковшом, плеснула на камни. Пар ударил в потолок сухим тяжёлым жаром.

Усевшись на полок, закрыла глаза и начала просто дышать. Помедитировав так несколько минут, я начала хлестать себя веником – не больно, а так, чтобы кожа горела и пила этот березовый настой. Ополоснувшись из шайки последним настоем от веника, почувствовала себя заново рождённой. Кажется, даже мысли в голове стали какими-то... скрипучими от чистоты. Завернувшись в огромную простыню, я вышла на крыльцо бани.

На улице уже стемнело. Воздух стал прохладным, благоухающим росой и разнотравьем. Вдали, за рекой куковала кукушка, подтрунивая надо мной и заставляя начать считать годы жизни, которые мне положены. Так и хотелось поделиться с птахой тайной о переселении душ, о бессмертии.

Я собиралась было идти к дому, но замерла, услышав голоса. Марфа и Татьяна сидели на крыльце кухни, совсем рядом. Они говорили вполголоса, думая, что я уже давно в своих покоях.

– Да что ты, Таня, – слышался горький голос Марфы. – Какое там «процветает»! Завод-то стоит, считай. Глина сохнет, люди разбежались, как крысы. А всё этот... Карла. Управляющий-то! Он же в глаза ласково глядит, а сам все подряды налево пускает. Денег в доме – кот наплакал. А уж супружник если Настасьюшкин не возьмётся, все по миру пойдём. Придётся в город ехать. А может, нас и продадут кому…

– А как же Митрофан? – голос Татьяны дрогнул. – Он же мастер от Бога, ещё при барине старом завод держал.

– Митрофан? – Марфа тяжело вздохнула. – Так Карла его перед всеми рабочими опозорил. Сказал, что он вор и пьяница. Из дома выгнал. Он теперь на окраине живет, в лачуге, а к заводу даже не подходит. Говорит, ноги его там не будет после такого унижения. А без него какой кирпич? Одно недоразумение. Рассыпается в руках.

Я прижалась к стене бани, чувствуя, как холодная ночная сырость пробирается под простыню. Значит, вот оно как. Пока Настя в Питере играла в светскую жизнь, здесь методично уничтожали всё, что могло дать ей свободу. Управляющий – редкостный мошенник. Лучший мастер в опале. Завод на грани краха.

«Спокойно, Настя, – приказала я себе, чувствуя, как внутри закипает холодная, расчетливая ярость. – Нельзя отчаиваться. Враг проявил себя, а это уже половина победы!».

Я вернулась в комнату незамеченной. Чай на столике уже остыл, но я выпила его залпом. Тишина дома теперь не казалась мне пустой – она была выжидающей.

Я чувствовала себя так, будто с меня соскребли не только дорожную пыль, но и все недавние переживания. Мне казалось, что если даже всё пойдет к чертям, у меня есть вот этот дом с сиренью и баней на берегу пруда. Тело было лёгким, почти невесомым, а кожа пахла березовым листом и чистотой. Одинокая свеча на столе дрожала, бросая длинные тени на белёные стены. Сегодня мне жизненно необходимо было остаться одной, без лишних глаз и бесконечного щебета Татьяны.

Свежая одежда, аккуратно уложенная на кровати, заставила улыбнуться – моя помощница даже незримо помогала мне во всём. И я радовалась, что хоть кто-то в этом мире меня искренне любит. Не боится, как хозяйку, а доверяет и заботится.

В одной тонкой сорочке, босая, я подошла к окну. Фарфоровая задвижка поддалась с мягким щелчком. Толкнула створку, и в комнату, словно долгожданный гость, ворвался ночной воздух. Это был не просто воздух. Это был концентрат! Густой, почти осязаемый аромат сирени смешивался с горьковатым, уютным запахом лёгкого дымка от березовых дров, который всегда пахнет домом. С лугов тянуло ароматом трав, которые за день раскалились под солнцем, а теперь, остывая в ночной прохладе, отдавали свой неописуемый запах воздуху. Мелисса, полынь, клевер…

Я задула свечу. Комната погрузилась в мягкий синий сумрак, разбавленный лишь лунным светом, пробивающимся сквозь листву. Укладываясь в постель, я почувствовала, как прохладное полотно простыней обнимает тело. Подушка пахла солнцем – Марфа явно выносила её проветривать.

«Завтра... – лениво подумала я, закрывая глаза. – Завтра нужно велеть скосить траву перед самым крыльцом, а то совсем заросло. И с заводом... с управляющим... надо всё решить».

Но мысли о проблемах не кололи, а мягко растворялись в этой тишине. Я провалилась в сон мгновенно.

Это был тот самый глубокий, «беспросветный» сон, какой бывает только в детстве, когда ты точно знаешь: ты дома, ты в безопасности, и завтра обязательно случится что-то хорошее. Наверное, так сладко я не спала с тех самых пор, когда засыпала в доме у бабушки под мерное тиканье старых часов. Весь мир для меня впервые за долгое время перестал существовать. Остались только я, запах сирени и мирное поскрипывание старого дома, словно шепчущегося с садом о моём возвращении.