Автор книги: Майкл Шур
Жанр: Управление и подбор персонала, Бизнес-Книги
Возрастные ограничения: 16+
сообщить о неприемлемом содержимом
Вот пример. Допустим, мы пытаемся добиться чего-то хорошего: мы педагоги и хотим, чтобы наши ученики получили хорошие оценки за контрольные. Чтобы повысить их мотивацию, мы говорим им, что если средняя оценка за следующую контрольную работу по математике будет выше четырех, то мы каждому дадим приз: вкуснющий зефир! Одни дети любят его и начинают лучше учиться. Но другие ненавидят и учатся хуже. А есть и такие, кому наплевать на зефир, поэтому они учатся так же, как раньше. Некоторые думают, что идея с зефиром глупа, считают учителей неисправимыми тупицами и решают перевестись в другую школу, поэтому учатся лучше прежнего и все пишут контрольную хорошо. В конце дня средний балл составляет 4,5, мы жмем друг другу руки, думая, что решили проблему мотивации учащихся: всем зефир! Наши результаты опубликованы в журнале «Превосходный учитель» в статье с фотографией, на которой мы держим пакет зефира, под заголовком: «Кому сладкий допинг? Учителя знают, как добиться большего от учеников!»
Мы только что извлекли плохой урок при хорошем результате: мы думаем, что предложение наградить всех зефиром помогло достичь хороших результатов, но на самом деле ученики во многом добились цели, несмотря на наши действия. Однако теперь мы склонны продолжать делать то, что на самом деле делает нас хуже как учителей. Подавляющее большинство человеческих действий связано с неполной информацией либо вначале (до того, как мы что-то сделали), либо потом (когда наблюдаем результаты), поэтому определение моральной ценности действия на основе результатов рискованно. (И что еще хуже, истинного консеквенциалиста не волнует, что результат был достигнут непреднамеренно: мы получили его; кого волнует, как именно?) Если мы объявляем действие «хорошим» или «плохим», основываясь на его результатах, а результаты часто невозможно полностью понять… что это нам дает? И не кажется ли вам, что «дернуть рычаг» вагонетки теперь немного рискованнее?
Еще две проблемы утилитаризма: гедонисты и кровожадные шерифы
Вернемся к «Проблеме вагонетки», чтобы лучше понять, почему мы чувствуем себя по-разному, когда рассматриваем вариации, даже если общий утилитарный расчет дает одни и те же инструкции. Помните, что когда мы подходим к первоначальному вопросу, то неосознанно отвечаем как утилитаристы: спасение большего числа людей = благо. Но стоит ли нам сталкивать Дона с моста, чтобы остановить поезд? Большинство ответит, что нет. «Почему бы и нет? – задаются вопросом начинающие профессора философии, попадая в ловушку, – вы по-прежнему убиваете одного, чтобы спасти пятерых». «Просто кажется, что есть какая-то разница», – мямлим мы. Как насчет убийства одного здорового человека ради органов для пяти нуждающихся? «Ни за что», – говорим мы. Такое поведение даже не свойственно нам. Нам бы казалось, что это вообще не мы, а какие-то плохие парни в фильме с участием Дона Чидла и Рэйчел Макадамс в роли детективов в поисках печально известного «Утилитаристского убийцы»[90]90
Чидл сыграл бы детектива Эдди Грея по прозвищу «Несгибаемый» через полгода после выхода на пенсию. Макадамс сыграла бы Джоэль «Джоуи» Гудхарт, чьи безупречные детективные способности не дают нам повода вспомнить ее беспокойное прошлое беглого подростка. Признайтесь, вы бы посмотрели этот фильм.
[Закрыть]. Я подозреваю, что причина несоответствия отчасти похожа на ситуацию с учителями и экспериментом с зефиром; утилитаристский ответ в классическом варианте «Проблемы вагонетки» может оказаться правильным по неверной причине. Может, с моральной точки зрения правильно дернуть рычаг и спасти пятерых… но не только потому, что «пять больше, чем один».
Как я уже упоминал, когда Милль и Бентам представили утилитаризм миру в XVIII и XX вв., он свел философов с ума: большинство академиков гневно отвергли идею о том, что этика может быть ориентирована только на результаты. Их критику читать забавно, потому что она настолько близка к пустой болтовне, насколько это возможно у философов[91]91
Если вообще о них говорили. Опус Уилла Дюранта «История философии» на семьсот страниц, опубликованный в 1926 г., не содержит ни единого абзаца об утилитаризме. Бентам и Милль упоминаются мимоходом, в основном в примечаниях. Академический тон.
[Закрыть]. В 1945 г. Бертран Рассел[92]92
Рассел – один из самых правильных британцев, когда-либо живших на земле. Его полное имя Бертран Артур Уильям Рассел, третий граф Рассел (обладатель ордена Заслуг и стипендии Королевского общества). Он родился в Рейвенскрофте в Треллеке, графство Монмутшир, – звучит очень по-британски – в аристократической семье. Его дедом был лорд Джон Рассел, чертов премьер-министр всего Соединенного королевства. Бертран был женат на четырех женщинах с очень британскими именами: Элис Пирсолл Смит, Доре Блэк, Патрисии Спенс и Эдит Финч. Да, он был настоящим британцем.
[Закрыть], [93]93
Irvine A. D. Bertrand Russell // Stanford Encyclopedia of Philosophy, revised May 27, 2020 // plato.stanford.edu/entries/russell/.
[Закрыть], который, как оказалось, был крестником Джона Милля, опубликовал «Историю западной философии» – удивительный обзор всего, от греков-досократиков до логиков XX в. Рассел любил своего крестного отца и восхищался его интеллектом и глубоко нравственной жизнью, однако раздел, написанный Расселом об утилитаристах, полон презрения. «В этой доктрине нет ничего нового»[94]94
Издана на русском языке: Рассел Б. История западной философии. М.: Академический проект, 2009.
[Закрыть], – фыркает он, а позже добавляет, что «влияние последователей Бентама на британское законодательство и политику удивительно велико, учитывая полное отсутствие эмоциональной привлекательности». Вот что еще он говорит:
и
и
и
Иеремия Бентам был невежественным дураком, и если я когда-нибудь буду в Лондонском университетском колледже, то я оторву ему восковую голову и брошу ее в Темзу.
Ладно, последнего предложения он не писал, но вы поняли, о чем я. Ему не нравился утилитаризм. Он резюмирует свое недовольство так.
Что угодно может быть объектом желания; мазохист желает собственной боли… Человек может хотеть того, что не затрагивает его лично, просто он чего-то очень хочет, например победы одной стороны в войне, в которой его страна нейтральна. Он может желать увеличения общего счастья или смягчения общих страданий… И как меняются его желания, так меняются и его удовольствия[98]98
Издана на русском языке: Рассел Б. История западной философии. М.: Академический проект, 2009, с. 779.
[Закрыть].
Рассел – представляю себе, как он пишет этот раздел, сжимая ручку так, что в конце концов она ломается пополам, – затрагивает здесь важный момент. Утилитарный акцент на общем количестве удовольствия или страдания заставляет задуматься о потенциальных огромных различиях между людьми, испытывающими эти ощущения. Помните, я говорил, что некоторые люди, такие как я, нормальные и хорошо воспитанные, а другие любят гавайскую пиццу (если не знаете, эта та, где ананас и ветчина)? А что, если я, владелец пиццерии, столкнулся с вами, чудаковатым любителем гавайской пиццы, и вы любите ее так сильно и преданно, что количество получаемого от нее удовольствия зашкаливает? Один кусочек доводит вас до оргазма, гедоны ведрами стекают с вашего лба, так что «общее удовольствие» от того, что вы съели один кусочек, больше, чем общее удовольствие от того, что все остальные едят обычную пиццу. Если бы я был хорошим маленьким утилитаристом, не перестал ли бы я готовить нормальную (хорошую) пиццу, чтобы посвятить свою жизнь приготовлению гавайской (преступление против природы), только чтобы принести вам пользу и доставить больше удовольствия?[99]99
Конечно, тут нужно было бы брать в расчет и другие вещи… Расстроились бы остальные клиенты, если бы я так поступил, и насколько?.. Закрылась бы моя пиццерия, что огорчило бы меня и мою семью? И так далее. Но самое важное: не кладите ананас в пиццу. Он влажный и сочный! В пицце не должно быть ничего влажного и сочного! Честно говоря, если это единственное, что вы запомните, прочитав эту книгу, я почувствую, что не зря поработал.
[Закрыть]
Утилитаризм часто сталкивается с подобными проблемами, потому что люди – странные существа и поиск действий, результатом которых будет «полное счастье», доводит иногда до причудливых ситуаций. Кажется несправедливым, если один социопат, любящий гавайскую пиццу, получит тонну удовольствия, а на долю здравомыслящих людей, считающих, что самое подходящее место для ветчины и ананасов, соответственно, в бутербродах и фруктовом салате, останется меньше удовольствия. В иных случаях утилитаристы делают обратное: устанавливают правила, согласно которым особенности каждого не учитываются, а всеобщее человеческое счастье или страдание складываются в гигантские глыбы. Это тоже трудно принять, учитывая, что различия в том, что именно делает людей счастливыми, прекрасны и интересны. Именно благодаря им мы становимся собой. Для некоторых критиков утилитаризм – скорее даже не этика, а математика. И если кто-то жалуется на результат, утилитарист указывает на то, что счастливо больше людей, чем нет, и кричит, как пьяный футбольный болельщик, чья команда побеждает: «Посмотрите на табло!»
Один из моих любимых антиутилитаристских мысленных экспериментов, который помогает объяснить сложность «Проблемы вагонетки», предложил Бернард Уильямс (1929–2003), еще один британский[100]100
Уильямс не был таким британцем, как Бертран Рассел, но родился в Эссексе, в Уэстклифф-он-Си. Это настолько британское место, что «Монмутшир» звучит там все равно что Акрон, штат Огайо.
[Закрыть], [101]101
Duigman B. Bernard Williams // Encyclopedia Britannica, по состоянию на 23 апреля 2021 г. // britannica.com/biography/Bernard-Williams.
[Закрыть] философ, который разработал такой сценарий (его я тоже перефразировал). Это близкий родственник как Стива с ESPN, так и «Проблемы вагонетки», но его анализ ставит еще более жирную точку в критике Рассела: Джим отдыхает в маленьком городке в глубинке и случайно встречает местного шерифа Пита, который держит под дулом пистолета десятерых жителей[102]102
Уильямс на самом деле использует довольно стандартный для 1973 г., но очень оскорбительный для 2022 г. термин «индейцы»; я его заменил. Также оскорбительно, что изначально сцена происходит в деревне в Южной Америке. Многое в культуре очень быстро становится оскорбительным! (Подробнее об этом позже.)
[Закрыть]. Пит говорит Джиму, что здесь, в этом городе, они делают невероятно забавную штуку для поддержания закона и порядка: время от времени убивают десять человек, выбранных наугад, просто чтобы напомнить всем, кто здесь главный. И поскольку сейчас здесь Джим, это особый случай, и если он согласится, то может застрелить только одного местного, и это станет еженедельным «уроком»[103]103
Smart J. J. C., Williams B. Utilitarianism: For & Against. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1973. P. 98.
[Закрыть]. (Прежде чем вы спросите, скажу, что Джим, конечно, не может взять пистолет, показать несколько крутых приемов Джейсона Борна против Пита и отпустить всех на свободу.) Для утилитариста решение очевидно: Джим должен убить одного местного и спасти девятерых. Но проблема для Уильямса в том, что этот вариант не учитывает желаний Джима. Что произойдет с человеком, который вышел на приятную прогулку, а попал в ситуацию, когда нужно хладнокровно убить невинного человека, просто чтобы достичь максимального соотношения гедон/долор? Как Джиму вернуться после этого к своей обычной жизни?
Чтобы атаковать утилитаристов, Уильямс использует слово репутация. Не в смысле честности или моральной справедливости, а в смысле «верности своим принципам». Он говорит, что мировоззрение утилитаристов заставляет трещать по швам фундаментальные основы человеческого бытия: чувство, что «на каждом из нас лежит особая ответственность за то, что он делает, а не за то, что делают другие»[104]104
Smart J. J. C., Williams B. Utilitarianism: For & Against. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1973. P. 98, с. 99.
[Закрыть]. Десять человек могут умереть, поскольку шериф Пит считает массовое убийство хорошим способом поддерживать закон и порядок, но это зависит от Пита. Если Джим убьет парня, это будет ответственность Джима, пусть даже он делает это ради какого-то «высшего блага». В какой-то мере здесь имеет значение репутация Джима, как и его чувство целостности, и он не обязан компрометировать себя, действуя так. Он потеряет ту часть, которая делает его собой. Джим должен решить, что для него – а не только для «кого-то» – допустимо стрелять в невинного человека, если это спасет девять других, или столкнуть тяжелоатлета с моста, если он остановит вагонетку без тормозов. Возможно, с моральной точки зрения правильнее всего убить одного местного жителя. Но, с точки зрения утилитариста, это просто игра в числа, а для Уильямса они не могут быть единственным фактором.
Мы вернемся к «Проблеме вагонетки» в следующей главе (и получим больше объяснений наших противоречивых ответов), но сейчас удовлетворимся таким определением: когда мы сталкиваемся с моральными дилеммами, особенно теми, где результатом наших действий становятся боль и страдания, полагаться только на утилитарный подход нельзя, это приведет к серьезным проблемам. Нужно учитывать и другие факторы, не в последнюю очередь нашу репутацию. И, если игнорировать эти факторы, мы будем делать то, что на самом деле не считаем верным. И, даже если наша формулировка правильного поведения совпадает с мировоззрением утилитаристов, необязательно утилитарное мировоззрение становится причиной того, что это правильное поведение.
Хватит придираться; сосредоточимся на положительных сторонах!
Большинство мысленных экспериментов, придуманных для борьбы с консеквенциализмом, предполагают необходимость сделать что-то ужасное, чтобы предотвратить нечто еще более ужасное. Чтобы максимально использовать недостатки теории «игры в числа», надо разработать сценарии, где люди страдают независимо от вашего решения. Но, чтобы немного снять подозрения с утилитаристов, нужно отметить, что их теория часто работает намного лучше, когда мы преумножаем добро. Отложите на секунду в сторону вагонетки без тормозов и шерифов-убийц и рассмотрите более распространенную в реальной жизни ситуацию: город сильно пострадал от урагана, и представители продовольственного фонда должны придумать, как разделить тысячу имеющихся пайков. Утилитарист стремился бы раздать еду как можно большему числу людей, начиная с тех, кто больше всего пострадал от стихии, или тех, кто нуждался больше остальных. Ведь мы совершили бы больше добра, дав этим людям еду, чем если бы мы дали ее тем, кто пострадал немного. Это хорошая система! Сложности возникают, когда вы сталкиваетесь со странными и даже чудовищными просьбами. Например, может быть, есть парень Ларс, который утверждает, что должен получить сотню пайков, потому что сочиняет эмо-рок-оперу по мотивам фильма «Аватар», на завершение которой уйдут месяцы, и ему нужно много еды, чтобы его творческие соки не иссякли. Что ж, это отлично: теперь утилитаристу нужно рассчитать, сколько удовольствия получит Ларс от завершения своей эмо-рок-оперы, а сколько – другие, услышав ее[105]105
Вероятный ответ: немного. Но даже если бы это было очень здорово, например если Ларс – какой-то гений вроде Филипа Гласса, а его новая эмо-рок-опера, основанная на сюжете «Аватара», захлестнет весь мир, как работы Гамильтона, то нужно задать один из вопросов Бентама касательно того, как быстро это принесет удовольствие. Эмо-рок-оперы, наверное, долго пишутся, их нужно много репетировать, поэтому утилитарист, скорее всего, решит, что немедленное счастье тех, кто быстрее поест, все же в приоритете.
[Закрыть]. Внезапно то, что казалось простой моделью распределения, рушится. Маловероятно (при отсутствии других факторов)[106]106
Если хотите спуститься в еще одну утилитаристскую кроличью нору для мысленных экспериментов, представьте, что этот чувак был не композитором-любителем, а фермером, который сам выращивал еду и мог раздать ее другим. Или врачом, который создавал вакцины. Или климатологом, работающим над планом по обращению вспять глобального потепления и, таким образом, предотвращению новых ураганов в будущем, – должны ли они получить больше еды? Пусть с ответами мучится читатель. Это классический философский трюк: вы задаете глобальные вопросы, а затем говорите: «Автор дает читателю возможность самому найти ответы». Учителя философии так постоянно делают. Я думаю, что это несправедливо, это полный отказ от своих обязанностей педагогов. Так почему они тогда это делают? Пусть читатели решат сами.
[Закрыть], что с этической точки зрения предпочтительнее отдать десятую часть всей имеющейся еды какому-нибудь поклоннику Джеймса Кэмерона и суперфанату группы Fall Out Boy, но если мы будем хорошими маленькими утилитаристами, то нам придется как следует обдумать и пересчитать все еще раз, а это сложно и бесит.
Недавно консеквенциализм пережил возрождение в мире моральной философии. Возможно, это связано с чем-то системным, свойственным современному миру. Например, с тем, что неравенство в доходах достигло небывалых высот и это переориентировало внимание ученых на незаконное присвоение капитала. А может, мировые проблемы стали настолько масштабными, население так выросло, а вопросы о том, как мы относимся друг к другу, настолько актуальны, что философия, задача которой – помочь как можно большему числу нуждающихся, насколько это возможно, – имеет больше смысла с моральной точки зрения, чем в более простые времена, когда народу было не так много. Буквально сейчас, пока я пишу эти строки, правительства всего мира решают, как применять различные вакцины против COVID-19, которые (по крайней мере, на первых порах) доступны в ограниченных количествах. Расчеты, бесспорно, утилитарны: здесь приоритет отдается тем, кто с наибольшей вероятностью сильно заболеет или умрет, а также людям, чья работа подвергает их более высокому риску. Получается, «польза» каждой дозы максимальна, поскольку каждая из них облегчает самую сильную потенциальную боль и несчастье. Сложно найти другую философскую школу, которая придумала бы лучший способ вакцинации населения против этой болезни. Хотя философия, ориентированная только на результат, создает много проблем, существуют ситуации, в которых очень полезно заботиться только о том, как много добра мы можем причинить[107]107
Не могу перестать шутить на эту тему. И не буду.
[Закрыть] и как мало страданий.
Но мы убедились, что определение моральной ценности наших действий, основанное только на их результатах, невозможно, или вводит в заблуждение, или трудно поддается вычислению. Или же все три варианта. Итак… что, если мы проигнорируем результаты? Что, если определим моральную ценность того, что мы делаем, прежде чем мы это сделаем? Это даст нам уверенность в том, что мы действовали правильно, что бы ни случилось. Что, если бы, столкнувшись с выбором между убийством одного или пятерых, мы последовали бы правилу, которое гарантировало бы правильность действий, независимо от результата? И что, если бы мы могли обратиться в Отдел всемирного добра из «Введения», который бранил нас за плохие результаты и сказал: «Эй, леди, нам все равно, если профукан наш День добрых дел, потому что мы хотели творить добро, а моральную ценность определяют только наши намерения»? Разве не здорово слегка проучить сказавшего такое?
А теперь пристегнитесь, ребята. Настало время Канта.
Глава 3. Нужно ли мне соврать подруге, что мне нравится ее ужасная блузка?
Вы пользовались подобными отговорками, чтобы не выполнять социальные обязательства, которые вас раздражают?
«Прости, не видел твоего сообщения. У меня в последнее время глючит телефон».
«Я сегодня не смогу приготовить ужин, няня в последнюю минуту отказалась сидеть с ребенком».
«Я бы очень хотел пойти на школьный концерт к твоей дочке, но моя ящерица очень грустит. Она не залезает на свой любимый камень, не ест салат, мне нужно побыть с ней»[108]108
Это не дословная цитата, но одна девушка сказала мне примерно то же, когда я позвал ее на свидание. Я учился в девятом классе и только через неделю понял, что это не было правдой на 100 %.
[Закрыть].
Один из самых распространенных этических вопросов, на которые нам приходится отвечать: «Стоит ли говорить правду?» Многим неприятны обманщики, но механизмы общества работают слаженнее, если их смазывать безобидной ложью. Конечно, проще на первый взгляд (и, может, даже вежливее) наврать человеку, что тебе нужно позаботиться о своей больной ящерке, вместо того чтобы сказать: «Я не хочу идти на концерт твоего ребенка, потому что там будет скучно и вообще отстойно» или, что еще хуже, несмотря на это все-таки пойти на концерт. Но нужно понимать, что когда мы врем, то поступаем неэтично. Мы знаем, что так делать не стоит, и каждый раз, когда так делаем, мы испытываем неприятное ощущение… Мы понимаем, что это плохо, по крайней мере сомнительно. Однако это чувство быстро проходит, жизнь продолжается, и в большинстве случаев не стоит долго переживать. Но так ли это на самом деле плохо?
Когда мы впервые сталкиваемся с одной из подобных ситуаций – скажем, подруга надела ужасную блузку на собеседование и спрашивает наше мнение, – мы можем как следует поразмыслить.
Что хорошего в том, чтобы солгать, и сказать, что блузка нам нравится
1. Мы не хотим оскорблять чувства подруги.
2. По сути, мы радуем ее.
3. Нас не считают поганцем.
4. Нашей дружбе нет конца.
Что плохого в том, чтобы сказать правду: блузка чудовищна
1. В первую очередь мы расстраиваем подругу.
2. У нас намечается неприятный разговор и спор о том, должен ли настоящий друг всегда говорить правду. А обсуждать подобные темы сложно, когда кто-то расстроен из-за того, что вы сказали правду.
3. Нас считают поганцами.
4. Подруга может отреагировать болезненно, настаивать на своем, чтобы доказать нам, что мы неправы, надеть уродливую блузку на собеседование, не получить работу, поскольку представитель компании усомнится в ее способности принимать решения, раз человек может купить такую ужасную вещь, впасть в глубокую депрессию, порвать все связи с друзьями и семьей, стать преступницей, совершить тяжкое правонарушение, провести двадцать пять лет в тюрьме строгого режима[109]109
Это, безусловно, наихудший сценарий.
[Закрыть].
Если мы станем хорошими маленькими консеквенциалистами, мы попытаемся предвидеть более широкий спектр последствий: каково жить в мире, где самые близкие друзья не всегда говорят нам правду? Затем мы верно рассудим, что такой мир уже существует и это не так уж плохо на самом деле, так что нам скорее стоит избегать конфликтов и объявить, что кружевные воротнички сейчас в моде, а огромные неоновые зеленые пуговицы – отличная тема для начала разговора.
Как мы уже убедились, консеквенциалистский расчет пространный и неточный. Не говоря уже о том, что эксперимент немного подкачал, потому что выявленные нами преимущества становятся таковыми только для нас: мы либо избежим страданий (жесткого разговора с подругой, задевающего ее чувства), если будем лгать, либо почувствуем всю боль, если скажем правду. И поскольку люди обычно стараются избегать страданий, когда это возможно, наши суждения искажены. С этической точки зрения лучше всего не идти легким путем, руководствуясь личными интересами. Было бы здорово, если бы это было так! Но, скорее всего, это не так.
Мы также вынуждены признать, что, проводя консеквенциалистские расчеты, прошли только половину пути: мы думали о хорошем/удовольствии, которое идет от лжи, и плохом/страданиях от того, что мы говорим правду. При этом мы не попытались рассчитать хорошее/удовольствие от правды или плохое/страдание от лжи. Мы не слишком принимаем в расчет эти переменные уравнения, поскольку они еще более расплывчаты. Как вычислить общественную пользу правды или общественное зло лжи во спасение? Кажется, это возможно, только если в результате этих действий произойдет что-то осязаемое: скажем, если мы соврем, что нам нравится уродливая блузка, а подруга, вдохновившись комплиментом, наденет ее на собеседование, не получит работу из-за того, что пришла ужасно одетой, впадет в глубокую депрессию, совершит тяжкое преступление и проведет двадцать пять лет в тюрьме строгого режима[110]110
Это, безусловно, еще один наихудший сценарий.
[Закрыть].
Есть много «а что, если», связанных с этическими размышлениями, что отчасти заставляет пошатнуться аргументы утилитаристов. Так что, возможно, есть и другая этическая система, которую можно использовать. Дающая жесткие и четкие правила, которым просто следовать, чтобы гарантированно достичь успеха с точки зрения морали. Возможно, нам нужен настоящий зануда. Суровый аккуратист, который будет неодобрительно скрещивать руки на груди, когда мы уклоняемся от ответа. Лишенный сантиментов немецкий отец, который посмотрит на наши оценки за поведение, увидит пять пятерок и одну пятерку с минусом и спросит: «За что минус?»
Нам нужны Иммануил Кант и философская теория, известная как деонтология.
Категорический императив: самая немецкая идея в истории
Деонтология – наука об обязанностях или обязательствах. Если вы слышали этот термин раньше, либо а) вы изучали философию, либо б) у вас был очень неприятный разговор на вечеринке с аспирантом по имени, допустим, Джонас, который пил японский виски и слишком много говорил о Дэвиде Уоллесе[111]111
Я люблю Дэвида Уоллеса, но даже меня раздражает то, как много я говорю о нем с 1995 г. по… ну, март прошлого года.
[Закрыть]. Иммануил Кант (1724–1804), которому мы в первую очередь благодарны за распространение деонтологии, считал, что необходимо рассматривать правила этичного поведения, используя лишь свою способность четко рассуждать, а затем уверенно следовать правилам. Возникает какая-то ситуация, мы подбираем конкретную «максиму», которой должны следовать, следуем ей, и дело в шляпе. Поскольку важна только наша приверженность любому придуманному нами правилу, результаты действий не имеют значения. Следовать верным правилам = поступать нравственно. Не следовать им = не действовать в рамках морали. Вот и всё. Никакой свободы действий, лазеек, оправданий.
Это довольно жесткая система. Вы, наверное, догадались, что Кант был довольно жестким товарищем. По легенде, его распорядок дня был настолько точным и предсказуемым, что владельцы магазинов в Восточной Пруссии сверяли часы по нему, когда он проходил мимо их магазинов в округе[112]112
Рассел Б. История западной философии. М.: Академический проект, 2009.
[Закрыть]. Скорее всего, это выдумка, но мы можем сделать вывод о том, какие мифы ходили о нем, учитывая его жесткие взгляды на мораль и его ученость в целом. Раз человек построил целую этическую теорию на основе «чистого разума», он должен быть очень ученым. До того как углубиться в философию морали, Кант был любителем истории и науки, о чем мы узнаём от Бертрана Рассела: после Лиссабонского землетрясения он писал о теории землетрясений; он создал трактат о ветре и небольшое эссе о том, влажный ли западный ветер в Европе, потому что пересек Атлантический океан[113]113
Рассел Б. История западной философии. М.: Академический проект, 2009.
[Закрыть].
Труды философов XVIII в. написаны не то чтобы с юмором, но, честно говоря, я умираю со смеха, когда думаю о «трактате о ветре» Канта. Представьте себе самый скучный текст на свете, например список компаний Колдвелла в штате Айдахо за 1976 г. или историю садового шланга на 900 страниц. Я гарантирую вам, что трактат Иммануила Канта о ветре в десять раз скучнее. Но как только он перестает восхищаться… движением воздуха, его мощным разумом полностью овладевает мораль. Его и по сей день очень уважают западные философы, вероятно потому, что никому из них никогда не приходило в голову прочесть трактат о ветре.
Кантовское объяснение деонтологии, как известно, трудно читать. Думаю, он гораздо сложнее, чем утилитаризм или Аристотелева этика добродетели[114]114
По мне, Канта не так сложно читать, как некоторых, например Георга Гегеля (я сдался через две минуты) или Хайдеггера, но все же тяжело. Так что, если вы решите погрузиться в его философию, я бы рекомендовал издание с примечаниями. Я в таких случаях обычно открываю Стэнфордскую энциклопедию философии онлайн. В ней есть хорошие и четкие объяснения практически всего, что когда-либо происходило в этой области, при этом она бесплатна! Сценаристы сериала «В лучшем месте» постоянно ею пользуются, когда не знают чего-то или хотят освежить свои знания по какому-то вопросу (так бывает часто). Для справки: самой трудной для прочтения вещью, за которую я брался, был логико-философский трактат Людвига Витгенштейна; даже не пытайтесь его изучать. Витгенштейна даже по стандартам профессиональных философов считают не менее чем гением, и эта головная боль на 75 страниц – его единственная опубликованная книга. Представьте, что вы настолько гениальны, что написали всего одну книгу на 75 страниц, а самые умные люди в истории говорят: «О боже, да этот парень – гений».
[Закрыть]. Иеремию Бентама, может, и преследовали жуткие фантазии о посмертном пугале, но он по крайней мере включал в свои сочинения об этике забавные стишки. Кант никогда не писал веселых стихотворений. Его работы – полная противоположность забавным стишкам. Они выглядят так:
…Но такая совершенно изолированная метафизика нравственности… есть не только необходимый субстрат всего теоретического, точно определенного познания обязанностей. Это и дезидераты величайшей важности для действительного исполнения их предписаний[115]115
Издана на русском языке: Кант И. Пролегомены. Основы метафизики нравственности. М.: Азбука, 2021.
[Закрыть].
Это случайный фрагмент произведения Канта, но они все такие. Вряд ли вы возьмете его книгу с собой на пляж. Однако самая важная идея кантовской этики довольно проста. Это так называемый категорический императив, понятие, которое он вводит в своей работе с очень притягательным названием: «Основы метафизики морали»:
Мы обязаны согласиться с этим, поскольку это, возможно, самое известное утверждение в западной философии. Разве что парочка дотягивают до его уровня: фраза Cogito, ergo sum Рене Декарта («Я мыслю, следовательно, я существую»), высказывание Томаса Гоббса «Жизнь человека одинока, бедна, беспросветна, тупа и кратковременна» и, конечно, строчки из песни хип-хоп-дуэта Insane Clown Posse «Вода, огонь, воздух и грязь, но как же, черт возьми, устроены магниты?»[117]117
Insane Clown Posse, Miracles, авторы Joseph Bruce, Joseph Utsler, Mike E. Clark. Farmington Hills, MI: Psychopathic Records, 2010.
[Закрыть]. Согласно категорическому императиву, нельзя просто найти правила, которые говорят нам, как мы должны себя вести. Нам необходимо найти правила, которым, по нашему представлению, следуют и все остальные. Прежде чем что-то сделать, нужно определить, что произойдет, если все поступят именно так. И если мир, в котором все так поступают, неприятен нам, значит, нам так поступать нельзя. Можно ли солгать подруге? Нет. Потому что сначала мы должны представить себе мир, в котором все лгут, и там, как мы понимаем, никто никогда не будет доверять друг другу, человеческое общение станет просто функцией, все будут друг друга подозревать и даже ложь (то, что мы собираемся сказать) потеряет смысл. Итак: нельзя лгать никому, никогда, ни по какой причине. (Видите? Этот чувак крут.)
И говорить правду нам следует не «потому что мы заботимся о подруге», или «боимся, что нас уличат во лжи», или что-то в этом роде. Мы должны говорить правду только из чувства долга следовать универсальной максиме, которую мы сформулировали. Давать деньги на благотворительность, потому что, скажем, «печально видеть мир таким, какой он есть», может, и хорошо, но это действие не имеет моральной ценности. Она появляется, только если мы придерживаемся максимы – например, «если у нас есть возможность, нужно помогать тем, кому повезло меньше», – и можем представить, что все в мире следуют ей. Чтобы стать хорошими маленькими кантианцами, все наши действия должны быть мотивированы идеей «Действовать из чувства долга следовать универсальной максиме». И ни шагу в сторону, никаких исключений!
По сути, Кант хотел указать на различия между людьми, использующими чистый разум (подтверждая, что мы особенные, единственные существа, которые могут это делать), и остальными представителями низшего, животного мира, где безраздельно правят эмоции и чувства, а события подчиняются этим низменным страстям. Вот почему такие вещи, как счастье и страх, нужно исключить из уравнения, когда мы рассматриваем мотивы. Я имею в виду, что коровы и дикобразы могут испытывать счастье или страх и мы должны быть лучше, чем тупой жующий черешок дикобраз. Именно поэтому Кант считает, что благотворительность из сочувствия или печали заслуживает похвалы, но не соответствует принципам морали. Почтение Канта к человеческой способности использовать мозг делает его немного снобом, и благодаря этому он в хорошей компании. Большинство философских школ, как древних, так и современных, тратят невероятное количество времени, превознося самых блестящих и образованных из нас, а также утверждая, что люди лучше других существ, потому что мы можем думать, рассуждать и философствовать. Эти аргументы имеют смысл до тех пор, пока вы не увидите во время весенних каникул детей, потягивающих водку из пистолета, вырезанного изо льда, и тогда вы решите, что выдры и бабочки даже поумнее нас.
Но строгая система Канта дает нам определенный комфорт. Поскольку «успех» с точки зрения морали приходит только из чувства долга следовать универсальной максиме, если в результате наших действий происходит что-то «плохое», то это не наша вина, мы-то вели себя хорошо! В этом смысле кантовская деонтология – полная противоположность утилитаризму[118]118
Мне кажется, важно отметить, что Кант и Бентам жили примерно в одно время, при этом Милль появился уже после Канта. Так что точнее будет сказать, что утилитаризм стал ответом на деонтологию, а не наоборот, хотя в этой книге мы начали с утилитаризма.
[Закрыть]; до этого момента, хотя вся утилитаристская этика основывалась на максимизации счастья, Кант считал, что «счастье» не имеет значения.
…В отношении счастья невозможен никакой императив, который в строжайшем смысле слова предписывал бы совершать то, что делает человека счастливым, так как счастье есть идеал не разума, а воображения. Он покоится только на эмпирических основах, от которых напрасно ожидают, что они должны определить поступок, который привел к бесконечному ряду последствий…[119]119
Кант, «Основы…».
[Закрыть]
Вот как Кант объясняет мою проблему с гавайской пиццей и группой Red Hot Chili Peppers. Не существует максимы, которой нужно следовать, включающей создание «счастья». Ведь «счастье» субъективно, мы определяем это понятие только для себя. Ничто в мире, каким бы простым оно ни было, не сделает всех счастливыми. Моя дочь Айви не любит пирожные, а сын Уильям не любит мороженое, поэтому мы не можем придумать правило, согласно которому «все станут счастливыми» и которому все бы следовали. То, что делает меня счастливым, кого-то другого глубоко расстроит или оставит равнодушным либо, может, тоже счастливым, но по-другому или в другой степени. Итак, если бы Кант написал забавный стишок, чтобы пояснить свои взгляды, как это делал Бентам, он был бы таким:
Действуйте из чувства долга, максиме универсальной следуя,
Максимы придумайте сами, разум дан вам для того,
Счастье не имеет смысла,
Всё, конец стихотворения.
Не так уж и заковыристо.
Категорический императив – 2: редкий случай, когда продолжение лучше оригинала
Так что Канту все равно, что вы (или я) думаете о мире. Он хочет исключить из уравнения чувства и сантименты. Это визитная карточка Канта: настойчивое утверждение, что мораль – то, к чему мы приходим, освободившись от субъективных чувств и суждений. Никаких аристотелевских проб и ошибок, никаких консеквенционалистских вымыслов о счастье/печали. Мы должны использовать свой рациональный мозг, только его, чтобы создавать рациональные правила, которые приводят к рациональным выводам о рациональных действиях. Согласны вы с этим или нет, но жесткая теория Канта, в основе которой лежит мозг, стала сенсацией в мире западной философии. Его монументальное влияние можно оценить только тогда, когда вы увидите, сколько современных философов работали с его исходным материалом. Он чем-то похож на Хичкока в кино или Run-D.M.C. в хип-хопе: он оказал огромное влияние на тех, кто пришел после него.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!
