Читать книгу "Шерсть дыбом: Медведи-взломщики, макаки-мародеры и другие преступники дикой природы"

Наха наклоняется и показывает мне свободное пространство под чайными кустами. Иногда сборщики листьев застают врасплох самку леопарда, отдыхающую с детенышами в тени. Испуганное животное, чувствуя себя загнанным в угол, может броситься на человека. Смертельные случаи редки, но травмы случаются. 90 % нападений леопарда на человека в Северной Бенгалии происходит на чайных плантациях.

Мы смотрим, как работают женщины. Набрав полную горсть, они заводят руку за голову и складывают листья в тканевый мешок, свисающий с затылка. Теперь я понимаю, почему Падма проявляла такой живой интерес к моему рюкзаку. Управляющие могли бы и раскошелиться на более эргономичные сумки. Я говорю об этом Дипаньяну.

Он закатывает рукава. «Им платят по сто пятьдесят рупий в день». Чашка капучино в аэропорту Дели стоит дороже. «Колониальное мышление. Это рабочие тех же племен, что британцы перевезли сюда из Центральной Индии. Их нанимают потому, что считают трудолюбивыми и послушными».

Когда Наха рассказал мне о журналах учета рабочего времени слонов, о слонах-пенсионерах и об их ежедневных купаниях, я поначалу восхитилась. Вот это да – правительство гарантирует работающим животным те же привилегии, что и людям! Теперь же, наблюдая, как здесь обращаются со сборщиками чая – как позволяет с ними обращаться закон, – я уже не испытываю прежнего воодушевления. Если вам не повезло с биологическим видом, религией, полом или кастой, может оказаться, что в Индии вам лучше было бы родиться животным, чем человеком. В 2019 году муниципалитет Дели обнародовал план реконструкции одного из пяти приютов, которые город содержит для своих свободно разгуливающих где попало, мешающих дорожному движению священных коров. Вероятно, в ответ на критические высказывания о том, что город больше заботится о коровах, чем о жителях, городской министр животноводства сообщил: «Мы планируем разработать уникальную программу сосуществования, где пожилым гражданам будет позволено жить вместе с коровами».

Недавно дело дошло до крайности. Действующий премьер-министр Нарендра Моди пришел к власти на волне индуистского национализма. Этот человек присвоил Гангу статус личности. Река теперь обладает правами человека, но женщины, подобные Падме, зарабатывают по 150 рупий в день, а мусульман линчуют за продажу говядины.

Когда мы сели в машину, собираясь уезжать, подскочил помощник управляющего с полными руками полиэтиленовых пакетов: по полкило чая для каждого из нас. Аритра поблагодарил, а когда машина тронулась, повернулся к Дипаньяну: «Это СТС». (Сокращенное название одного из методов обработки.) Мне же он объяснил: «Самый дешевый».

Дикая природа вдохновила ландшафтный дизайн государственной турбазы Джалдапара, где я сегодня ночую. Территория комплекса уставлена гипсовыми моделями обитающих в округе животных. Какие-то из фигур попáдали, у каких-то отломаны выступающие части: они валяются тут же, на удивительно ухоженных лужайках. Невозможно отделаться от ощущения, что перед тобой миниатюрное поле для гольфа – после того, как по нему прошлась компания пьяных игроков, лупивших по статуям своими мячами, а может, даже и клюшками.

Мне нравятся такие места, нравится их сюрреалистическая разруха, нравится служащий, который не знает, в котором часу подают завтрак и подают ли его вообще, нравится все, кроме разве что крысиных экскрементов на моем балконе. Непонятно, что привлекает крыс на балкон, где нет ни еды, ни материала для устройства гнезда, да и вид не ахти. Видимо, это просто такое место, куда крысы приходят облегчиться. Крысиный туалет Джалдапары.

Турбазу будут перестраивать, потому что министр лесного хозяйства Западной Бенгалии в сотрудничестве с Корпорацией развития туризма Западной Бенгалии планирует устроить в соседнем лесу носорожий заповедник. Как раз в этот лес и собираемся отправиться мы с Дипаньяном и Аритрой. Мы хотим выследить «конфликтного леопарда» с радиоошейником – леопарда 26279, – которого переместили сюда полтора года назад, на земли, выделенные под будущий заповедник. Тогда животное еще не достигло взрослого возраста, и Наха хочет проверить, не вырос ли леопард из своего ошейника.

Заодно он хочет побеседовать с жителями деревни на окраине леса. Радиоошейники обеспечивают вас точками на карте, но не дают ответа на вопросы, которые встают, когда хищника выпускают на чей-то задний двор. Уносит ли леопард ваших коз? Согласны ли жители деревни терпеть такое соседство? Наха старается за всем этим уследить, словно социальный работник, курирующий приемную семью. Он дистанционно наблюдает за перемещениями леопарда и по телефону оповещает деревенских жителей, если замечает, что зверь приближается к их домам.

Этим утром у нас новый водитель, Ашок. Он редко вступает в разговор, предпочитая сосредоточиться на вождении. Не то что наш предыдущий шофер, который, чтобы не задремать, прилепил свой смартфон к лобовому стеклу и запустил телесериал. (Наха и бровью не повел. «Одним глазом в телефон, другим – на дорогу».)

Мы сворачиваем с бетона на грунтовку, уходящую в густеющие заросли. Ветки скребут по автомобилю. Ашок притих и, похоже, напрягся. Я сказала что-то не то? Он боится поцарапать краску?

Миновав ряд домиков, мы паркуемся рядом с человеком, который поливает грядку с цветной капустой пестицидом из бака, висящего у него за спиной. Наха выходит из машины, и мужчина выключает разбрызгиватель. Один его глаз затянут пленкой катаракты. Подходят трое других. Аритра прислушивается. Ничего нового. Леопарда они давненько не видали.

Мы едем дальше. Проезжаем мимо наблюдательной башни, которой пользуются охотинспекторы. Наха просит Ашока остановиться. Он хочет подняться наверх и поймать устойчивый сигнал. Аритра говорит мне оставаться в машине.

Наха спускается вниз по лестнице и снова занимает свое место в автомобиле. Он говорит, что мы сейчас всего в 300 метрах от леопарда.

И мы снова едем дальше. Дорога упирается в широкую реку. Наха опять выходит. Он идет вдоль песчаного берега реки, вздымая антенну над собой, словно факел. Ближе к противоположному берегу компания мужчин, стоя по пояс в воде, расчищает заросли водяного гиацинта.

Наха наклоняется к окну и сообщает, что мы в 150 метрах от леопарда. «Тук-тук-тук», – щелкает приемник. Ближе мы подобраться не можем, потому что животное на другом берегу реки. Наха показывает: «Прямо за теми людьми».

Моста поблизости нет, поэтому мы поворачиваем назад. В конце поездки Ашок нарушает молчание. Они с Нахой разговаривают на хинди. Когда Ашок нас высаживает, я спрашиваю Дипаньяна, о чем шел разговор.

«Его отца убил леопард».

Отец Ашока собирал хворост в лесу. Когда он не вернулся домой вовремя, Ашок, которому было тогда двенадцать лет, позвал друзей и отправился на поиски. Они нашли его, еще живого, у реки. В месте, похожем на то, где мы сегодня видели компанию мужчин, стоявших в паре десятков метров от леопарда. «Они отвезли его в больницу, – говорит Наха, – но он не выжил. Он сильно пострадал. Глаза и все такое. Должно быть, леопард его страшно покалечил».

На следующем отрезке пути у нас опять будет новый водитель, и это к лучшему. Мы собираемся в Паури-Гархвал, место, где леопарды представляют особую опасность. Тут все иначе, чем на чайных плантациях, где рабочие иногда могут спугнуть леопарда, спящего под кустом. Тут речь идет о преследовании и умышленном убийстве.

Глава 4
Зловещие пятна
Как леопард становится людоедом?

Дорога в Паури-Гархвал ведет путешественника через Малые Гималаи – малонаселенную гористую местность между подножиями и молчаливыми белыми громадами Больших Гималаев. Поездка приятная, но, как сообщают дорожные знаки, «КРАЙНЕ АВАРИЙНО ОПАСНАЯ». Оползни случаются так часто, что склоны некоторых гор издалека напоминают лыжные трассы. Чем выше забираешься, тем круче подъемы и виражи, так что с какого-то момента приходится входить в повороты вслепую, сигналя и мысленно приготовившись к столкновению.

Дорога идет вдоль старой паломнической тропы, связывающей индуистские святыни, стоящие вдоль берегов Ганга. В прошлые века верующие шли по тропе босиком и спали в простых соломенных хижинах. Главную опасность тогда представляли не автомобильные аварии, но леопарды, чья пагубная склонность проникать в незапертые помещения хорошо известна. Между 1918 и 1926 годами правительственные служащие приписывали 125 убийств одному-единственному леопарду, которого в международной прессе тех дней называли леопардом-людоедом из Рудрапраяга.

Святыни по-прежнему стоят на своих местах, и люди к ним по-прежнему наведываются, только теперь они приезжают на автомобилях и ночуют в отелях. Недостатка в скромных придорожных гостиницах здесь нет: отель «Нирвана», «Ом-отель», отель с подозрительным названием «Шив»[12]12
  Shiv – заточка (англ., тюремный жаргон). – Прим. пер.


[Закрыть]. Наш сегодняшний водитель, Сохан, дружелюбен и на первый взгляд невозмутим и не меняется в лице, какой бы сюрприз ни подбросила нам по дороге Индия: коровы, следы оползня, проносящиеся на бешеной скорости мотоциклисты, полуразвалившийся ткацкий станок. Умиротворение сползло с его лица лишь однажды – при виде мужчины, мочившегося на дорожный отбойник. Сохан ведет машину так умело, что я прекращаю нервничать из-за неработающих ремней безопасности на задних сиденьях индийских машин; эта моя озабоченность кажется Дипаньяну забавной. (По поводу подушек безопасности он выразился следующим образом: «Ты имеешь в виду такие выскакивающие воздушные шары?»)

Сегодня и завтра мы посетим три горные деревушки, расположенные в местах, где леопарды представляют наибольшую опасность. Если у нас останется время, мы съездим в Рудрапраяг, который за прошедшие годы разросся и превратился в небольшой городок. В том месте, где известного людоеда застрелил не менее известный охотник на людоедов Джим Корбетт, установлен памятник. В прошлом году Наха совершил собственное паломничество в Рудрапраяг, где попытался отыскать живых потомков свидетелей тех событий. Он тянется с переднего сиденья назад, чтобы показать мне фотографии. Памятник Корбетту нуждается в реставрации. Пьедестал пошел трещинами, а усы великого охотника осыпались. В ту поездку Дипаньяну удалось разыскать внука деревенского священника, помогавшего Корбетту. Среди прочего тот человек рассказал, что, если леопард убивает больше трех или четырех человек, крестьяне считают его злым духом.

В злых духов я не верю, но вопрос, что же случилось с этими леопардами, не дает мне покоя. В Северной Бенгалии, откуда мы только что вернулись, леопард тоже может атаковать человека при случайной встрече. После короткой потасовки застигнутая врасплох кошка убегает. Травмы случаются, но смерти бывают редко. Здесь, в округе Паури-Гархвал штата Уттаракханд, леопарды выслеживают людей как добычу. Каждый год на территории меньше штата Делавэр леопарды убивают от трех до четырех человек. Между 2000 и 2016 годами, докладывает Наха, леопарды нападали на людей 159 раз. И большая часть этих атак – хищнические, говорит он.

Что же заставило животных сменить рацион? Что случилось в Паури-Гархвале?

Корбетт винил во всем пандемию испанки 1918 года. Тогда за короткий промежуток времени умерло столько народа, писал он в книге «Леопард-людоед из Рудрапраяга», что индуистский погребальный обычай переносить тела на Ганг для кремации был на время заменен обрядом попроще. В рот умершему клали горящий уголек и сбрасывали труп вниз по склону в направлении реки. Леопард от такого обеда не откажется, и Корбетт предположил, что, питаясь трупами, хищники из Паури-Гархвала и пристрастились к человеческому мясу. Схожим образом и леопард-людоед из Панара – еще один трофей Джима Корбетта – начал убивать после вспышки холеры. Корбетт утверждал, что, прежде чем он вмешался, этот леопард прикончил четыре сотни человек. (Цифру подвергают сомнению бывший служащий Лесного департамента штата Гуджарат Х. С. Сингх в своей книге «Леопарды в меняющемся ландшафте» – и другие исследователи, в том числе Наха. Корбетт гонялся не только за большими кошками, но и за ростом продаж своих книг.)

Что могло сыграть на руку жителям Северной Бенгалии, так это активная охота на леопардов, которой предавались британские сахибы и их дружки, индийские раджи. Сингх пишет, что между 1875 и 1925 годами охотничьи отряды прикончили 150 000 леопардов. «Звери до сих пор, – говорит Наха, – могут опасаться людей». В моем родном штате пум (горных львов, или кугуаров[13]13
  «Горный лев», «кугуар» и «пума» – региональные названия одного и того же вида. Во Флориде их зовут «пантерами», а в Южной Каролине – «дикими кошками». Именем Роуди окрестили одного из тех двух котят, которых Кларк Гейбл поймал на охоте в 1937 году. Гейбл хотел взять котят домой, чтобы впечатлить свою пассию Кэрол Ломбард, которая в шутку попросила привезти ей «парочку диких кошек». Согласно Стенли П. Янгу, одному из авторов книги «Пума», в первую же ночь Роуди сбежал прямо в своем новом ошейнике с гравированной именной табличкой (годом позже он – все в том же ошейнике – попался на мушку озадаченному охотнику). Второго котенка преподнесли Ломбард, а потом передали в зоопарк студии MGM. Незадолго до этого Ломбард презентовала Гейблу огромный свиной окорок, завернутый в его портрет, так что леопард, видимо, стал жертвой взаимных подколок, принявших вид одаривания подарками.


[Закрыть]) давно не убивают ради вознаграждения, но стали ли они меньше остерегаться людей? Письмо с этим вопросом я отправила калифорнийскому исследователю горных львов Джастину Деллинджеру (с которым вы вскоре познакомитесь). Он так не думает. Горные львы не столько пугливы, сколько осторожны, – эволюция оттачивала эту их черту сотни тысяч лет, вероятно, потому, что именно она делает их такими удачливыми охотниками.

Холмы Паури-Гархвала спускаются вниз уступами, напоминая свадебный торт. Террасирование выкраивает на склонах холмов ровные участки, пригодные для возделывания, но я не вижу ни крестьян, ни – присмотревшись внимательней – сельскохозяйственных культур. Наха рассказывает, что регион столкнулся со значительным оттоком населения. Крестьяне уезжают и ищут работу в городах, поскольку практически любое занятие и проще, и выгоднее возделывания холмов. Террасы трудно орошать, а когда созревает урожай, на него покушаются обезьяны и дикие свиньи. За десять лет, с 2001 по 2011 год, здесь полностью обезлюдели 122 деревни. Это заметно: километр за километром перед нами мелькают заброшенные террасы – как будто бы едешь по топографической карте. Контурные линии кое-где уже сглажены возвращением дикой растительности. Из-за этого «одичания» разрастается кустарник, который служит леопарду укрытием во время охоты. Почти 99 % крестьян, которых Наха опрашивал для статьи, опубликованной в научном журнале PLOS One, считают, что это позволяет леопардам подбираться ближе к человеческому жилью. 76 % нападений леопардов на жителей округа Паури-Гархвал происходит в местах со средним и плотным кустарниковым покровом.

Людям приходится уезжать, и домашняя скотина все чаще пасется без присмотра – для леопардов это легкая добыча. Наха подчеркивает, что преследовать жертву на крутых склонах – так же как и возделывать их – непростая задача. Зато козой или теленком можно пообедать без особых усилий. В отличие от оленей и другой естественной добычи леопарда, домашний скот бегает медленно и не так осторожен.

Как и человеческие детеныши. Согласно данным, которые собрал Наха, 41 % жертв леопардов в Паури-Гархвале погибли в возрасте от одного до десяти лет. Еще 24 % смертельных случаев приходится на молодежь от одиннадцати до двадцати лет.

Тут в разговор вмешивается Сохан. Аритра дремлет, так что переводить приходится Дипаньяну. «Он видел такое». Это был 1997 год. Тринадцатилетняя девочка работала в поле одна: срезáла траву серпом. Было примерно четыре часа дня. Сохан отдыхал в автомобиле буквально в паре метров от нее, когда появился леопард. «Все произошло прямо у него на глазах, – говорит Наха. – Леопард напал сзади. Он прыгнул девочке на спину и перекусил ей вену на шее. Брызнула кровь. Это было ужасно».

Я спросила Сохана о физическом состоянии леопарда. Может, он хромал? Или был старым и истощенным? Джим Корбетт в своих мемуарах отстаивает теорию, что бенгальские тигры-людоеды были больными или ранеными и охотились на людей, потому что больше никого не могли поймать. (Как пума, которая напала на Бена Битлстоуна.) «В случае с леопардами Паури-Гархвала, – говорит Наха, – дело не в этом». Он почесывает щеку. Некогда четкая граница его бороды сглажена возвращением дикой растительности.

Сохан соглашается. После того трагического случая семью девочки уговорили некоторое время не забирать тело. Леопарды возвращаются к своей добыче, и местные жители позвали охотников. Тело приковали к железному столбу; охотники терпеливо ждали. Именно Сохан отвез труп леопарда в Лесной департамент для вскрытия. Не считая пулевых ран, других травм у зверя не было, как не было отсутствующих или сломанных зубов. «Он был в идеальной форме».

Наха говорит, что людоедами чаще становятся самки, которым нужно кормить детенышей. В своей книге Сингх выступает против слова «людоед», предполагающего, будто животное в каком-то смысле «сошло с ума». Термин возлагает вину на леопарда, снимая ее с человека и его деятельности, которая приводит к быстрому исчезновению лесов и обитавшей там добычи больших кошек. Кроме того, подчеркивает Сингх, с точки зрения хищника, мясо есть мясо. «Большие кошки едят все виды мяса… Так почему бы не человеческое? Кто вообще приклеил этим великолепным созданиям такой уничижительный ярлык?» – задает он вопрос. А затем отвечает: Джим Корбетт.

На этом этапе поездки к нам присоединяется жена Дипаньяна Швета Сингх – она тоже биолог дикой природы. Пара встретилась в Индийском институте дикой фауны, где они оба работают, но Швета здесь не по служебным делам. Она приехала, потому что в горах красиво, воздух чище и потому что сейчас неделя Дивали, и она хотела бы провести ее со своим мужем. Швета немного моложе Дипаньяна и веселее духом. Он и она разделяют страсть к исследованиям и к диким местам, куда заводят их научные интересы. Она и я – к индийским снекам в красочной упаковке, лентами которых, словно связками сосисок, увешаны все придорожные лавчонки.

Сохан останавливается в маленьком городке. Мы собираемся выпить чаю (и съесть пару пачек «Масала Манч»). Крутой склон за окном кафе спускается к Гангу. Река берет начало на леднике, и это видно по бледно-голубому оттенку воды. Здесь, наверху, заметно холоднее. Женщины поддевают под сари вязаные шерстяные кофты.

Наха посвящает меня в политику Лесного департамента по отношению к леопардам, убившим или покалечившим человека. В отличие от Соединенных Штатов или Канады, где животное в таком случае, как говорят, «устраняют», здесь учитывают разницу между оборонительным и хищническим поведением – или, как говорит Наха, спровоцированным и неспровоцированным нападением. Главный инспектор дикой природы штата официально объявляет леопарда «людоедом», если тот убил и съел троих человек или больше, – и в этом случае охотники или служащие Лесного департамента имеют право его пристрелить. Откуда они знают, что все эти люди стали жертвой одного и того же зверя? Они устанавливают в округе видеоловушки, учатся различать местных кошек и знают территорию каждой из них. (Леопардов идентифицируют по пятнам. Рисунок на шкуре леопарда так же уникален, как отпечатки пальцев у людей.)

Кошек, объявленных людоедами, больше не перемещают. Тут индийские лесные департаменты рассуждают так же, как североамериканские агентства дикой природы. Если вы увезете куда-то леопарда и на новом месте он убьет человека, теперь вы же и будете нести за это ответственность. Видия Атрейя, изучающая конфликты между человеком и леопардами, пишет, что перемещение само по себе повышает вероятность новых атак. Когда в 2011 году сорок леопардов переселили в лесистую местность в штате Махараштра, среднее число нападений в год подскочило там с четырех до семнадцати – и не только из-за увеличения поголовья леопардов. Атрейя объясняет рост двумя факторами. Во-первых, за время, проведенное в неволе, леопарды перестают бояться людей, а во-вторых, стресс от поимки и перемещения в незнакомую местность делает животных еще агрессивнее.

Кроме всего прочего, перемещение, как и в ситуации с черными медведями, решение временное. Уберите одного леопарда, и вскоре его место займет другой. Такими новичками часто становятся котята-подростки, недавно разлученные со своей матерью. Это не предвещает ничего хорошего: неопытные хищники чаще выбирают добычу, которую легче поймать.

Если не перемещение, что тогда? Как Лесной департамент поступает с леопардом, который убил лишь единожды или который режет домашний скот? Наха отвлекается от передачи о природе, которая идет по телевизору, висящему на стене над нашими головами. Диктор рассказывает о землеройках.

«Его могут поймать и держать в неволе», – говорит Наха. Когда я спрашиваю, где именно, он использует слово «зоопарк». Я интересуюсь, можно ли туда съездить. «Они закрыты для посещения».

Видимо, это не совсем зоопарки. Я пытаюсь представить, как это выглядит. «Открытые пространства, как в сафари-парках? Или клетки?»

Наха приглаживает волосы. Над его прической потрудился ветер, четыре часа дувший в открытое окно автомобиля.

– И то и другое. Обычно их держат взаперти, но иногда выпускают поразмяться.

– Как в тюрьме.

Наха не протестует против такого сравнения. Леопарды отбывают срок.

Позже, порывшись в интернете, я отыскала комплексный план улучшения одного из таких мест – реабилитационного центра Южного Каирбари в Западной Бенгалии: это недалеко от места, где мы побывали на прошлой неделе. Двадцать пять «ночных укрытий», выходящих на огороженную территорию. Центр принимает не столько «конфликтных» леопардов, сколько спасенных цирковых тигров и осиротевших детенышей больших кошек. Это учреждение тоже закрыто для публики.

Мой взгляд падает на рубрику «Утилизация твердых и жидких отходов». С тушами обращаются не так, как с фекалиями: ссылка ведет к рубрике «Пункт сбора костей». «Собранные таким образом кости утилизируются путем продажи». Неужели власти Западной Бенгалии участвуют в незаконной торговле «лечебными» останками диких животных? Учитывая высокие цены на кости тигров и леопардов, поневоле задумаешься о соблазне заменить пожизненное заключение смертным приговором.

Как и в США, здесь тоже есть люди, протестующие против политики властей и готовые взять дело в свои руки. Но если, скажем, калифорнийцы выпускают медведей из ловушек, установленных департаментом рыбных ресурсов и дикой природы, здесь, в Паури-Гархвале, недовольство направлено в противоположную сторону. Деревенские жители хотят, чтобы «людоедов» убивали, и не желают дожидаться второй или третьей жертвы. Стадное чувство может быстро взять верх. В одной из деревушек на нашем маршруте леопард недавно убил двоих человек. Жители не стали связываться с Лесным департаментом и самостоятельно установили ловушку. Юноша, немного говоривший по-английски, привел нас туда, где поймали леопарда. «Все были ужасно злы, – сказал он. – И поэтому они его сожгли, леопарда. Прямо в клетке. – Парень на мгновение притих, что я ошибочно приняла за проявление грусти, а потом достал смартфон. – Можно сфотографироваться?»[14]14
  Близость к границе с Тибетом/Китаем подразумевает значительное военное присутствие, что в свою очередь подразумевает вышки сотовой связи, установленные на деньги военных, а заодно и один из забавнейших контрастов современной Индии – крестьян, у которых смартфоны появляются раньше, чем кухни внутри дома.


[Закрыть]

Швете об этом деле известно. Ее криминалистическая лаборатория в Индийском институте дикой фауны получила вещественные доказательства и останки – в данном случае «пепел и камни со следами крови». Служащие Лесного департамента стараются убедиться, что поймали нужного леопарда, но крестьяне готовы растерзать любого, кто попадется в ловушку. «Они не знают, тот это зверь или нет, – говорит Швета. – Они просто хотят отомстить». Если бы все было сделано по закону, специалисты сначала сравнили бы ДНК пойманного леопарда с образцами, взятыми с кожи или из-под ногтей жертвы. (Cвязь!)

Наха оглядывает кафе. «Здесь не стоит об этом разговаривать». По-английски тут говорят не многие, но это слово на букву C они знают. Этим утром я заметила, что с лобового стекла нашего автомобиля пропала табличка с правительственным ID.

С такой же дилеммой сталкиваются служащие агентств дикой фауны в американских штатах, где принят закон о двух или трех нарушениях. Если штат решит не убивать хищников ни при каких обстоятельствах, владельцы ранчо, скорее всего, примутся отстреливать их самостоятельно – традиция, известная специалистам в области дикой природы как «застрелить, закопать и заткнуться».

Там тоже хватает злости. «Если вы разводите скот, овцы – это вся ваша жизнь, – сказал мне тогда в Аспене Стюарт Брэк. – Здесь замешаны сильные эмоции». У самого Брэка шесть лам. Вряд ли скажешь, что ламы – это вся его жизнь, но и он не забудет день, когда зашел за дом и увидел, как два соседских пса вцепились в глотку одной из его лам. А здесь, в Гималаях, хищники убивают не только ваш скот, но и ваших близких.

Наха берет куртку со спинки стула: «Уходим».

К полудню мы уже в самом сердце страны леопардов. Через окно машины Наха показывает место, где леопард подстерег и убил одиннадцатилетнего ребенка, возвращавшегося из школы. Последний десяток километров рассказы о смертельных случаях – в монотонном изложении Дипаньяна – следуют один за другим.

На автобусной остановке на безлюдном отрезке дороги у деревни Колханди: «Старик сидел здесь, когда на него напали».

На пути в Экешвар, наш следующий пункт назначения: «Здесь произошло два нападения. На пожилую женщину в пять часов утра. И на том же самом месте три года назад. Мужчина тридцати восьми лет возвращался с поля».

У поля, что граничит с лесом в местечке Малета, по соседству с Экешваром: «То ли пятнадцать, то ли шестнадцать человек косили здесь траву. Это было самое дерзкое нападение. Зверь уволок женщину. Прямо посреди бела дня».

Сохан останавливается у обочины. Дорога в Экешвар слишком узкая для нашего автомобиля, поэтому дальше мы идем пешком. Наха берет сумку с заднего сиденья и хлопает дверцей. Он показывает на склон холма, спускающийся к деревне. «Вон там леопард убил и съел женщину. Поздно вечером. В 2015 году».

На дороге длиной около километра мы встречаем женщину с серпом в руке. «Видите ее, – говорит Наха, кивая в ее сторону, как будто собирается поделиться с нами какой-нибудь пикантной деревенской сплетней. – Она идет в лес. Она рискует, отправляясь косить траву в одиночестве». Но у этой женщины нет выбора. Скоро ляжет снег, а ей нужно запасти сена для коров.

Местное самоуправление в Паури-Гархвале представлено «системой старост». Заручитесь поддержкой и доверием деревенского старосты или священника, и работать вам будет гораздо проще. Наха бывает в этих местах регулярно, поддерживая отношения с обоими, и это приносит свои плоды. Сначала мы останавливаемся у дома старосты Экешвара. Старосты дома нет, но нас встречает его брат Нарендир, высокий мужчина со щербинкой меж зубов и в сланцах – одном сером, другом бордовом, хотя на улице довольно холодно. Он приглашает нас внутрь – или, скорее, наверх. В это время года дожди идут так редко, что крыши используют как жилое пространство. На солнце рассыпан для просушки красный перец-чили. Спутниковую тарелку для устойчивости подпирает кучка камней.

Швета переводит: «Ему нравятся леопарды, хоть они иногда и крадут его скотину. Он говорит, что это их естественная добыча и он готов с этим мириться. Он не одобряет тех, кто их убивает». Как сказал один мой недавний знакомец, американский ранчеро – по совместительству, как это ни удивительно, активист, выступающий в защиту горных львов: «Если у вас есть живая скотина, то будет и мертвая».

Наха просил Нарендира и его брата отобрать кого-нибудь из жителей деревни в группу реагирования. Это будет такая же оперативная служба, какие с помощью Дипаньяна уже созданы в Северной Бенгалии, но здесь ей придется контролировать не столько диких животных, сколько людей. Большинство кандидатов – бывшие военнослужащие, потому что соседи их уважают и потому что, объясняет Наха, они «способны утихомирить толпу». Я видела перечень снаряжения членов команды. Там был «поликарбонатный полицейский щит 3–5 мм толщиной» и «поликарбонатная полицейская дубинка».

Швета отмечает, что люди озлоблены на правительство не меньше, чем на леопардов. Если бы в деревнях были школьные автобусы, детям не приходилось бы топать пешком по пять километров в сумерках, когда леопарды нападают чаще всего. Если бы были больницы и машины скорой помощи, кого-то из жертв можно было бы спасти. Но нет ни того ни другого. Только и остается, что срывать злость на леопардах.

Наха не раз проводил информационные лагеря в этих деревнях. Он рассказывал родителям, как важно, чтобы дети возвращались из школы группами, а не поодиночке. Он пытался убедить людей не выбрасывать туши погибших животных на обочины дорог в качестве угощения для стервятников – ведь они привлекают и леопардов. Но в маленьких деревеньках, подобных этой, менталитет и привычки меняются медленно. Двадцать лет назад, вспоминает Наха, были случаи, когда леопарды в Паури уволакивали женщин, которые по ночам ходили по нужде в кусты. Со временем туалеты в домах появились, но поначалу люди отказывались ими пользоваться. «Они не сразу начали понимать, что опорожнять кишечник в помещении – это нормально».

Наха уходит проверить фонарь, который он установил в свой прошлый приезд в рамках контролируемого исследования, призванного оценить, помогают ли эти так называемые лисьи огни отпугивать леопардов от человеческого жилья. «Лисьи огни» – это фонари на солнечных батареях; они включаются и выключаются случайным образом, чтобы с расстояния казалось, будто люди с фонариками патрулируют местность. Такие фонари обещают стать эффективным, хотя и временным решением. Чтобы звери к ним не привыкали, фонари следует использовать с перерывами. Объяснить это людям непросто, говорит Наха. Они хотят держать фонари включенными постоянно. У Стюарта Брэка были те же трудности со скотоводами, которые пытались отпугивать волков и койотов с помощью красных флажков – колышущихся на ветру лент, привязанных к изгороди. Стоило фермерам убедиться, что флажки работают, они их вообще не снимали, вместо того чтобы развешивать их только в сезон отела и в другие периоды повышенной активности хищников.

В этом году Наха уговаривает деревенских старост подавать заявки на финансирование по Национальной программе обеспечения занятости сельского населения имени Махатмы Ганди. Деньги позволят деревне нанять человека, который будет расчищать заросли вокруг домов; кроме того, их можно будет потратить на устройство безопасных ночных загонов для скота. Прогрессивные агентства Службы контроля дикой фауны Министерства сельского хозяйства США предлагают те же меры фермерам, которые звонят им и требуют пристрелить горного льва, который таскает их скотину или домашних животных. Что, если бы службы контроля дикой фауны не предлагали, но требовали принятия этих мер? Что, если бы они организовывали и оплачивали расчистку кустарника или строительство загонов? Что, если бы непрогрессивные агентства стали чуточку прогрессивнее? Вернувшись домой, я позвонила Стюарту Брэку. Он пока не наблюдает никаких признаков того, что подобный подход в ближайшее время превратится в национальную стратегию. «Это скорее общая философия».