Читать книгу "Причины жить"

Циклон

Сомнения похожи на ласточек. Они носятся друг за другом и сбиваются в стаи.

Я уставился на себя в зеркале. Я смотрел и смотрел на свое отражение, пока не перестал себя узнавать. Я вернулся за стол, сел и никому не сказал, как себя чувствую. Сказать о своих чувствах означало вызвать в себе еще больше таких же чувств. Вести себя нормально означало чувствовать себя чуть более нормально. Я вел себя нормально.

– Ой, посмотрите на часы! – сказала вдруг мама с излишним энтузиазмом. – Мне же завтра в школу.

(Она работала учителем начальных классов.)

– Иди ложись, – ответил я.

– Да, идите, Мэри, – добавила Андреа. – Мы сами себе постелем.

– Можно спать в его комнате, там кровать и матрас на полу, но, если хотите, можете сегодня занять нашу, – предложил папа.

– Не нужно, – ответил я. – Мы справимся.

Папа легонько сжал мое плечо и собрался к себе.

– Я рад, что ты с нами, – сказал он.

– Да. Я тоже рад.

Плакать не хотелось. Во-первых, я не желал, чтобы он видел мои слезы, а во-вторых, если бы я расплакался, мне бы стало только хуже. Так что я не стал плакать. Я пошел спать.

А на следующий день я проснулся, и как навалилось. И депрессия, и тревога – все сразу. Люди описывают депрессию как груз – что в целом верно. Она ощущается и как физическая тяжесть, и как метафорическая, эмоциональная. Но мне кажется, слово «груз» не вполне описывает то, что ощущал я. Я лежал на матрасе на полу – предварительно настояв, чтобы Андреа спала на кровати, причем не из рыцарских побуждений, а потому, что в нормальном состоянии я бы так и сделал, – и мне казалось, что меня подхватил циклон. Другим людям, со стороны, в следующие несколько месяцев я казался чуть заторможенным, чуть более медленным, чем обычно, но в моей голове все происходило непрерывно и невыносимо быстро.

Мои симптомы

Вот еще кое-какие из моих ощущений:

• Как будто в зеркале отражаюсь не я.

• Почти болезненное покалывание в руках, груди, горле и затылке.

• Неспособность вообразить хоть какое-то будущее (будущего вообще не было – у меня так точно).

• Страх, что я сойду с ума и меня отправят в психушку, в камеру с мягкими стенами и в смирительной рубашке.

• Ипохондрия.

• Боязнь разлуки.

• Агорафобия.

• Постоянное ощущение ужаса.

• Умственное истощение.

• Физическое истощение.

• Чувство собственной бесполезности.

• Тяжесть в груди и временами – боль.

• Ощущение падения, когда я стою на месте.

• Боль в суставах.

• Внезапные приступы немоты.

• Потерянность.

• Потливость.

• Невыразимая тоска.

• Чрезмерные сексуальные фантазии (страх смерти вроде бы часто уравновешивается мыслями о сексе).

• Чувство какой-то оторванности, будто я выпал из другой реальности.

• Потребность быть кем-то или чем-то другим.

• Потеря аппетита (я за четыре месяца похудел почти на тринадцать кило).

• Внутреннее потряхивание (я называл это дрожью души).

• Ощущение, будто у меня вот-вот случится паническая атака.

• Ощущение, будто я дышу слишком разреженным воздухом.

• Бессонница.

• Постоянное высматривание признаков того, что я а) вот-вот умру и б) сойду с ума.

• Нахождение таких знаков и вера в их истинность.

• Потребность куда-то идти, причем очень быстро.

• Странные дежавю и воспоминания о событиях, которых не было. Со мной, по крайней мере.

• Сужение и периферическое затемнение поля зрения.

• Желание отключить образы из ночных кошмаров, которые временами на меня накатывали, стоило закрыть глаза.

• Желание хоть на какое-то время выбраться из собственного тела. На неделю, на день, на час. Да хоть на чертову секундочку.

В то время мои ощущения казались мне настолько странными, что я думал, будто я единственный в мире, кто с ними столкнулся (Википедию тогда еще не придумали), хотя, разумеется, похожий опыт переживают миллионы людей ежемоментно. Я часто непроизвольно представлял собственный разум здоровенным мрачным механизмом из стимпанковых комиксов – с торчащими повсюду трубами, педалями, рычагами, всякой гидравликой, изрыгающей искры, пар и грохот.

Смешение тревоги и депрессии немного похоже на смешивание кокаина и алкоголя. Все начинает ощущаться очень стремительно. Если сама по себе депрессия как будто окунает твой разум в болото и ты теряешь ориентацию, то при добавлении тревоги болото никуда не исчезает, но в нем еще и водовороты появляются. Монстры, сидящие в мутной воде, двигаются как очень быстрые генно-модифицированные аллигаторы. Ты все время настороже. Это – сторожевой режим готовности в любой момент погибнуть, так что ты отчаянно барахтаешься и судорожно глотаешь воздух, которым сидящие на берегу люди дышат легко и спокойно.

У тебя нет ни секунды. У тебя нет ни единой спокойной секунды, не наполненной страхом. Я не преувеличиваю. Ты жаждешь хоть на миг, хоть на мгновение убрать этот страх, но момент не наступает. Твоя болезнь гнездится не в какой-то определенной части тела, о которой можно подумать как бы отстраненно. Если у тебя проблемы со спиной, можно сказать: «Моя спина меня просто убивает», и как бы разделить боль и себя самого. Боль – это что-то отдельное. Она атакует, раздражает, она выедает твою сущность по кускам, но сама боль – не ты.

А в случае с депрессией и тревогой боль – это не то, что можно осмыслить, это и есть сама мысль. Ты – не твоя спина, но ты – твои мысли.

Если болит спина, эта боль может усиливаться, когда садишься. Если болит сознание, эта боль усиливается, когда ты думаешь. И нет никакого реально работающего способа ее облегчить через смену позы. Хотя это ощущение ложно.

Банк плохих дней

Тяжелая депрессия и тревога – когда не можешь выйти из дома, встать с дивана, думать о чем-либо, кроме депрессии, – могут быть невыносимо тяжелы.

Существует градация плохих дней. Они все плохи по-разному. Причем самые плохие, которые невозможно прожить без ужаса, пригодятся на будущее. Их можно хранить. В банке плохих дней. Тот день, когда ты убегал из супермаркета. Тот день, когда депрессия навалилась так, что не получалось ворочать языком. Тот день, когда из-за тебя плакали родители. Тот день, когда ты чуть не прыгнул со скалы. И если потом случится какой-то плохой день, можно будет сказать – да, плохо, но бывало и хуже. И если даже трудно предоставить себе день хуже этого – того, в котором ты живешь с ощущением, что так плохо не бывало еще никогда, – ты хотя бы знаешь, что существует тот самый банк плохих дней и что ты сейчас делаешь в него вклад.

Вещи, которые говорит тебе депрессия

Привет, чмо унылое!

Да, я к тебе обращаюсь!

И что – это ты делаешь? Зачем тебе вылезать из постели?

А работу ты зачем ищешь? Кем ты себя возомнил вообще?

Лежи в кровати.

Ты сойдешь с ума. Как Ван Гог. Может, даже ухо себе отрежешь.

Причем ты неплохо устроился. У тебя и родители, и партнер, они рядом, – и тебе все равно хочется умереть. Ну ты и лузер.

Ты чего рыдаешь?

Потому что тебе надо стирку запустить?

О, а помнишь, у тебя был пес, Мердок? Он умер. Как твои бабушка и дедушка.

А все, кого ты знаешь, в следующем веке в этот же день тоже будут мертвы.

Ага. Все, кого ты знаешь, – просто набор медленно отмирающих клеток.

Посмотри на людей на улице. Ну посмотри. Вон. За окном. Ты почему не можешь быть таким же, как они?

А вон подушка лежит. Так что давай-ка сидеть здесь, смотреть на нее и думать о том, насколько невыразимо печальны подушки.

P. S. Кстати, я видела завтрашний день. Он еще хуже.

Факты

Когда ты застреваешь в некой нереальности, то жадно ищешь хоть какой-то ориентир. Я жаждал знаний. Я жаждал фактов. Я искал их, как человек в открытом море ищет спасительный круг. Но статистика коварна.

Все, что происходит в голове, зачастую можно скрыть. Лично я, когда только заболел, первое время тратил кучу энергии, чтобы выглядеть нормальным. Люди часто не догадываются о чужих страданиях, пока им не скажешь, а о депрессии вообще говорят нечасто, особенно мужчины (но об этом позже). Плюс факты со временем меняются. Да что там – даже целые слова и концепции тоже. Депрессия прежде не была депрессией. Она была меланхолией, и ею страдало гораздо меньше людей, чем в наше время – депрессией. Хотя так ли это? Может, мы просто стали более открытыми?

Однако сейчас у нас есть ряд фактов.

Факты о суициде

1. Суицид – главная причина смертности среди мужчин моложе тридцати пяти лет.

2. Статистика по суициду различается в разных странах. Например, если ты живешь в Гренландии, вероятность того, что ты покончишь с собой, в двадцать семь раз выше, чем если бы ты жил в Греции.

3. Себя убивает примерно миллион человек в год. От десяти до двенадцати миллионов ежегодно предпринимают попытки суицида. По всему миру вероятность мужского суицида в три раза выше, чем женского.

Факты о депрессии

1. Каждый пятый человек имеет не менее одного депрессивного эпизода в течение жизни. (Эти цифры определенно выше показателей по психическим заболеваниям.)

2. Почти по всему миру повысился спрос на антидепрессанты. Наибольшее количество потребителей – в Исландии, далее идут Австралия, Канада, Дания, Швеция, Португалия и Великобритания.

3. По сравнению с количеством мужчин, страдающих от серьезной депрессии, женщин вдвое больше.

4. В Великобритании чаще всего встречается комбо из депрессии и тревоги, за ним идет тревожное расстройство, посттравматическое стрессовое расстройство, «чистая» депрессия, фобии, расстройства пищевого поведения, ОКР и паническое расстройство.

5. Женщины чаще обращаются за помощью (и получают ее) в случае проблем с психикой, чем мужчины.

6. Риск развития депрессии вырастает на 40 %, если диагноз «депрессия» был у одного из биологических родителей человека.

Источники: Всемирная организация здравоохранения, газета The Guardian, научный журнал Mind, институт ментального здоровья Black Dog Institute.

Голова в окне

Я сидел в родительской спальне. Один. Мне было где жить – это, ясное дело, невероятное везение. Правда, везучим я себя не чувствовал. Я ощущал какую-то внутреннюю тяжесть, будто меня придавило какой-то сильнейшей ментальной гравитацией. Она раздавила меня. Она была настолько сильнее тоски, что я даже осмыслить ее не мог. Андреа вроде бы ушла вниз. В общем, ее не было рядом. Я встал к окну и прижался лбом к оконному стеклу. То был один из дней, когда депрессия явилась одна, без тревоги. Стоял октябрь. Печальнейший из месяцев. Кажется, я не знал, какое число. Мои родители жили возле ведущего в город шоссе, так что прохожих на тротуаре было немного. Кое-кого я даже знал или помнил с детства, которое, кстати, только шесть лет как официально закончилось. Хотя, может, и не закончилось пока.

Когда находишься в низшей точке отлива, то думаешь – ошибочно, – что никому и никогда не бывало настолько плохо. Я молился, чтобы стать одним из тех прохожих. Любым из них. Восьмидесятилетним, восьмилетним, женщиной, мужчиной, да хоть собакой. Я страстно желал оказаться в их сознании. Я не мог больше выносить это непрекращающееся самобичевание, как не мог бы, например, прижать руку к раскаленной конфорке и терпеть, глядя на стоящие вокруг ведра со льдом. Я был абсолютно истощен этой невозможностью обрести душевное равновесие. Этим вечным попаданием любой мысли в тупик еще на ее старте – как если бы любая идея, не успев толком показаться, сразу отправлялась в мусоросжигатель.

Я плакал.

Я никогда не относился к мужчинам, которые стыдятся слез. Да бога ради, я был фанатом The Cure. Я был эмо еще когда и слова такого не придумали. Странно, что во время депрессии я не так уж много плакал, хотя мне было очень худо. Мне кажется, дело было в сюрреалистичной природе моих переживаний. И в отстраненности. Слезы были неким особым языком, а все языки стали мне недоступны. Я оказался за пределами слез. Слезы проливаются в чистилище. Когда попадаешь в ад, плакать поздно. В пекле слезы испаряются, не успев пролиться.

Но в тот момент они пролились. Причем не нормальные слезы. Не те, которыми наполняются глаза. Эти шли откуда-то из глубины. Прямо из нутра, так, что у меня живот ходил ходуном. Гадкие, сопливые, слезливые конвульсии. Причем я как будто мысленно наблюдал сам за собой, прицелившись сотней видеокамер со всех возможных углов обзора. У меня в мозгу толпились демонические клоуны, маршировали солдаты депрессии и смеялись надо мной. Однако дамбу уже прорвало. Слезы хлынули, и их было не сдержать, даже когда в комнату вошел отец. Он смотрел на меня и ничего не понимал, хотя видел уже похожую картину. У моей мамы была послеродовая депрессия. Он подошел ко мне, увидел мое лицо, и проникся моими рыданиями. Глаза у папы покраснели, заслезились. Я вообще не помню, когда видел его плачущим. Он ничего не сказал, только обнял меня, и я ощутил, как сильно он меня любит, и я попытался впитать как можно больше этой любви. Она была нужна мне вся целиком.