Читать книгу "Не женское дело"

Глава 6

Татьяна вплыла в комнату с горой полотенец в одной руке и кружкой чая в другой. Эта умница догадалась налить чай в большую щербатую глиняную кружку, а не в малюсенькую чайную. Но главное, она принесла с собой аромат. Это был запах настоящей свежей выпечки. Никаких улучшителей теста, никакой заморозки – только мука, масло и жар печи.

В моём времени так пахло разве что в очень дорогих крафтовых пекарнях, и то там всегда подмешивался запах пластиковых стаканчиков. Здесь же аромат был густым и сытным.

Когда кружка перекочевала в мои руки, она вынула из полотенец две пышные булочки с маком. Они были присыпаны крупным сахаром, который заманчиво поблескивал в лучах солнца, но не горячими, видимо, вчерашними.

– Вот, барыня, – прошептала Таня, – подкрепитесь маленечко. Повар только-только свежий хлеб поставил, так я успела вчерашних умыкнуть, пока они не совсем подсохли. Чай крепкий, как вы любите.

Я не стала ломаться. Смерть, а я уже решила, что именно это произошло со мной в архиве, и последующее переселение души требуют колоссальных калорий. Первую булочку я уничтожила секунд за сорок, запивая сладким, почти сиропным чаем. Вторая последовала за ней с той же решительностью.

Я знала, что дворянки той эпохи должны были «клевать как птички», но как женщина, выросшая на бизнес-ланчах и привычке есть на бегу, я понимала: на пустой желудок революцию в отдельно взятом поместье не устроить. «Как птичка» только и может… правильно выразился Толик: «плакать и давать ключи от секретера». А в мои планы такое вот поведение больше не входило.

Татьяна, наблюдавшая за процессом моментального исчезновения хлебобулочных изделий, медленно округляла глаза. Когда я смахнула последнюю крошку, она не выдержала:

– Матушка, Анастасия Павловна! Вы же… вы же и за неделю столько хлеба не съедали. Я думала, вторую сама доем… А завтрак как же? Там ведь накрывают уже…

– Завтрак, Танечка, – я хмыкнула, чувствуя, как по телу разливается благостное тепло, – это мероприятие социальное. А булочки – это вопрос выживания. Мне силы нужны. Мяса бы, конечно, не помешало, но пока и глюкоза сойдёт.

Таня только перекрестилась, решив, видимо, что мой удар головой привёл к какому-то особому виду пищевого безумия.

– Так, – я решительно встала. – Давай приводить меня в божеский вид. Только никаких «вавилонов» на голове. Мне нужно что-то простое и удобное.

Начался процесс, который в моих глазах выглядел изощренной пыткой. Татьяна, привыкшая к покорности прежней Настеньки, попыталась было соорудить на моей голове некую конструкцию из локонов и шпилек, напоминающую гнездо обезумевшей от количества строительного материала аистихи.

– Нет, – отрезала я, глядя в зеркало. – Таня, я не иду на бал к императору. Собери это всё в простой аккуратный пучок. Низко, на затылке. И чтобы ни одна шпилька не впивалась мне в мозг.

– Но, барыня… – робко пискнула она. – Так ведь не носят…

– Теперь носят. Это мода скоро захватит весь Петербург. Поверь.

Со скандалом, но мой вариант причёски победил. Теперь отражение в зеркале выглядело более строго и… по-деловому, насколько это вообще возможно в 1830-м. Но впереди ждал главный враг – корсет.

– Нет, – сказала я, когда увидела эту костяную конструкцию.

– Что значит «нет»? – Татьяна опешила. – Анастасия Павловна, без него и платье не сядет, и… и вообще позор! Как без хребта-то выйти?

– У меня свой хребет имеется, железный, – проворчала я.

Мы бились минут десять. Я аргументировала вредом для лёгких и общим гуманизмом, Татьяна взывала к приличиям и тому, что «граф разгневается». В итоге победил прагматизм: платье действительно было сшито под этот «экзоскелет», и без него я болталась в лифе, как карандаш в стакане. – Ладно, – сдалась я. – Но затягивай так, чтобы я могла дышать. И не только верхней третью лёгких!

Когда корсет был зашнурован, я почувствовала себя запечатанным конвертом. Ощущение было такое, будто меня обнял очень сильный и очень недружелюбный медведь. Но осанка… Осанка стала такой, что любой артист балета обзавидовался бы. Пришлось смириться.

Спустившись вниз, я направилась в столовую, следуя прямо за своей спасительницей – благо, она знала, куда идти. Мне пришлось бы поискать ещё это место, поскольку строители этого времени так сильно любили коридоры и распашные двери…

Дом, который утром казался мне лабиринтом, теперь обретал черты. Шикарная столовая поражала избыточностью: тяжелая лепнина, дубовые панели, огромный стол, за которым можно было бы проводить заседания ООН.

За столом уже сидели двое. Мой вчерашний новоиспечённый «муженёк» Анатоль и та самая почтенная дама с выправкой гвардейского полковника. Анатоль при моем появлении поджал губы и бросил короткий колючий взгляд на тётку. Было ясно: он уже успел наплакаться в её шикарный жилет на мою внезапную дерзость.

Тетушка же окинула меня взглядом опытного оценщика антиквариата – холодно, профессионально и с явным неодобрением. Я внутренне поморщилась. Утром на крыльце я явно перегнула палку, заявив права на дом. Но, с другой стороны, в этом змеином гнезде лучшая защита – это нападение. Если я сейчас начну извиняться, меня просто съедят под соусом из приличий.

– Доброе утро, – произнесла я максимально нейтрально, занимая своё место, к которому подвела Таня. Супруг не соизволил помочь с тяжеленным стулом. Служанка справилась сама.

Тётка только едва заметно кивнула, не удостоив меня словом. Анатоль же демонстративно уткнулся в свою тарелку. Однако, увидев стол, я чуть не забыла про этикет. Боже, какой аромат! Настоящий праздник живота!

На больших блюдах красовалась сочная розовая буженина, от которой ещё шёл пар. Рядом – ломти золотистого сыра, варёные яйца в фарфоровых подставках и гора тех самых булочек с корицей, запах которых заполнил всю комнату. Я вспомнила свои утренние булочки и поняла, что это была лишь разминка.

Каша в серебряной миске выглядела волшебной: густая, томлёная, с куском настоящего сливочного масла посередине. Я зачерпнула ложку, и мир на мгновение сузился до блаженства. Никаких ГМО, никакой сои. Чистый восторг. Толик и тётушка молчали, обмениваясь лишь многозначительными взглядами.

Я же, игнорируя напряжение в комнате, сосредоточенно «оприходовала» буженину, яйцо, первую, вторую булку и потянулась за третьей. Тут я заметила, что брови сотрапезницы поползли вверх, стремясь встретиться с её высокой причёской.

Кстати о причёсках. Женщина уже переоделась. То утреннее платье, видимо, действительно считалось «домашним», хотя в нём можно было открывать сессию парламента, а нынешнее… Наряд был расшит таким количеством кружева, что у меня перед глазами заплясали белые мушки. Сама дама была похожа на статую из слоновой кости: 80 с лишним лет, а кожа натянута так, что ни одной лишней морщинки, лицо – чистый бетон. Покерфейс восьмидесятого уровня.

– Ну и? – вдруг скрипучим, но властным голосом спросила она. Я подняла на неё глаза, продолжая жевать булку.

– Что? – с искренним непониманием переспросила я. Анатоль тут же вскинулся, точно ждал сигнала:

– И как вот с этим жить, тётушка? – плаксиво растягивая слова, проговорил он, указывая на меня вилкой. – Вы посмотрите, она же… она же ведёт себя, как торговка из Охотного ряда! Где та кротость? Где уважение к старшим? Как вы прикажете мне поступить с супругой, которая потеряла не только память, но и остатки воспитания?

Я замерла с булкой в руке, ожидая вердикта. Эта женщина явно была здесь главным боссом. Если она сейчас скажет: «в монастырь», мне придётся очень быстро бежать до Усть-Ижоры лесами, болотами и прочими топями. И для этого мне потребуются силы. Поэтому к булке я вернулась.

Но ответить племяннику Аглая Фёдоровна не успела. Дверь столовой бесшумно отворилась, и вошел дворецкий – величественный старик, который выглядел солиднее самого Анатоля. В руках он держал серебряный поднос с письмом.

– Аглая Фёдоровна, – произнёс он с глубоким поклоном. – Письмо из дома Дибровых. Посланник велел передать, что ответ надобно дать незамедлительно.

Тётка величественно приняла конверт. Дворецкий, словно профессиональный факир, лёгким движением вынутого из кармана ножика вскрыл бумагу и подал письмо ей в руки.

– Развернуть не нужно? – недовольно буркнула она, но письмо взяла и погрузилась в долгое чтение. Я не сводила с неё глаз.

Мим бы позавидовал такой выдержке: ни один мускул не дрогнул на лице, глаза лишь скользили по строчкам. У бабы был такой «покерфейс», что против неё в Лас-Вегасе не выстоял бы ни один профессионал. Тонкие, плотно сжатые губы, прямой, словно выточенный из камня нос и холодные серые глаза под тяжёлыми веками.

Аглая Федоровна была женщиной-скалой.

Наконец она сложила письмо.

– Сегодня мы едем в гости. Все трое. В семь вечера, – возвестила она, и голос её не допускал возражений. Это был приказ царицы. Повернувшись к дворецкому, она добавила: – Сообщи, что мы будем. А ты… – она посмотрела на меня. – Я сама распоряжусь, во что тебя одеть. Твои последние вкусы вызывают у меня опасения за репутацию семьи.

– Дибровы? – осторожно, с оттенком какой-то затаённой тревоги спросил Анатоль.

– Они, – Аглая Федоровна, наконец, посмотрела на племянника. – Только… что-то мне подсказывает, Анатоль, что ты этому визиту не рад.

Её губы тронула едва заметная, но абсолютно ехидная улыбка. Я внутренне выдохнула. Ага! Значит, наш «мамкин угодник» чего-то боится, а тётушка с удовольствием это наблюдает. Диспозиция становилась интереснее.

– Что вы, тётушка… – пролепетал мой непутёвый муж, сдуваясь на глазах. – Если вы считаете, что так нужно…

«Мамкин угодник, – пронеслось у меня в голове. – Чистой воды маменькин сынок, только с поправкой на возраст и наличие бакенбард.».

Губы мои сами собой расплылись в ухмылке. Мне стало искренне весело.

– Тебя что-то смешит? – моментально среагировал Толик. Его тон разительно отличался от того лебежения, которое он только что демонстрировал тётке. Со мной он снова стал маленьким домашним тираном. – Я не узнаю тебя, Натали… Ты ведёшь себя крайне странно. Этот смех, этот аппетит, эти… неприличные намёки...

Я отложила остатки булочки, вытерла руки салфеткой и посмотрела ему прямо в глаза.

– Анастасия! – спокойно, но свинцово-твёрдо произнесла я. – Меня зовут Анастасия Павловна. Забудь это «Натали». Оно мне больше не идёт. Никакой Натали больше нет, Анатоль. Есть твоя жена, которая, возможно, начала видеть вещи такими, какие они есть на самом деле.

Лицо Анатолия начало медленно менять цвет – от бледно-жёлтого до пятнисто-пурпурного. Кадык на шее судорожно дёрнулся, рот приоткрылся, чтобы что-то выкрикнуть. Но взгляд наткнулся на ледяное, почти заинтересованное внимание Аглаи Федоровны.

Тётушка молча наблюдала за сценой, и в её глазах, кажется, впервые за утро, промелькнуло нечто похожее на любопытство и… уважение. Или, по крайней мере, на развлечение.

– Анастасия, значит? – скрипнула она. – Что ж… Посмотрим, милочка.

Глава 7

Это был тот самый момент, когда социальные роли в столовой распределились чётче, чем позиции полков в Бородинском сражении. Я сидела, сжимая в руке серебряную ложку, и чувствовала, как внутри закипает праведное негодование современной женщины, помноженное на профессиональный цинизм.

Я улыбнулась Аглае в ответ. Впереди был вечер в «свете», корсет, который будет меня душить, и куча людей, которых я не знаю. Но это было лучшим, что могло произойти: так я скорее войду в понимание происходящего вокруг, чем сидя в своей комнате.

– Филипп! – голос Аглаи Фёдоровны прозвенел, как удар хрусталя о мрамор. Она даже не повернула головы: просто бросила приказ куда-то в сторону массивных дубовых дверей, за которыми скрывались слуги.

Дворецкий появился мгновенно, словно материализовался из воздуха по первому зову. Пожилой, с лицом, напоминающим засушенную сливу, но с такой выправкой, что любой гвардеец обзавидовался бы.

– Накормите её хорошенько перед выездом, – бросила хозяйка, небрежно указывая на меня веером, который держала в руке, как скипетр. – Чтобы мне не пришлось краснеть на ужине. А то, судя по её сегодняшнему аппетиту, она готова съесть и хозяев, и их фамильное серебро. Я хотела бы надеяться, что столь большая жадность к еде вызвана наличием в её чреве младенца.

Мне даже не потребовалось смотреть в сторону муженька, который и без того отреагировал на замечание тетушки таким сапом, как будто пробежал километра три.

– Хорошо, сударыня, – Филипп ответил с глубоким поклоном. Он даже не взглянул в мою сторону. Для него я в этот момент была не живым человеком, не хозяйкой дома, а досадным обременением, объектом, который нужно «заправить» калориями, чтобы он не сломался в неподходящий момент.

Меня словно током ударило. «Её»? В третьем лице? В моём присутствии? Знаете, в моём времени за такое можно было получить ироничный пост в соцсетях или, как минимум, очень холодный взгляд. Но здесь это было нормой сословного высокомерия. Однако я была не той Настенькой, которая привыкла обтекать под взглядами родственников.

– «Её»? – я медленно отложила ложку, и звук металла о фарфор в наступившей тишине прозвучал как выстрел. – В этом доме меня теперь называют не по имени и даже не обращаются ко мне напрямую, а говорят обо мне в третьем лице, будто я предмет мебели, который нужно протереть от пыли перед приёмом гостей? Хорошо, – я повернулась к Аглае Фёдоровне, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, но весомо. – Я подумаю над этим форматом общения. Возможно, мне тоже стоит начать называть вас «достопочтенной реликвией» в разговорах со слугами? Благодарю за заботу о моём рационе. И... простите за мой утренний перформанс на крыльце. Считайте это избытком жизненных сил, которые наконец-то нашли выход.

Аглая Фёдоровна замерла с чашкой у губ. В её глазах, обычно холодных и непроницаемых, мелькнула искорка… нет, не гнева. Это был азарт. Так смотрят на старую, давно знакомую лошадь, которая внезапно решила перепрыгнуть через забор высотой в два аршина.

– Ничего я не обижена, – медленно произнесла она, ставя чашку на блюдце с идеальным, едва слышным стуком. – Ты права, Настя, ты и правда в своём доме. Но выходить в исподнем на крыльцо… Это даже для «избытка сил» чересчур. В Петербурге такие новости разлетаются быстрее, чем тиф в трущобах.

– Она вышла на крыльцо? В исподнем?! – Анатолий, до этого момента изображавший оскорблённое достоинство за тарелкой каши, буквально подпрыгнул на стуле. Его лицо, и без того не отличавшееся мужественностью, пошло красными пятнами. – Натали, вы окончательно лишились рассудка? Боже мой, если об этом узнают в клубе… Моя репутация! Моё имя! – он повернулся к тётке, ища поддержки.

Но она просто посмотрела на него тяжело, сверху вниз, хотя они сидели на одном уровне. Анатолий будто сдулся. С поправкой на физику – он словно стал еще меньше ростом, его плечи подобрались, а возмущённый возглас застрял в горле, превратившись в невнятное бульканье. Я смотрела на эту мизансцену, и внутри лопнула тонкая, натянутая до предела нить страха. Та самая, которая шептала: «Молчи: ты здесь чужая, тебя запрут в сумасшедший дом.».

Аглая Фёдоровна не любила, когда её перебивали. И, что более важно, она, кажется, совершенно не уважала своего племянника. Да, она вела себя как самодержавная царица, её манеры были продиктованы столетиями сословной спеси, но она не была самодуром. В холодности дворянки чувствовался интеллект – острый, как скальпель, и такой же непредвзятый.

Едва я успела переварить триумф за завтраком и вернуться в свои покои, меня свалил сон. Конечно, такое количество еды явно не предполагало активную жизнедеятельность, но я всё сваливала на травму и недомогание после болезни.

Когда в комнату впорхнула Татьяна, я сладко потягивалась, обдумывая варианты прогулки. До вечера было ещё далеко. В руках служанка бережно несла нечто, упакованное в чехлы, а за ней следовала еще одна девчонка пониже, которая тащила коробки с обувью и какими-то лентами.

– Графиня велела передать, – запыхавшись, отрапортовала Таня, – что вечер у Дибровых – это вам не чаепитие у модистки. Велели надеть вот это.

Она рывком освободила платье от чехла, и я невольно затаила дыхание. В моем времени исторические платья в музеях часто выглядели пожухлыми и тесными, но это… Это был шедевр. Глубокий сапфировый цвет шёлка при дневном свете казался почти чёрным. При свете свечей он отливал благородной синевой. Никаких «безе» из лишних рюшей, никакой аляповатой отделки – только безупречный крой, подчёркивающий плечи, тончайшее чёрное кружево по вырезу и рукавам. Аглая Фёдоровна при всей своей ледяной натуре обладала вкусом, который в наше время назвали бы «тихой роскошью».

– Ну что ж, – прошептала я, чувствуя, как внутри просыпается азарт. – С таким «бронежилетом» можно и в бой. Но когда дошло до обуви, мой боевой настрой наткнулся на… тапочки. Татьяна с гордостью извлекла из коробки туфельки, которые больше всего напоминали балетки из дисконт-центра: плоская подошва, тонкая кожа, тесемки.

– Таня, – я подозрительно посмотрела на эту обувь. – А где каблук? Хоть какой-нибудь? Как те домашние туфли, в которых я сегодня спускалась к завтраку? К слову о еде – есть хотелось неимоверно. Обед в этот день почему-то отменили из-за суеты перед выездом, Филипп не прислал мне перекус, который велела подать хозяйка дома. А завтрак давно испарился в топке метаболизма. Желудок жалобно намекал, что готов съесть тесёмки от этих самых туфель.

Татьяна замерла с тапком в руке, глядя на меня так, будто я попросила её принести мне пачку чипсов.

– Так ведь… Анастасия Павловна, милая. Вы же сами всегда велели – только плоские. Вы ведь Анатолия Павловича и так на полголовы выше. Куда же ещё больше-то? Вы как выпрямитесь, так он вам аккурат в подбородок дышит. Забыли, как вы на прошлом выходе причёску пониже делали и горбились, чтобы граф не конфузились?

Я хмыкнула. Память тела молчала, но логика историка закричала: «Эврика!». Вот почему Настенька ходила вечной тенью: она просто не хотела ранить хрупкое эго своего недомерка-мужа.

– План меняется, Таня, – отрезала я. – Сегодня у нас вечер доминирования, а не супружеской скромности. Тащи туфли на самом высоком каблуке, какой только найдётся в моих закромах. И причёску… сделай её высокой. Максимально высокой. Хочу видеть макушку Анатоля с высоты птичьего полета.

– Барыня, помилуйте! – Таня всплеснула руками. – Да он же взбеленится! Он же на вас зыркать будет, как сыч на мышь!

– Пусть зыркает, – я решительно встала перед зеркалом. – Корсет затягивай, но без фанатизма, мне ещё нужно место для ужина у Дибровых. И не спорь. Сегодня я хочу чувствовать себя не «деревенской девкой», а Эйфелевой башней этого города.

Татьяна умоляла, крестилась и причитала, но ослушаться не посмела. Вот тогда-то я выяснила, что время уже сильно за полдень, и собираться нужно начинать прямо сейчас. Спорить смысла не было, ведь она лучше знала, сколько времени занимают сборы.

Через какие-то три часа трансформации я выглядела… уставшей, но внушительной. Прическа из локонов, уложенных в высокую пирамиду, добавила мне добрых пять сантиметров. А туфли на устойчивом каблуке превратили меня в настоящую амазонку. Платье пришлось распускать снизу – видимо, оно и было подшито по причине моего угождения Толяну.

Даже корсет, против которого я билась до последнего, на этот раз служил благой цели: он держал спину так, что казалось, будто в меня вшили стальной рельс.

– Сударыня велела передать, – в дверь постучала служанка Аглаи, – что карета подана. Ровно через десять минут вы должны быть в возле нее.

Когда я спустилась, в холле уже стояли Анатоль и Аглая. Муж, затянутый в мундир так плотно, что его щёки напоминали два спелых томата, сначала окинул меня дежурным критическим взглядом. А потом его глаза медленно поползли вверх. И еще выше. До самой верхушки моей причёски. Он явно почувствовал себя ещё ниже, чем был на самом деле. Казалось, он прямо на глазах съёжился, как как накрахмаленная ажурная вазочка, случайно облитая водой.

– Натали… что это? – выдавил он, глядя на мой «рост» с плохо скрываемым ужасом. – Зачем эта… колокольня на голове? И вы… вы что, надели каблуки?

Я лишь ослепительно улыбнулась ему сверху вниз:

– Просто решила, что в Петербурге слишком высокая влажность, Анатоль. Хочу дышать более чистым воздухом, который циркулирует повыше.

Я перевела взгляд на Аглаю Фёдоровну. Старая графиня была в своем репертуаре: идеальное платье, суровое лицо и… едва заметная улыбка. Нет, это была не улыбка поддержки, а настоящая улыбка Моны Лизы – загадочная, опасная и явно предвещающая что-то захватывающее. Она словно смотрела не на неожиданно строптивую жену племянника, а на удачный эксперимент в своей личной лаборатории. Поняла ли она мой манёвр? Однозначно. Одобрила ли? Пока оставалось тайной.

Мы загрузились в карету. Анатоль сидел напротив, нервно теребя перчатки и стараясь не смотреть мне в глаза. Аглая величественно молчала. Карета застучала колёсами по каменной дороге, а потом и по мостовой. Я прильнула к окну, жадно впитывая виды.

Петербург 1830 года был похож на огромную стройку и декорацию одновременно. Знаменитое «строгий стройный вид» уже проглядывало сквозь леса и нагромождения кирпичей и камня. Город пах речной водой, конским навозом и дымом из труб. Дома, мимо которых мы проезжали, казались мне – человеку из будущего – какими-то чересчур яркими, почти игрушечными в своей свежей покраске.

– Натали, умоляю вас, – вдруг прервал тишину Анатоль, – не ведите себя у Дибровых, как сейчас… Вы будто деревенская девка. Не нужно смотреть на всё с таким удивлением. Сидите, улыбайтесь и молчите.

Я медленно повернула к нему голову, не меняя величественной осанки. Пружины кареты мягко покачивали нас, что добавляло моим словам драматизма.

– Анатоль, а вы, в свою очередь, постарайтесь не вести себя со мной, как строгая гувернантка. Это утомляет. Мы едем в гости, а не на экзамен в пансион.

Муж поперхнулся воздухом и уставился в окно, бормоча что-то об «испорченном нраве». Аглая Фёдоровна издала тихий звук, похожий на смешок, но тут же прикрылась веером.