Читать книгу "Герой нашего времени с иллюстрациями автора"

Стихотворения

«Синие горы Кавказа, приветствую вас!..»

 
Синие горы Кавказа, приветствую
вас! вы взлелеяли детство
мое; вы носили меня на своих
одичалых хребтах, облаками
меня одевали, вы к небу меня
приучили, и я с той поры
все мечтаю об вас да о небе.
Престолы природы, с которых
как дым улетают громовые тучи,
кто раз лишь на ваших вершинах
творцу помолился, тот жизнь
презирает, хотя в то мгновенье
гордился он ею!..
 

* * *

 
Часто во время зари я глядел
на снега и далекие льдины
утесов; они так сияли в лучах
восходящего солнца, и, в розовый
блеск одеваясь, они, между тем
как внизу все темно, возвещали
прохожему утро. И розовый
цвет их подобился цвету стыда:
как будто девицы, когда вдруг
увидят мужчину, купаясь, в таком
уж смущенье, что белой одежды
накинуть на грудь не успеют.
 
 
Как я любил твои бури, Кавказ!
те пустынные громкие бури,
которым пещеры как стражи
ночей отвечают!.. На гладком
холме одинокое дерево,
ветром, дождями нагнутое,
иль виноградник, шумящий
в ущелье, и путь неизвестный
над пропастью, где, покрываяся
пеной, бежит безыменная
речка, и выстрел нежданный,
и страх после выстрела: враг ли
коварный, иль просто охотник…
все, все в этом крае прекрасно.
 

* * *

 
Воздух там чист, как молитва
ребенка; И люди, как вольные
птицы живут беззаботно; Война
их стихия; и в смуглых чертах
их душа говорит. В дымной сакле,
землей иль сухим тростником
Покровенной, таятся их жены
и девы, и чистят оружье, и шьют
серебром – в тишине увядая
душою – желающей, южной,
с цепями судьбы незнакомой.
 

Кавказу

 
Кавказ! далекая страна!
Жилище вольности простой!
И ты несчастьями полна
И окровавлена войной!..
Ужель пещеры и скалы
Под дикой пеленою мглы
Услышат также крик страстей,
Звон славы, злата и цепей?..
Нет! прошлых лет не ожидай,
Черкес, в отечество свое:
Свободе прежде милый край
Приметно гибнет для нее.
 

Казачья колыбельная песня

 
Спи, младенец мой прекрасный,
Баюшки-баю.
Тихо смотрит месяц ясный
В колыбель твою.
 
 
Стану сказывать я сказки,
Песенку спою;
Ты ж дремли, закрывши глазки,
Баюшки-баю.
 
 
По камням струится Терек,
Плещет мутный вал;
Злой чечен ползет на берег,
Точит свой кинжал;
 
 
Но отец твой старый воин,
Закален в бою:
Спи, малютка, будь спокоен,
Баюшки-баю.
 
 
Сам узнаешь, будет время,
Бранное житье;
Смело вденешь ногу в стремя
И возьмешь ружье.
 

 
Я седельце боевое
Шелком разошью…
Спи, дитя мое родное,
Баюшки-баю.
 
 
Богатырь ты будешь с виду
И казак душой.
Провожать тебя я выйду —
Ты махнешь рукой…
 
 
Сколько горьких слез украдкой
Я в ту ночь пролью!..
Спи, мой ангел, тихо, сладко,
Баюшки-баю.
 
 
Стану я тоской томиться,
Безутешно ждать;
Стану целый день молиться,
По ночам гадать;
 
 
Стану думать, что скучаешь
Ты в чужом краю…
Спи ж, пока забот не знаешь,
Баюшки-баю.
 
 
Дам тебе я на дорогу
Образок святой:
Ты его, моляся богу,
Ставь перед собой;
 
 
Да, готовясь в бой опасный,
Помни мать свою…
Спи, младенец мой прекрасный,
Баюшки-баю.
 

«Спеша на север из далека…»

 
Спеша на север из далека,
Из теплых и чужих сторон,
Тебе, Казбек, о страж востока,
Принес я, странник, свой поклон.
 
 
Чалмою белою от века
Твой лоб наморщенный увит,
И гордый ропот человека
Твой гордый мир не возмутит.
 
 
Но сердца тихого моленье
Да отнесут твои скалы
В надзвездный край,
                        в твое владенье
К престолу вечному Аллы.
 
 
Молю, да снидет день прохладный
На знойный дол и пыльный путь,
Чтоб мне в пустыне безотрадной
На камне в полдень отдохнуть.
Молю, чтоб буря не застала,
Гремя в наряде боевом,
В ущелье мрачного Дарьяла
Меня с измученным конем,
 
 
Но есть еще одно желанье!
Боюсь сказать! – душа дрожит!
Что если я со дня изгнанья
Совсем на родине забыт!
Найду ль там прежние объятья?
Старинный встречу ли привет?
Узнают ли друзья и братья
Страдальца после многих лет?
 

 
Или среди могил холодных
Я наступлю на прах родной
Тех добрых, пылких, благородных,
Деливших молодость со мной?
О если так! своей метелью,
Казбек, засыпь меня скорей
И прах бездомный по ущелью
Без сожаления развей.
 

Гроза

 
Ревет гроза, дымятся тучи
Над темной бездною морской,
И хлещут пеною кипучей,
Толпяся, волны меж собой.
Вкруг скал огнистой
                       лентой вьется
Печальной молнии змея,
Стихий тревожный
                        рой мятется —
И здесь стою недвижим я.
 
 
Стою – ужель тому ужасно
Стремленье всех надземных сил,
Кто в жизни чувствовал напрасно
И жизнию обманут был?
Вокруг кого, сей яд сердечный,
Вились сужденья клеветы,
Как вкруг скалы остроконечной,
Губитель-пламень, вьешься ты?
 
 
О нет! летай, огонь воздушный,
Свистите, ветры, над главой;
Я здесь, холодный, равнодушный,
И трепет не знаком со мной.
 

Грузинская песня

 
Жила грузинка молодая,
В гареме душном увядая;
Случилось раз:
Из черных глаз
Алмаз любви, печали сын,
Скатился:
Ах! ею старый армянин
Гордился!…
 
 
Вокруг нее кристалл, рубины;
Но как не плакать от кручины
У старика.
Его рука
Ласкает деву всякий день:
И что же? -
Скрываются красы как тень.
О боже!…
 
 
Он опасается измены.
Его высоки, крепки стены; -
Но все любовь
Презрела. Вновь
Румянец на щеках живой
Явился.
И перл, между ресниц, порой
Не бился….
 
 
Но армянин открыл коварность,
Измену и неблагодарность
Как перенесть!
 

 
Досада, месть,
Впервые вас он только сам
Изведал! -
И труп преступницы волнам
Он предал.
 

Утес

 
Ночевала тучка золотая
На груди утеса-великана;
Утром в путь она умчалась рано,
По лазури весело играя;
 
 
Но остался влажный след
                               в морщине
Старого утеса. Одиноко
Он стоит, задумался глубоко
И тихонько плачет он в пустыне.
 

«Люблю я цепи синих гор…»

 
Люблю я цепи синих гор,
Когда, как южный метеор,
Ярка без света, и красна
Всплывает из-за них луна,
Царица лучших дум певца,
И лучший перл того венца,
Которым свод небес порой
Гордится будто царь земной.
На западе вечерний луч
Еще горит на ребрах туч
И уступить все медлит он
Луне угрюмый небосклон;
Но скоро гаснет луч зари…
Высоко месяц. Две иль три
Младые тучки окружат
Его сейчас… вот весь наряд,
Которым белое чело
Ему убрать позволено.
Кто не знавал таких ночей
В ущельях гор, иль средь степей?
Однажды при такой луне
Я мчался на лихом коне,
В пространстве голубых долин,
Как ветер, волен и один;
Туманный месяц и меня,
И гриву, и хребет коня
Сребристым блеском осыпал;
Я чувствовал, как конь дышал,
Как он, ударивши ногой,
Отбрасываем был землей;
И я в чудесном забытьи
Движенья сковывал свои,
И с ним себя желал я слить,
Чтоб этим бег наш ускорить;
И долго так мой конь летел…
И вкруг себя я поглядел:
Все та же степь, все та ж луна:
Свой взор ко мне склонив, она,
Казалось, упрекала в том,
Что человек с своим конем
Хотел владычество степей
В ту ночь оспоривать у ней!
 

Кавказ

 
Хотя я судьбой на заре моих дней,
О южные горы, отторгнут от вас,
Чтоб вечно их помнить,
      там надо быть раз:
Как сладкую песню отчизны моей,
   Люблю я Кавказ.
 
 
В младенческих летах
      я мать потерял.
Но мнилось,
   что в розовый вечера час
Та степь повторяла
           мне памятный глас.
За это люблю я вершины тех скал,
   Люблю я Кавказ.
Я счастлив был с вами,
      ущелия гор;
Пять лет пронеслось:
      все тоскую по вас.
Там видел я пару
      божественных глаз;
И сердце лепечет,
      воспомня тот взор:
   Люблю я Кавказ!..
 

«Я к вам пишу случайно, – право…» (Валерик)

 
Я к вам пишу случайно, – право,
Не знаю как и для чего.
Я потерял уж это право.
И что скажу вам? – ничего!
Что помню вас? – но, боже правый,
Вы это знаете давно;
И вам, конечно, все равно.
 
 
И знать вам также нету нужды,
Где я? что я? в какой глуши?
Душою мы друг другу чужды,
Да вряд ли есть родство души.
Страницы прошлого читая,
Их по порядку разбирая
Теперь остынувшим умом,
Разуверяюсь я во всем.
Смешно же сердцем лицемерить
Перед собою столько лет;
Добро б еще морочить свет!
Да и притом, что пользы верить
Тому, чего уж больше нет?..
Безумно ждать любви заочной?
В наш век все чувства лишь
                                     на срок,
Но я вас помню – да и точно,
Я вас никак забыть не мог!
 
 
Во-первых, потому, что много
И долго, долго вас любил,
Потом страданьем и тревогой
За дни блаженства заплатил,
Потом в раскаянье бесплодном
Влачил я цепь тяжелых лет
И размышлением холодным
Убил последний жизни цвет.
С людьми сближаясь осторожно,
Забыл я шум младых проказ,
Любовь, поэзию, – но вас
Забыть мне было невозможно.
 
 
И к мысли этой я привык,
Мой крест несу я без роптанья:
То иль другое наказанье? —
Не все ль одно. Я жизнь постиг.
Судьбе, как турок иль татарин,
За все я ровно благодарен,
У бога счастья не прошу
 

 
И молча зло переношу.
Быть может, небеса Востока
Меня с ученьем их пророка
Невольно сблизили. Притом
И жизнь всечасно кочевая,
Труды, заботы ночь и днем,
Все, размышлению мешая,
Приводит в первобытный вид
Больную душу: сердце спит,
Простора нет воображенью…
И нет работы голове…
Зато лежишь в густой траве
И дремлешь под широкой тенью
Чинар иль виноградных лоз,
Кругом белеются палатки;
Казачьи тощие лошадки
Стоят рядком, повеся нос;
У медных пушек спит прислуга,
Едва дымятся фитили;
Попарно цепь стоит вдали;
Штыки горят под солнцем юга.
Вот разговор о старине
В палатке ближней слышен мне,
Как при Ермолове ходили
В Чечню, в Аварию, к горам;
Как там дрались, как мы их били,
Как доставалося и нам.
И вижу я неподалеку
 

 
У речки: следуя пророку,
Мирно́́й татарин свой намаз
Творит, не подымая глаз.
А вот кружком сидят другие.
Люблю я цвет их желтых лиц,
Подобный цвету ноговиц,
Их шапки, рукава худые,
Их темный и лукавый взор
И их гортанный разговор.
Чу – дальний выстрел! Прожужжала
Шальная пуля… славный звук…
Вот крик – и снова все вокруг
Затихло… Но жара уж спа́ла,
Ведут коней на водопой,
Зашевелилася пехота;
Вот проскакал один, другой!
Шум, говор: «Где вторая рота?»
– «Что, вьючить?» —
                            «Что же капитан?»
– «Повозки выдвигайте живо!»
«Савельич!» – «Ой ли!»
– «Дай огни́во!»
Подъем ударил барабан,
Гудит музы́́ка полковая;
Между колоннами въезжая,
Звенят орудья. Генерал
Вперед со свитой поскакал…
Рассыпались в широком поле,
Как пчелы, с гиком казаки;
Уж показалися значки
Там на опушке – два и боле.
А вот в чалме один мюрид
В черкеске красной ездит важно,
Конь светло-серый весь кипит,
Он машет, кличет – где отважный?
Кто выдет с ним на смертный бой!..
Сейчас, смотрите: в шапке черной
Казак пустился гребенской,
Винтовку выхватил проворно,
Уж близко… Выстрел…
                             Легкий дым…
«Эй, вы, станичники, за ним…»
– «Что? ранен!..» —
                          «Ничего, безделка…»
И завязалась перестрелка…
 
 
Но в этих сшибках удалых
Забавы много, толку мало.
Прохладным вечером, бывало,
Мы любовалися на них,
Без кровожадного волненья,
Как на трагический балет.
Зато видал я представленья,
Каких у вас на сцене нет…
 
 
Раз – это было под Гихами —
Мы проходили темный лес;
Огнем дыша, пылал над нами
Лазурно-яркий свод небес.
Нам был обещан бой жестокий.
Из гор Ичкерии далекой
Уже в Чечню на братний зов
Толпы стекались удальцов.
Над допотопными лесами
Мелькали маяки кругом,
И дым их то вился столпом,
То расстилался облаками.
И оживилися леса,
Скликались дико голоса
Под их зелеными шатрами.
Едва лишь выбрался обоз
В поляну, дело началось.
Чу! в арьергард орудья просят,
Вот ружья из кустов ‹вы› носят,
Вот тащат за́ ноги людей
И кличут громко лекарей.
А вот и слева, из опушки,
Вдруг с гиком кинулись на пушки,
И градом пуль с вершин дерев
Отряд осыпан. Впереди же
Все тихо – там между кустов
Бежал поток. Подходим ближе.
Пустили несколько гранат.
Еще подвинулись; молчат;
Но вот над бревнами завала
Ружье как будто заблистало,
Потом мелькнуло шапки две,
И вновь все спряталось в траве.
То было грозное молчанье,
Недолго длилося оно,
Но ‹в› этом странном ожиданье
Забилось сердце не одно.
Вдруг залп…
      Глядим: лежат рядами —
Что нужды? – здешние полки,
Народ испытанный… «В штыки,
Дружнее!» – раздалось за нами.
Кровь загорелася в груди!
Все офицеры впереди…
Верхом помчался на завалы
Кто не успел спрыгнó́ть с коня…
«Ура!» – и смолкло. «Вон кинжалы,
В приклады!» – и пошла резня.
И два часа в струях потока
Бой длился. Резались жестоко,
Как звери, молча, с грудью грудь,
Ручей телами запрудили.
Хотел воды я зачерпнуть
(И зной и битва утомили
Меня)… но мутная волна
Была тепла, была красна.
 
 
На берегу, под тенью дуба,
Пройдя завалов первый ряд,
Стоял кружок. Один солдат
Был на коленах. Мрачно, грубо
Казалось выраженье лиц,
Но слезы капали с ресниц,
Покрытых пылью… На шинели,
Спиною к дереву, лежал
Их капитан. Он умирал.
В груди его едва чернели
Две ранки, кровь его чуть-чуть
 

 
Сочилась. Но высоко грудь
И трудно подымалась; взоры
Бродили страшно, он шептал:
«Спасите, братцы. Тащат в горы.
Постойте – ранен генерал…
Не слышат…» Долго он стонал,
Но все слабей, и понемногу
Затих и душу отдал богу.
На ружья опершись, кругом
Стояли усачи седые…
И тихо плакали… Потом
Его остатки боевые
Накрыли бережно плащом
И понесли. Тоской томимый,
Им вслед смотрел ‹я› недвижи́мый.
Меж тем товарищей, друзей
Со вздохом возле называли,
Но не нашел в душе моей
Я сожаленья, ни печали.
Уже затихло все; тела
Стащили в кучу; кровь текла
Струею дымной по каменьям,
Ее тяжелым испареньем
Был полон воздух. Генерал
Сидел в тени на барабане
И донесенья принимал.
 

 
Окрестный лес, как бы в тумане,
Синел в дыму пороховом.
А там вдали грядой нестройной,
Но вечно гордой и спокойной,
Тянулись горы – и Казбек
Сверкал главой остроконечной.
И с грустью тайной и сердечной
Я думал: «Жалкий человек.
Чего он хочет!.. Небо ясно,
Под небом места много всем,
Но беспрестанно и напрасно
Один враждует он – зачем?»
Галуб прервал мое мечтанье.
Ударив по плечу, – он был
Кунак мой, – я его спросил,
Как месту этому названье?
Он отвечал мне: «Валерик,
А перевесть на ваш язык,
Так будет речка смерти: верно,
Дано старинными людьми».
– «А сколько их дралось примерно
Сегодня?» – «Тысяч до семи».
– «А много горцы потеряли?»
– «Как знать? – зачем вы не считали!»
– «Да! будет, —
                      кто-то тут сказал, —
Им в память этот день кровавый!»
Чеченец посмотрел лукаво
И головою покачал.
Но я боюся вам наскучить,
В забавах света вам смешны
Тревоги дикие войны.
Свой ум вы не привыкли мучить
Тяжелой думой о конце.
На вашем молодом лице
Следов заботы и печали
Не отыскать, и вы едва ли
Вблизи когда-нибудь видали,
Как умирают. Дай вам бог
И не видать: иных тревог
Довольно есть. В самозабвенье
Не лучше ль кончить жизни путь?
И беспробудным сном заснуть
С мечтой о близком пробужденье?
 
 
Теперь прощайте: если вас
Мой безыскусственный рассказ
Развеселит, займет хоть малость,
Я буду счастлив. А не так?
Простите мне его как шалость
И тихо молвите: чудак!..
 

Утро на Кавказе

 
Светает – вьется дикой пеленой
Вокруг лесистых гор туман ночной;
Еще у ног Кавказа тишина;
Молчит табун, река журчит одна.
Вот на скале новорожденный луч
Зарделся вдруг,
      прорезавшись меж туч,
И розовый по речке и шатрам
Разлился блеск,
                      и светит там и там:
Так девушки, купаяся в тени,
Когда увидят юношу они,
Краснеют все, к земле склоняют взор:
Но как бежать,
       коль близок милый вор!..
 

Дары Терека

 
Терек воет, дик и злобен,
Меж утесистых громад,
Буре плач его подобен,
Слезы брызгами летят.
Но, по степи разбегаясь,
Он лукавый принял вид
И, приветливо ласкаясь,
Морю Каспию журчит:
 
 
«Расступись, о старец-море,
Дай приют моей волне!
Погулял я на просторе,
Отдохнуть пора бы мне.
Я родился у Казбека,
Вскормлен грудью облаков,
С чуждой властью человека
Вечно спорить был готов.
Я, сынам твоим в забаву,
Разорил родной Дарьял
И валунов им, на славу,
Стадо целое пригнал».
 
 
Но, склонясь на мягкий берег,
Каспий стихнул, будто спит,
И опять, ласкаясь, Терек
Старцу на ухо журчит:
 
 
«Я привез тебе гостинец!
То гостинец не простой:
С поля битвы кабардинец,
Кабардинец удалой.
Он в кольчуге драгоценной,
В налокотниках стальных:
Из Корана стих священный
Писан золотом на них.
Он угрюмо сдвинул брови,
И усов его края
Обагрила знойной крови
Благородная струя;
Взор открытый, безответный,
Полон старою враждой;
По затылку чуб заветный
Вьется черною космой».
 
 
Но, склонясь на мягкий берег,
Каспий дремлет и молчит;
И, волнуясь, буйный Терек
Старцу снова говорит:
«Слушай, дядя: дар бесценный!
Что другие все дары?
Но его от всей вселенной
Я таил до сей поры.
Я примчу к тебе с волнами
Труп казачки молодой,
С темно-бледными плечами,
С светло-русою косой.
Грустен лик ее туманный,
Взор так тихо, сладко спит,
А на грудь из малой раны
Струйка алая бежит.
По красотке-молодице
Не тоскует над рекой
Лишь один во всей станице
Казачина гребенской.
Оседлал он вороного,
И в горах, в ночном бою,
На кинжал чеченца злого
Сложит голову свою».
 
 
Замолчал поток сердитый,
И над ним, как снег бела,
Голова с косой размытой,
Колыхаяся, всплыла.
 
 
И старик во блеске власти
Встал, могучий, как гроза,
И оделись влагой страсти
Темно-синие глаза.
Он взыграл, веселья полный,
И в объятия свои —
Набегающие волны
Принял с ропотом любви.
 

Тамара

 
В глубокой теснине Дарьяла,
Где роется Терек во мгле,
Старинная башня стояла,
Чернея на черной скале.
 
 
В той башне высокой и тесной
Царица Тамара жила:
Прекрасна, как ангел небесный,
Как демон, коварна и зла.
 
 
И там сквозь туман полуночи
Блистал огонек золотой,
Кидался он путнику в очи,
Манил он на отдых ночной.
 
 
И слышался голос Тамары:
Он весь был желанье и страсть,
В нем были всесильные чары,
Была непонятная власть.
 
 
На голос невидимой пери
Шел воин, купец и пастух:
Пред ним отворялися двери,
Встречал его мрачный евну́х.
На мягкой пуховой постели,
В парчу и жемчу́г убрана,
Ждала она гостя. Шипели
Пред нею два кубка вина.
 
 
Сплетались горячие руки,
Уста прилипали к устам,
И странные, дикие звуки
Всю ночь раздавалися там.
 
 
Как будто в ту башню пустую
Сто юношей пылких и жен
Сошлися на свадьбу ночную,
На тризну больших похорон.
Но только что утра сиянье
Кидало свой луч по горам,
Мгновенно и мрак, и молчанье
Опять воцарялися там.
 
 
Лишь Терек в теснине Дарьяла,
Гремя, нарушал тишину;
Волна на волну набегала,
Волна погоняла волну;
 
 
И с плачем безгласное тело
Спешили они унести;
В окне тогда что-то белело,
Звучало оттуда: прости.
 

 
И было так нежно прощанье,
Так сладко тот голос звучал,
Как будто восторги свиданья
И ласки любви обещал.
 

Спор

 
Как-то раз перед толпою
Соплеменных гор
У Казбека с Шат-горою[45]45
  Шат – Эльбрус. (Примечание М.Ю. Лермонтова.)


[Закрыть]
Был великий спор.
 
 
«Берегись! – сказал Казбеку
Седовласый Шат. —
Покорился человеку
Ты недаром, брат!
 
 
Он настроит дымных келий
По уступам гор;
В глубине твоих ущелий
Загремит топор.
 
 
И железная лопата
В каменную грудь,
Добывая медь и злато,
Врежет страшный путь!
 
 
Уж проходят караваны
Через те скалы,
Где носились лишь туманы
Да цари-орлы.
 
 
Люди хитры! Хоть и труден
Первый был скачок,
Берегися! многолюден
И могуч Восток!»
«Не боюся я Востока, —
Отвечал Казбек, —
Род людской там спит глубоко
Уж девятый век.
 
 
Посмотри: в тени чинары
Пену сладких вин
На узорные шальвары
Сонный льет грузин,
 
 
И, склонясь в дыму кальяна
На цветной диван,
У жемчужного фонтана
Дремлет Тегеран.
 
 
Вот у ног Ерусалима,
Богом сожжена,
Безглагольна, недвижима
Мертвая страна;
 
 
Дальше, вечно чуждый тени,
Моет желтый Нил
Раскаленные ступени
Царственных могил;
 

 
Бедуин забыл наезды
Для цветных шатров,
И поет, считая звезды,
Про дела отцов.
 
 
Все, что здесь доступно оку,
Спит, покой ценя…
Нет, не дряхлому Востоку
Покорить меня!»
«Не хвались еще заране! —
Молвил старый Шат:
Вот на Севере в тумане
Что-то видно, брат!»
 
 
Тайно был Казбек огромный
Вестью той смущен,
И, смутясь, на север темный
Взоры кинул он.
И туда в недоуменье
Смотрит, полный дум;
Видит странное движенье,
Слышит звон и шум.
 
 
От Урала до Дуная,
До большой реки,
Колыхаясь и сверкая,
Движутся полки.
 
 
Веют белые султаны
Как степной ковыль,
Мчатся пестрые уланы,
Подымая пыль.
 
 
Боевые батальоны
Тесно в ряд идут;
Впереди несут знамены,
В барабаны бьют.
 
 
Батареи медным строем
Скачут и гремят,
И, дымясь, как перед боем,
Фитили горят.
 
 
И испытанный трудами
Бури боевой
Их ведет, грозя очами,
Генерал седой.
 
 
Идут все полки могучи,
Шумны как поток,
Страшно медленны как тучи,
Прямо на восток.
 
 
И томим зловещей думой,
Полный черных снов,
Стал считать Казбек угрюмый
И не счел врагов…
 
 
Грустным взором он окинул
Племя гор своих,
Шапку[46]46
  Горцы называют шапкою облака, постоянно лежащие на вершине Кавказа. (Примечание М.Ю. Лермонтова)


[Закрыть] на брови надвинул
И навек затих.
 

Свиданье

1

 
Уж за горой дремучею
Погас вечерний луч,
Едва струей гремучею
Сверкает жаркий ключ;
 
 
Сады благоуханием
Наполнились живым,
Тифлис объят молчанием,
В ущелье мгла и дым.
 
 
Летают сны мучители
Над грешными людьми,
И ангелы-хранители
Беседуют с детьми.
 

2

 
Там за твердыней старою
На сумрачной горе
Под свежею чинарою
Лежу я на ковре.
 
 
Лежу один и думаю:
Ужели не во сне
Свиданье в ночь угрюмую
Назначила ты мне?
 
 
И в этот час таинственный,
Но сладкий для любви,
Тебя, мой друг единственный,
Зовут мечты мои.
 

3

 
Внизу огни дозорные
Лишь на мосту горят,
И колокольни черные
Как сторожи стоят;
 
 
И поступью несмелою
Из бань со всех сторон
Выходят цепью белою
Четы грузинских жен;
 
 
Вот улицей пустынною
Бредут, едва скользя…
Но под чадрою длинною
Тебя узнать нельзя!..
 

4

 
Твой домик с крышей гладкою
Мне виден вдалеке;
Крыльцо с ступенью шаткою
Купается в реке;
 
 
Среди прохлады веющей
Над синею Курой
Он сетью зеленеющей
Опутан плющевой;
 
 
За тополью высокою
Я вижу там окно….
Но свечкой одинокою
Не светится оно!
 

5

 
Я жду. В недоумении
Напрасно бродит взор:
Кинжалом в нетерпении
Изрезал я ковер;
 

 
Я жду с тоской бесплодною,
Мне грустно, тяжело…
Вот сыростью холодною
С востока понесло,
 
 
Краснеют за туманами
Седых вершин зубцы,
Выходят с караванами
Из города купцы…
 

6

 
Прочь, прочь, слеза позорная,
Кипи, душа моя!
Твоя измена черная
Понятна мне, змея!
 
 
Я знаю, чем утешенный
По звонкой мостовой
Вчера скакал как бешеный
Татарин молодой.
 
 
Не даром он красуется
Перед твоим окном,
И твой отец любуется
Персидским жеребцом.
 

7

 
Возьму винтовку длинную,
Пойду я из ворот:
Там под скалой пустынною
Есть узкий поворот.
 
 
До полдня за могильною
Часовней подожду
И на дорогу пыльную
Винтовку наведу.
 
 
Напрасно грудь колышется!
Я лег между камней;
Чу! близкий топот слышится…
А! это ты, злодей!