Читать книгу "Бабушка сказала читать тихо. Комплект из 2 книг"

Глава 9

– О Пресвятая Госпоже Владычице Богоро-о-одице! Кланяйся давай! Падай ниц! Выш-ш-ши еси всех Ангел и Архангел и всея твари честне-е-ейши… Ты креститься будешь али как? … помощница обидимых, ненадеющихся надеяние, убогих засту-у-упница… Гос-с-споди! Я ж тебя учила. Вот так персты сожми… печальных утешение, алчущих кормительница, нагих одеяа-а-ание… Да не с того плеча начал, дурень! Перекрещивайся давай! Не зли Богородицу… больных исцеле-е-ение, грешных спасение, христиан всех поможение и заступлени-и… Молись-молись, Купринька! Молись, чтобы Богородица нас с тобой от любопытных баб защитила. А то ходют тут, понимаешь, вынюхивают. Сами-то мы с тобой не справимси-и, только у Богородицы и просить защиты.

И баба Зоя принималась неистово креститься, не по три раза, как полагается, а по десять или двадцать – так быстро летал перст ото лба к груди, от плеча к плечу, что количество этих полетов никак не сочтешь. Когда-то бабушка Зоя регулярно наведывалась в церковь («в церкву» – так она сама ее называла). Когда-то – это ровно до появления у нее Куприньки.

Прилежной прихожанкой ее не назовешь: вечерние службы, утренние, богослужения – все это не соблюдалось Зоей Ильиничной. Да и церковь деревенская к тому не располагала. Крохотный деревянный Божий дом прилепился к кладбищу, год за годом подгнивал, валился на правый бок, никем не ремонтировался. Со стороны казалось, что церковь стесняется соседства своего и пытается сбежать. Батюшка Александр открывал и закрывал ее по своему желанию и разумению, службы проводил в полноги, бормоча не то молитву, не то псалмы читая, не то на жизнь свою горькую сетуя. Кто в своем уме на такие службы ходить будет? Уж точно не Зоя Ильинична. Она предпочитала посещать церковь в одиночестве, покупать три свечи – одну ставить Христу, вторую Николаю Чудотворцу, третью Божьей Матери. Первым двум безмолвно и быстро, чуть ли не на ходу, а вот перед последней иконой задерживалась подолгу, вглядывалась в ее скорбные глаза, ждала, пока та замироточит. А как Купринька появился, походы в церкву прекратились. Слишком уж та далеко от дома находилась, нельзя на столь долгое время мальчика одного дома оставлять. Да и зачем: в доме своя Богоматерь имеется. Обычно бабушка Зоя молилась Богородице по «душевному порыву», как то она сама же именовала. То есть молитвы не знала, Куприньке так говорила:

– Молиться нужно из души. А говорить нужно, как получится, ну, как чувствуется. С Богородицей, как с мамкой надобно: горести свои поведать, как у нее дела, спросить, иногда и попросить кой-чего, но сильно-то не налягать на просьбы, чай, не Дед Мороз, чтоб Богородице говорить: пошли мне того да этого. – Потом же спохватывалась: – Ох, да ты и говорить же толком не могешь. Так ты думай, Купринюшка, думай о хорошем для Богородицы. – А теперь вот она решила, что молитву нужно прочесть как положено, ведь дело-то серьезное: вся их с Купринькой жизнь спокойная на кону.

Нашла «правильную» молитву в календаре отрывном, выписала на листочек (с календарем же не пойдешь Богородице кланяться), выучить не успела, поэтому читала теперь с бумажки, после прочтения пряча ее зачем-то в карман передника. Всякую молитву (а совершались они ежедневно по вечерам) бабушка Зоя ставила Куприньку на колени перед Красным углом, в который вернулась Богородица. Там же теснились иконки Николая Чудотворца, Сергия Радонежского и Святой Троицы. Маленькие такие, ничтожные, по сравнению с Богородицей. Та была старая (не Богоматерь – икона), местами пошедшая трещинами – одна, того и гляди, доберется до младенца Иисуса. Местами затертая, видать, от того, что бабушка Зоя целует ее чуть ли не каждый день, а после протирает остатки поцелуя рукавом платья. Богородица молчаливо взирает на Куприньку и бабушку Зою, распластавшихся по полу, кланяющихся ей в ноги (если бы те видно еще было – на иконе ж она по пояс изображена). Бабушка Зоя перед каждой молитвенной церемонией разжигает церковные свечи, те чадят и пахнут так, что у Куприньки начинает кружиться голова.

Он пытается отползти подальше от Красного угла, а бабушка Зоя на него шикает:

– Богородица все видит. И лень твою видит, и то, что ты ей кланяться отказываешься. Видит-видит! И накажет тебя! Проклянет! Будешь в вечных муках страдать! Давай кланяйся, как положено! – Купринька бьется со всей дури лбом об пол, аж в глазах звездит и плывет все: растекаются и пол, и бабушка Зоя, и Матерь Божья с Божьим Сыном. Баба Зоя больно щипает Куприньку за щиколотку и шипит: – Заставь дурака Богу молиться, он себе лоб расшибет. Кланяйся, как положено. – Еще лучше кланяться Купринька не умеет. Ниже пола не поклонишься. А вредная Богоматерь все недовольна, все ей не так. От свечного дыма у Куприньки глаза слезятся, он их украдкой утирает, но бабушка Зоя все видит. Она как Богоматерь – всевидящая, всезнающая. Вот только думает, что сии слезы Купринькины от любви к молитве.

– Но-но, не плачь, не надыть. Слезы – напускное. Не плачь! Не мужик, что ль? Вот ежели Богоматерь заплачет, замироточит, это ж вот благодать, а твои слезы – пустое. – Баба Зоя упирается больно пальцем между лопаток Куприньки: – Давай-ко еще раз, а то ты опять всю молитву спортил. – Достает из передника уже изрядно измятую бумажку с молитвою: – О Пресвятая Госпоже Владычице Богородице-е-е! Выш-ши еси всех Ангел и Архангел и всея твари честнейши, помощница еси обидимых, ненадеющихся надеяние, убогих заступница, печальных утешение, алчущих кормительница, нагих одеяние, больных исцеление, грешных спасение, христиан всех поможение и заступлени-и-и. Крестись же ты! Крестись, дурень! Да как надобно! Богородица все видит, все твои дурные помыслы.

Купринька же на Бога поглядывает. Бог на иконе еще маленький, едва старше Куприньки. Или все же младше? Не поймешь. У Бога возраста нет с самого его рождения. Интересно, как сейчас выглядит Бог? Все ли еще он молод или количество морщин на его лице больше, чем у бабушки Зои, ведь он ее старше почти на пару тысяч лет? До сих пор ли Бог так же кудряв, как при рождении? И сохранилось ли золото в его волосах или оно так, для иконы лишь (бабушка Зоя говорит – сусальное, что бы это ни значило)? Купринька смотрит Богу в глаза и понимает-чувствует, что как бы ни выглядел взрослый Бог, глаза его по-прежнему добрые, не страшные. Сейчас (это так баба Зоя сказывала) Бог живет на небе, ходит по облакам и все видит. Видит, если Купринька плохо ест, не слушается. Бог и мысли читать умеет: знает, коли Купринька задумал что-то негодное. Бога стоит, конечно, бояться – вдруг он бабушке Зое шепнет что про Куприньку, как, например, тот вылазит из шкафа в ее отсутствие, как в Задверье ходит, хоть и запрещено.

Но Бога не получается бояться. Как можно страшиться того, кто босыми ногами по облакам ступает? Наверняка шаг его мягок, как и все остальное в Боге. Бог не ябеда, он не выдаст Куприньку. Богоматерь тоже доброй выглядит, но она может нашептать бабе Зое про проказы Купринькины чисто как женщина женщине. Ну или хотя бы в благодарность за многочисленные бабкины молитвы. Это хорошо, что большую часть Купринькиных проделок Матерь Божья не видит через красноугловую занавесочку.

Маленький Бог, до которого вот-вот доберется трещина, смотрит на Богоматерь с любовью, нежно касается крохотной ладонью ее щеки. Богоматерь же строго глядит на Куприньку, сверлит взглядом: все-все она про него, негодника, знает. Небогоугодника. Небогоматериугодника. Как можно быть таким веселым сыном, шагающим день и ночь по облакам, у такой строгой матери? Может быть, Богородица только к Куприньке строга? Только он один ей неугоден? Забраться бы от ее взгляда да поглубже в свой шкаф и не вылезать оттуда, покуда не закончится молитва, не погаснут церковные свечи, не закроется занавесками Красный угол.

– Тебя бы, Купринька, в церкву, – говорит баба Зоя. – Вот там бы помолились с тобой хорошенько. Там икона Божьей Матери знаешь какая? Ого-го! От сих и до сих. – И бабушка Зоя взмахивает рукой от пола и куда-то словно выше потолка. Купринька поеживается: куда ж еще больше? Если эта все его грехи видит из своего Угла, то та, церковная, глаза еще больше имеет, еще лучше смотрит – ни один дурной помысел не пропустит. По счастью, бабушка Зоя говорит: – Жаль, что с тобой мы в церкву никогда и не сходим. Очень жаль. Нельзя ж тебе на людях казаться. – А Куприньке это радостно и нисколечко не жаль: на большую Богородицу он даже взглянуть бы побоялся. Бабушка Зоя не отпускает Куприньку до тех пор, пока не погаснут церковные свечи. Они же, как назло, горят долго, медленно, мучительно. И надобно все это время делать вид, что молишься, что помыслы твои чисты, и об пол биться лбом – не слишком усердно, чтобы бабушка Зоя не придиралась и дураком не обзывала, но и не слишком лениво, а не то тебя лбом об пол припечатают хорошенько. Ну, сама баба Зоя. Ну, это чтобы научить, как надобно. Сегодняшняя молитва длилась вечность. Горели самые толстые свечи, самые неторопливые, самые чадящие.

Купринька от усталости прильнул лбом к полу да так и застыл. Бабушка Зоя его не смела трогать: думала, что это он в порыве молитвенном склонился, что думает сейчас о Богородице, просит помочь в беде так сильно, так упорно, что не может подняться. Пусть так. Хоть отстанет хоть немножко. Купринька закрыл глаза и с наслаждением принялся воссоздавать картину Задверья: шумящие травы, яркое солнце, облака боговы, жужжание повсюду. Вот, за что он готов молиться. «Бог, привет. Как ты выглядишь сейчас? Я тебя попросить хочу. Маму твою бабушка Зоя не велит ни о чем просить, а про тебя ничего не говорила. Так вот. Ты послушай, а там уж сам решай, выполнять или нет. Дай мне больше дней за домом. Дай мне больше трав и неба. Больше солнца. Больше бабочек и жуков. Больше этого всего. Мало мне дома. Мало мне бабушки Зои. И шкаф мне тоже уже мал».

Купринька чуть оторвал голову от пола, взглянул на икону. Взгляд Богоматерь перехватила. Небось и молитву Купринькину тоже. На правах матери Богу сказала: «Что это там такое ты слушаешь? Молитву? Дай-ка я сначала, вдруг тебе такое рано слушать». И забрала Купринькину молитву себе. И рассердилась, что он с просьбами такими лезет. И не передала ничего Богу. И пусть! Купринька дождется, пока бабушка Зоя уснет, вылезет из шкафа, проберется к Красному углу, приоткроет занавеску ровно на столько, чтобы только Бог был виден, и нашепчет тому на ухо все свои просьбы повторно. И никто не сможет их перехватить. Ни Божья Матерь. Ни баба Зоя. Спать обе будут. Наверняка.

Глава 10

Богу шептать не стал. Взглянул на Угол и Задверье. Уж больно сильно было желание выскользнуть из домового плена, из шкафной темноты. В первом Задверье темно. Наощупь пробрался ко второму – заперто. Руками по двери шорк-шорк-шорк, нащупал задвижку. Вверх подкинуть, и готово. Вот только бросать резко нельзя – задвижка забренчит-заверещит, выдаст Куприньку.

Осторожно ручонками ее приподнял, медленно опустил: бам-м – глухо стукнулась та о дверь. Замер Купринька, прислушался: не скрипят ли пружины на кровати бабы Зои, не шаркают ли по полу ноги в поисках тапочек, не раздаются ли шаги по комнате, затем по кухне, не надвигается ли гроза. Нет. Тишина. Крепко спит бабушка Зоя, не слышит ничего. Почти смело скрипнув дверью, выглянул Купринька на улицу. А там, вот беда, ни солнца теплого, солнца яркого, ни буйной зелени. Вместо жужжания привычного со всех сторон (кроме спины) раздается загадочное: «Скр-скр. Скр-скр. Скр-скр. Скр-скр». Словно кто-то цокает языком, упрекая Куприньку за ослушание. Иногда кой-где всполохнется и раздастся: «Уху!» А потом вновь тишина, разрезаемая цыканьем. Но хоть небо оставили? Задрал Купринька голову кверху, а та-а-ам… Все небо в дырочку, божий дуршлаг, а сквозь крохотные точки, коих на небе множество – не перечесть, виден свет. Наверно, это Бог зажег по всему своему дому свечи, не знает, что дом его продырявился со всех-то сторон и что льется божий свет не землю. Красота-то какая! А посреди красоты – тонкая желто-белая полоска, будто кот царапнул полукругом. И тоже светится. Не оторвать глаз от божьего дуршлага. Крошечные огонечки притягивают и не отпускают. Хочется смотреть на них безотрывно. Не моргать. Не дышать. Не упустить ни мгновения. И будто все вокруг тянется к божьим огонькам: травы для них шумят, ветер к ним дует, и песнь скрипучая для них раздается, и ухает тоже для них. И погрузилось все в темноту, чтобы не переманить на себя внимание – оно сейчас только огонькам предназначено, только им одним. А те мерцают загадочно, преисполненные благодарности. Хо-ро-ш-шо. И нет больше мыслей. Никаких. Ни хороших, ни дурных. Все к огонькам улетели. Быть может, Бог эти мысли сейчас читает. Вот, если бы темнота дома была такая же, как эта, – со светящимися по всему потолку дырочками, Купринька тогда не так скучал в ней, любил бы ее, ждал ее наступления с радостью. И как знать, быть может, чуть меньше тянулся бы к свету. Купринька шагнул из Задверья в траву, чтобы лучше видеть божий дуршлаг. А тот, оказывается, во все стороны простерся: от верхушек деревьев с одной стороны и края поля – с другой. Весь-весь в огоньках. Лег Купринька на землю, «скр-скр-скр» стало еще ближе, еще громче, травы склонились к лицу. Благодать. Закинул руки за голову Купринька, ногу на ногу. Лежит. Наслаждается. Мысли Богу посылает. Огоньками любуется. Бабушка Зоя подскочила на кровати с шумным выдохом, словно от кошмарного сна, которого она не помнила.

В доме темно. Мерно тикают часы. Отчего-то нервно. Неужто и вправду кошмар приснился? Но отчего же тогда его не припомнить?

Вслушалась бабушка Зоя: Купринька не хоробродит, умаялся, видать, тоже спит. Надобно перевернуться на другой бок, подушку тоже другой стороной переложить – это чтобы сон дурной ушел, не повторился-не продолжился. Легла баба Зоя лицом к комнате (обычно к стене отворачивается – так покойнее или на спине спит – так привычнее). Легла, а глаз сомкнуть не может, будто бы не слушаются. Какая-то подозрительно непривычная темнота вокруг, чужая. Осторожно, стараясь не скрипеть кроватью, поднялась баб Зоя, ноги свесила с кровати. Встать – не встать? Хочется, но отчего-то очень боязно.

Ладно, можно подняться, воды попить, чтоб успокоиться. И сон дурной окончательно прогнать из постели. Сонная бабушка Зоя прошаркала на кухню, зачерпнула ковшом воду из ведра и тут краем глаза заметила, что входная дверь приоткрыта. Головой тряхнула – а вдруг привиделось, но нет, так и есть – открыта. Где-то с минуту не могла Зоя Ильинична пошевелиться, руки и ноги сковало от ужаса. Хотелось броситься к шкафу, проверить Куприньку, но не получалось. А потом мысли всякие дурные в голову лезут: а вдруг вор, а вдруг убийца, а вдруг Анфиска с Марьей пришли разузнать тайну баб-Зоину? Еле справившись с оцепенением, шагнула Зоя Ильинична за дверь.

Господи! Вторая тоже раскрыта, да еще и настежь! Воры, не иначе!

Стоп. Отчего же тогда в доме тишина? Отчего же до сего момента никто бабу Зою по голове чем тяжелым не огрел? Вышла Зоя Ильинична на улицу, вгляделась во тьму и увидела Куприньку, раскинувшегося на траве. Нога на ногу закинута, болтает правой, паразит. Крикнуть бы ему: «А ну, марш домой!» – да нельзя. Тощие старческие пальцы сжали ночную рубашку, защипнув заодно и кожу. Зубы пришлось сцепить крепко, чтобы не раскричаться: нельзя, соседи услышат. Плечи задергались от нервного напряжения – танец разозленной.

Быстро подойти или подкрасться? Резко схватить или за руку взять и чуть потянуть на себя, мол, пойдем, дорогой мой человек? Если медленно все делать, то и заметить может, и убежать. И все пропало тогда. Если быстро, то разорется еще от страха ли, от нежелания ли уходить. И тоже все пропало. Решила баба Зоя действовать не резко, но и не мешкать особо. Подкралась к Куприньке (он и не заметил), наклонилась, закрыла собой небо, в плечо вцепилась мертвой хваткой и прошипела:

– Домой.

Купринька глаза от испуга вытаращил, поднялся (баба Зоя крепко за плечо держит, пальцы под ключицу полезли), к дому побрел. А баб Зоя его легонько так попинывает – это чтобы быстрее шел. Мало ли кто увидит, хотя, конечно, темнота и тут их спасает. И ведь ничуть не удивилась, но про себя отметила, что идет Купринька прямо, ногами, хома сапиис, понимаете ли. Задницу не отклячивает, на нелепые четвереньки не встает. Обманывал, значит, бабу Зою?

Интересно, в чем же еще? Что еще она про него не знает? На крыльце Купринька оглянулся в последний раз, бросил взгляд на небо, но тут же получил подзатыльник. И раздалось уже более громкое, более смелое баб-Зоино:

– Пшел быстро!

Следовало бы дождаться вечера, но очень уж не терпелось приступить к воспитательному процессу, поэтому впервые за несколько лет баба Зоя закрыла оконные ставни посреди бела дня.

– Выходи! – скомандовала она, долбанув кулаком по шкафу. Купринька вывалился на пол, начал вставать было на четвереньки, но баб Зоя гаркнула: – Оставь это! Видала я вчера, как ты ходишь. Если не делаешь добра, то у дверей грех лежать будет[10]10
  Бытие 4: 7.


[Закрыть]. – Купринька выпрямился, дверь шкафа прикрыл, встал рядом, потупив глаза. Чуял он приближение бури, ведь никогда такого не было, чтобы его днем выпускали. Бабушка Зоя принесла из коридора цепь. На цепи – ошейник. Сосед Ванька дал еще год назад. У него пес умер, нового заводить не стал, а баба Зоя тогда подумывала посадить возле дома Барбоса какого-нибудь, чтобы лаял, когда кто приблизится, оповещал. Авось можно было бы и не прятать Куприньку днем в шкаф. Но отчего-то передумала насчет пса, а цепь вот осталась, а цепь вот пригодилась. На ошейнике железные шипы. Сосед говорил, это чтобы собака не рвалась на цепи: разок ринется, шипы в шею вопьются, поймет, что больно, и впредь дальше длины цепи не рыпнется.

– Я вот тебя на цепь посажу, – пригрозила Куприньке баба Зоя.

Купринька взглянул на новый предмет – выглядит не страшно, даже любопытно, звякает вон. Словно прочитав мысли мальчика, баба Зоя, стукнула цепью о пол:

– А ну подь сюды! – Купринька послушно приблизился к ней. Баба Зоя надела на него ошейник, тот повис на тоненькой шее. Купринька ведь не собака какая. Недоуменно взглянул он на бабу Зою. А та продолжала потряхивать цепью, думая, к чему бы ее приладить. Сама приговаривала: – Посажу-посажу на цепь, будешь сидеть так денно и нощно, никуда не денешьси. Будешь знать, как меня не слушаться. Будешь знать, как убегать. Кто бросает камень вверх, получает этой каменюкой по голове[11]11
  Сирах (гл. 27, ст. 28–30) (иск.).


[Закрыть]. – Подсунула наконец баба Зоя цепь под один из обломившихся прутьев на кровати. – Вот. Будешь возле кровати моей сидеть, меня сторожить. А я тебя. И никуда ты больше от меня не уйдешь.

От страху ли, от нежелания ли сидеть на цепи дернулся Купринька словно в попытке убежать. Шипы больно врезались в шею сзади и сбоку, проступила на тоненькой Купринькиной шейке кровь. Заплакал Купринька от боли. Ошейник пытается с себя содрать, да не получается. Баба Зоя не хотела поначалу его на цепь-то сажать. Хотела так – припугнуть немного. Но не ведающий всего Купринька не понял, чем страшна для него цепь, и почувствовала это баба Зоя. Почувствовала и решила показать, чего же тут бояться. Демонстрация эта далеко слишком зашла.

Баба Зоя ухватилась за цепь, закричала:

– А ну, успокойся! – да как дернет за цепь со всей дури. Шипы повторно вонзились в шею Куприньки. Мальчик взвыл от невыносимой боли. Несколько капель Купринькиной крови упали на пол, только тогда пришла в себя баба Зоя, только тогда ушла злость из сердца ее. Руками всплеснула, ошейник наскоро сняла, испачкавшись кровью. Купринька выл. На цепь поглядывал с опаской. Баба Зоя принялась обрабатывать ему раны. Те оказались достаточно глубокими, и кровь никак не хотела останавливаться.

Тут в ставни громко постучались:

– Ильинична, у тебя все в порядке?

Черт! Марья приперлась. Чует, что ли, когда приходить надо? Баба Зоя притихла. И Куприньке рот ладонью зажала. Больно так.

Купринька замычал. Баба Зоя на него шикнула:

– Тихо ты! Заткнись, с не то худо нам обоим будет.

– Зоя Ильи-ична? Дома ты? – не унималась под окнами Марья.

– Вот проклятая, – шептала баба Зоя. – Че и привязалася?

Марья громко, требовательно стучала по ставням.

– Так, – скомандовала шепотом баба Зоя Куприньке, – быстро в шкаф, и чтоб ни звука мне. – Кровь все еще сочилась из Купринькиной шеи. – Вату не отпускай, держи, – приказала баба Зоя, заталкивая мальчика в шкаф. Аптечку толкнула ногой под кровать, туда же и цепь отправила.

Вышла на крыльцо. Дверь не отпирала.

– Чего тебе? – скрипуче спросила у Марьи.

– Да я иду, смотрю – у тебя посередь дня ставни закрыты, – отвечала Марья. – Думаю, а что случилось, дай спроведаю.

Вот же ведьма: ходит тут, вынюхивает, словно чует, что есть что скрывать Зое Ильиничне. Мало ли, зачем человек ставни закрыл! Мало ли, когда закрыл! Вот тебе какое дело, а? Мой дом – что хочу, то и делаю! И нечего лезть тут со своим любопытным носом. Идет она, видите ли. Смотрит она, знаете ли. Что, смотреть больше некуда? Но ответила Марье Зоя Ильинична коротко:

– Прихворала малясь.

– Ох, – пыхтела за дверью Марья. – Беда. Так ведь и подумала, так и подумала. Отвори, у меня тут варенье малиновое как раз с собой, будешь пить с ним чай, быстро на ноги встанешь.

Вот ведь пристала, пиявка! Небось и варенья там нет никакого – вынюхать все ей хочется, этой Марье. Первый день, что ли, знакомы?

– У меня и свое есть, – проскрипела баба Зоя.

– Ну… – хотела добавить еще что-то Марья.

Да баба Зоя ее прервала:

– Я лягу пойду. Тяжко. И ты, Марья, ступай, ступай себе.