Читать книгу "Девушка, прядущая судьбу"

– Инга, расскажи о себе. Что-нибудь, все, что хочешь…

Просьба Алексея не удивила, наоборот, была ожидаемой. И все же ответить на вопрос с такими широкими рамками – «что-нибудь… все, что хочешь» – оказалось не так просто.

– Что именно? Например? – спросила Инга без тени кокетства – почти по-деловому, чтобы сузить рамки слишком неопределенных вопросов. В это «что-нибудь» можно уложить целую биографию, можно ограничиться смешным детсадовским случаем, а можно интимно поведать обо всех или некоторых любовниках…

– Ну… Например, расскажи о своей работе…

– Я сейчас на каникулах… – тихо рассмеялась она, и ее грудной смех вызвал у него волну мурашек по коже. Ветер затеял флирт, с каждым дуновением подбрасывая, как приманку, еле уловимый запах духов Инги. Алексей, шедший рядом с девушкой, непроизвольно сократил расстояние между ними – настолько, что его рука иногда случайно касалась ее руки, и тогда в руку его в местах соприкосновений вонзались миллионы, миллиарды наэлектризованных иголочек – не больно, но сладко и мучительно. Так же сладко-мучительно, как желание быть с этой девушкой, удивляющее своей остротой и разрывающее запретностью.

Он шел с ней рядом, но словно находился далеко, на другой планете, ничего не слыша из того, что она ему рассказывала. Он просто слушал ее голос, наслаждаясь его звучанием. Бросая на девушку короткие взгляды, он украдкой любовался ее точеным профилем – в свете фонарей, на фоне черного, сливающегося с темнотой неба, Инга казалась ему особо красивой. Рассказывая, она иногда поправляла выбившуюся из завязанных в «хвост» волос прядь, и Алексей каждый раз, когда Инга машинально касалась своего лица, боролся с желанием самому убрать с него непослушную прядку.

– …А ты как думаешь? – Инга неожиданно развернулась к Алексею, и он, застигнутый врасплох ее вопросом, в растерянности приостановился, не зная, что ответить и стесняясь переспросить.

Она тоже остановилась, удивленная взглядом Алексея, сосредоточенным на ней. Если бы взгляд этот можно было разбить через призму, он разделился бы на цветные спектры-чувства, более различимые и понятные, но настораживающие и пугающие своей доходчивостью. Взгляд-коктейль, смесь восхищения, нежности и теплоты. Может быть, немного решимости, растворенной в противоречивых колебаниях. Немного счастья и радости, утонувших в недоумении и растерянности. И чуть-чуть ликования от возможности украдкой любоваться, размешанного в осознании запретности и недоступности.

– Почему ты так на меня смотришь? – растерялась она от его взгляда и неожиданно, как девчонка, покраснела.

– Так… – пожал он плечами и смущенно улыбнулся. – Ты очень красивая…

Почему-то боясь встретиться с Алексеем взглядом, Инга опустила глаза. Мысли ее рассыпались и раскатились горохом. На мгновение показалось, что она уже знает, что сейчас скажет Алексей, но эта мысль была настолько робкой, что уже через мгновение затерялась в миллионе других мыслей-горошин, а вернее, в пустоте, оставшейся в голове, когда мысли раздробились даже не на горошины, не на молекулы, а на атомы.

– Прости… – извинилась она, не найдя никакого другого выхода из затянувшейся, вводящей в неловкость паузы. И машинально подняла руку, чтобы убрать с лица волосы. Но Алексей, опередив ее, сам убрал с ее лба непослушную прядку.

– Прости… это ты меня прости… – поддавшись искушению, он с нежностью коснулся ее щеки. Его пальцы робко, еле касаясь, скользнули по ее щеке, но, не встретив отпора, уже чуть смелее и увереннее обрисовали тонкую линию подбородка, вновь вернулись к щеке, на мгновение, словно прислушиваясь к своим ощущениям, замерли на скуле. Инга, полностью отдавшись этим легким прикосновениям, прикрыла глаза и тут же почувствовала, как к другой скуле с той же робостью прикоснулись пальцы его другой руки. Отдав дьяволу и душу, и разум, и волю за эти неторопливые изучающие прикосновения, Инга умирала и вновь возрождалась. Пальцы Алексея, как пальцы слепого, медленно и внимательно скользили по ее лицу, изучая, читая, запоминая его. Они ласкали, гладили, баюкали ее кожу, они трепетали от любви, прикасаясь к ее закрытым глазам и дугам бровей, они желали и целовали ее приоткрытые чувственные губы, они восхищались четкой линией ее подбородка и, изменяя ей, вновь и вновь возвращались к желанным губам. «Как же ты мне нравишься…» – Он не произнес эти слова вслух, но кончики его пальцев кричали об этом. «Ты мне тоже…» – ответила она мысленно, утыкаясь носом в его ладонь и замирая. «Я знаю…» – ответили его пальцы, скользнувшие по ее шее. «Знаю…» – повторили его губы, накрывающие ее губы, приоткрытые навстречу ему.

Она целовала его с робостью и неумелостью девственницы. Для нее этот поцелуй и был первым – первым в ее новой жизни. Она успела забыть вкус мужских губ и сейчас с радостью и удивлением заново открывала для себя волнение, которое могут вызывать поцелуи, наполненные нежностью, утонувшей в еле сдерживаемой страсти. Она целовала его и поцелуем говорила все то, что не смогла бы сказать словами. «Ты мне нравишься, ты мне нужен. Я… влюблена в тебя».

…Оставшуюся часть дороги до ее дома они шли молча, переглядываясь и смущенно улыбаясь друг другу, как школьники, стесняясь даже случайно соприкоснуться голыми локтями. И попрощались торопливо, скомканно, неловко, но понимая, что теперь их старые – «деловые» – отношения сломаны во имя рождения новых.

Подойдя к своему флигельку, Инга заметила белеющий в темноте лист бумаги, воткнутый в щель между дверью и косяком. Она торопливо открыла дверь и, включив свет, развернула сложенный вчетверо лист. «Приезжал, как договаривались. Увы, не застал… Огорчен, скучаю, надеюсь на новую встречу. Целую, Макс. PS: если Королева будет милостива, зайду за ней (тобой) завтра в 22.00».

– Ч-черт… – Инга с запиской в руках села на кровать и нахмурилась. Неудобно как получилось. Она совершенно забыла о том, что вчера сама назначила Максу свидание и согласилась ехать с ним на маяк. Это было всего сутки назад, но за это время столько всего произошло, что она напрочь забыла о своем обещании.

Но это все было еще до… До поцелуя, терпкого и пьянящего, как южное вино, пахнущего соленым морем и вольными ветрами. По ту сторону грани. В другой жизни.

И что же теперь делать с этим Максом, приятным, в общем-то, человеком, с его безупречными ухаживаниями и внешней привлекательностью, но не вызвавшим, однако, сладкого томления сердца? Малодушно сбежать, оставив его и на следующий вечер в недоуменном разочаровании? Или дать отставку, не вдаваясь в подробности? Инга, задумчиво глядя на подпортившую настроение записку, лихорадочно прикидывала возможные способы избежать дальнейших свиданий с Максом.

Из раздумий ее вывел писк мобильника, забытого утром на тумбочке. Инга взяла телефон, чтобы прочитать сообщение, и, увидев количество пропущенных звонков – восемь, – не на шутку встревожилась. Все звонки были от брата. Сообщения, в количестве четырех штук, тоже были от него. «Инга, перезвони срочно!» «Инга, позвони!» «Позвони». «Инга, где ты?! Срочно позвони!»

Дрожащими руками – нервные, кричащие отчаянием сообщения не сулили ничего хорошего – она набрала номер брата. Вадим ответил сразу, будто держал телефон в руках в ожидании ее звонков.

– Инга, где тебя носит?! – не поздоровавшись, набросился он на нее с упреками. Голос его был непривычно высоким, истеричным и незнакомым.

– Что случилось, Вадька? – в свою очередь, проигнорировав и приветствие, и вопрос брата, встревоженно спросила она.

– Ларка в больнице. Все очень плохо, Инга!

Он сделал паузу – то ли собирался с духом, то ли справлялся с одолевающими его эмоциями. Эта пауза была короткая, но Инге она показалась бесконечной. Не беспокоясь о том, что будет услышана во дворе, девушка нервно заорала:

– Говори! Говори, не молчи, черт тебя побери! Что случилось?!

– Роды. Преждевременные. Ребенок неправильно идет. Лариса не может разродиться. Очень плохо – и с ней, и с ребенком. Врачи поставили меня перед выбором, кого спасать! Идиоты! Идиоты! Как они могут у меня спрашивать такое?!

Инга отчетливо представила его себе – взъерошенного, нервно мечущегося в клетке больничного коридора в ожидании вердикта. А вердикт уже вынесли: или жена, или ребенок.

– Инга, помоги! Умоляю, сделай что-нибудь! Ты же ведь можешь, можешь! – кажется, Вадим кричал так, что его голос из телефонной трубки мог быть услышан даже за стенами флигелька.

– Что я могу сделать?! Что?! Я – ничто теперь, ничто!!! – Инга кричала не тише. Ее крик, возможно, уже разбудил хозяйку. Ей было плевать на это.

– На тебя вся надежда, Инга! Только на тебя! Сделай что-нибудь! Ну хоть что-нибудь!!! Я прошу тебя, я умоляю тебя, Инга, пожалуйста… Пожалуйста… – Вадим перешел на шепот – хриплый, прерывистый. Агония отчаяния. – Меня без нее не будет, ты же знаешь. Не будет… Прошу тебя, родная моя, прошу. Ну хоть что-нибудь сделай, хотя бы словом помоги, пожалуйста. Я не умею молиться, не знаю ни одной молитвы, но если мы вместе с тобой… Ты – там, я – здесь. Мы вместе – за нее, за моего сына. Пожалуйста, сестренка…

– Все, хватит! Хватит!!! – заорала она, не в силах больше слушать его горячий, полубезумный от отчаяния шепот, и ладонью вытерла мокрое от слез лицо. – Я… попробую. Я буду делать все, что могу и не могу. Прямо сейчас, хорошо? Только ты там держись, ладно?

– Спасибо, родная, – поблагодарил он и отключил вызов.

Инга заметалась по тесной клетке, в которую превратился ее флигелек. Что она может сделать, что?! Раньше, когда у нее была Сила, она смогла бы помочь, но не сейчас. Она не чувствовала себя способной провести обряд. И нет у нее ничего здесь: ни свечей, ни воды, ни книг, ни ткани. Ничего!

– Спокойно, спокойно… – приложив пальцы к вискам, тихо, но уверенно проговорила она, пытаясь успокоиться. В таком взвинченном состоянии, даже обладая огромной Силой и всем необходимым, ничего не сделать. Схватив чашку со стола, Инга выскочила во двор и набрала воды из умывальника. Не святая, но тоже вода.

Вернувшись в комнату, она поставила чашку на стул и, встав перед ним на колени, принялась тихо читать заговор на успокоение: «Вода ты вода, моешь ты и смываешь… Вода, везде ты бываешь… Уйми ты рабу божью Ингу… От крика и гнева, от грубого слова… От напрасных слез… От тысячи дум тревожных… Не страдала бы она, не кричала бы она… Тревогу остуди, с ее буйной головы смой, слей, сполощи… Спокойствием напои…»

Закончив шептать, Инга обмакнула пальцы в чашку и торопливо умыла заговоренной водой лицо, а остатки выпила. Сделав глубокий вздох, она посидела немного с закрытыми глазами, успокаиваясь и настраиваясь на помощь роженице. И, почувствовав себя уверенней, мысленно прочитала молитву на начало важного дела.

Для проведения ритуалов – сложных или простых – у нее ничего нет. Ей остается рассчитывать только на свое горячее желание помочь Ларисе и на то, что отчаянные молитвы будут услышаны. «Инночка, даже простое слово обладает силой. А слово, посланное из сердца – многократной…» – бабушкина мудрость, как всегда, оказывала ей бесценную поддержку.

Инга шептала сначала робко, неуверенно. Так неуверенно делает первые шаги человек после тяжелой продолжительной болезни. Она словно пробовала каждое слово на вкус, взвешивала, прислушивалась к собственным ощущениям. Ей еще не доводилось применять заговоры на помощь роженице, и сейчас она, лихорадочно вспоминая их, чувствовала себя вдвойне неуверенней из-за страха не вспомнить, забыть нужные слова, перепутать, запнуться. Страх первоклассницы-отличницы, которая вышла читать стихотворение на торжественном школьном вечере перед многочисленной публикой. «Инночка, за тебя не память говорит, а сердце… Не бойся, оно найдет нужные слова…» Инга словно услышала бабушкин голос. «Бабушка, что же делать?!» – мысленно прокричала она, нуждаясь в помощи. «Молиться, милая, молиться…»

«Плакала Магдалена, Мать Мария рыдала, радовался бес, а Иисус воскрес… Господи, помоги рабе Божией Ларисе…»

Она горячим шепотом посылала молитвы небу, всем сердцем, душой желая, чтобы они были услышаны. Она будто впала в некое подобие транса, словно раздвоилась: читала молитвы и заговоры в тесном флигельке в приморском городе и одновременно находилась в Москве, в роддоме, где мучалась обессиленная невестка. Инга смотрела на крашеную стену домика, но видела родильный зал, врачей, столпившихся около стола, измученную, невменяемую роженицу.

«Обвенчаю я тебя, рабу Божию Ларису, с жизнью и здоровьем, с двенадцатью радостями, с двенадцатью надеждами, с двенадцатью часами и двенадцатью днями, с Христовыми учениками, с их силой и подмогой…»

Она шептала все увереннее и увереннее, ощущая, что каждое произносимое ею слово обретает вес, и с радостью и удивлением чувствуя, что в груди – в области сердца – зарождается тепло, которое постепенно растекается по всему телу. Сила.

«Ангел-Спаситель с тобой, Ангел-Хранитель перед тобой… Богородица позади. Господь впереди… Сохрани тело, сохрани живот, сохрани чрева плод…»

Инга уже явственно ощущала покалывающую пульсацию в кончиках пальцев, говорящую о концентрирующейся в них Силе. Боясь потерять хоть каплю, она бережно старалась донести ее всю до обессиленной, умирающей в родах невестки. Протягивая к Ларе руки, Инга по каплям, как живительную воду, постепенно сцеживала Силу, желая напитать ею и роженицу, и плод.

«Поверяю я тебя на руки Господа и его Матери, Пресвятой, Пречистой Богородицы… Исцелит тебя сам Господь… Слово мое не перебить и не истребить…»

Последняя капля, упавшая с ее пальцев, совпала с детским криком, раздавшимся громко, с претензией на жизнь. Мальчик… Инга еще увидела слабую, но счастливую улыбку Ларисы, прежде чем обессиленная и измученная опустилась на пол рядом со стулом. Положив руки на сиденье, она уткнулась в них взмокшим лбом и часто задышала. У нее не было сил даже дойти до кровати, но она чувствовала себя счастливой как никогда в жизни. «Сын… У Вадьки – сын… Мой племянник». Инга улыбнулась и на какое-то время отключилась – не уснула, не потеряла сознание, а словно застыла, забылась.

Привел ее в чувство звонок мобильного: Вадим, обезумевший теперь уже от радости, торопился сообщить, что у него родился сын.

– Я знаю… – еле слышно прошептала Инга, с трудом удерживая в руках телефон.

– Откуда? – удивился брат, но тут же понимающе рассмеялся: – Глупый вопрос, сам знаю! Ты у меня все-все умеешь, все-все можешь! Спасибо тебе, родная, до конца жизни у тебя в долгу буду.

– Такими словами не бросаются, – еще сумела пошутить она и спросила о Ларисе.

– Измучена… Но она – молодец! И ты у меня – молодец! Если бы не ты…

– Это не я, Вадим. Это все молитвы. Вадим, у меня сил нет разговаривать. Завтра, хорошо? Завтра…

– Да-да, конечно! – поспешно свернул разговор брат. И еще раз выразил благодарность за помощь.

Инга запоздало поздравила его с рождением сына и на прощание несерьезно попросила:

– Сильно не напивайся от радости.

– Я не пьющий, ты же знаешь, – рассмеялся он и лукаво добавил: – Но, впрочем, если есть повод…

После разговора с братом Инга дошла до кровати и, не раздеваясь, в чем была, легла. От усталости она заснула почти сразу. Но, погружаясь в сон, внезапно осознала, что все те заговоры, которые она с жаром читала, имели различные предназначения, но отнюдь не предназначались для помощи роженицам. На излечение от болезней, на защиту, на охрану беременным – она читала все, что ей приходило в тот момент на ум. А заговор для помощи роженицам она так и не вспомнила. «Во дела!» – мысленно подивилась Инга и уже во сне услышала голос бабушки, напомнившей ей о том, что «сердце само найдет нужные слова».

XIV

Несмотря на то что Инга была измотана и уснула, едва коснувшись щекой подушки, спалось ей тревожно. Слишком эмоциональные события, случившиеся накануне, вылились в мельтешащие, сменяющие друг друга с частотой слайдов короткие сновидения. Брат просит о помощи. Лариса, улыбаясь, показывает новорожденного. Бабушка протягивает ей книгу заговоров. Алексей, взяв ее за руку, подводит к зеркалу, откуда, улыбаясь, смотрит на нее дядя. Зеркало неожиданно превращается в живой портрет Кристины. «Она и тебя погубит…» Кристина смотрит из позолоченной рамы печальными большими глазами. Инга хочет что-то спросить у Кристины, но ее отвлекает стук в дверь библиотеки. Она оглядывается, а когда поворачивается обратно, видит уже не портрет, а дверь. «Я туда хожу гулять», – Лиза с куклой Барби под мышкой важно указывает на дверь. Инга хочет пойти следом за девочкой, хочет позвать Алексея, но видит вместо него улыбающегося Макса. «Я приду за тобой. Обязательно приду!» На этом Инга и проснулась.

– Господи, ну и приснится же… – Она уткнулась лицом в подушку и закрыла глаза. Вставать не хотелось, она все еще чувствовала себя разбитой. Лежа в постели, Инга позвонила брату спросить о состоянии Ларисы и малыша. Вадим успокоил, сказав, что с его женой и ребенком все хорошо. Инга еще раз поздравила брата с пополнением в семье, потом подумала, что надо бы поставить охранку на Ларису и малыша. Возможно, ей уже под силу справиться с таким обрядом, только нужно будет запастись всеми необходимыми атрибутами.

И все же, как бы ей ни хотелось провести этот день в постели, пришлось встать: скоро должна была прийти Мария. Взяв полотенце и зубную пасту, Инга открыла дверь и с удивлением обнаружила приставленный к двери букет белых роз. «Самой красивой», – гласила вложенная в цветы открытка. Инга недоверчиво взяла букет. Зажмурившись, понюхала бутоны с капельками влаги на плотных лепестках. Когда ей в последний раз дарили цветы мужчины, желающие выразить свои чувства? Очень давно, еще в позапрошлой жизни… Кто-то приходил, пока она спала. Чернов, Макс? Хотелось думать, что букет – от Алексея. Инга рассеянно повертела открытку, безрезультатно пытаясь найти хоть какую-то подпись, и отнесла букет в дом.

Разговор с Марией пошел совершенно не так, как хотелось бы Инге, оставил странный и неприятный осадок.

Подруга пришла, как и обещала вчера, около часу. Видимо, на работе у нее произошло что-то не очень приятное, потому что пребывала Мария в скверном настроении. Апогея ее дурное настроение достигло, когда она заметила букет.

– От Чернова, – не спросила, а утвердила Мария, и насупилась.

Когда Инга осторожно спросила у подруги, чем она, собственно говоря, недовольна, та неожиданно взорвалась:

– Чем, спрашиваешь?! А вот этим, – Маша ткнула пальцем в невинные цветы. – И еще тем, что ты дочку Чернова используешь в личных целях! И тем, что для тебя Алексей – очередной каприз, забава! Вы ведь, московские, ни в чем не привыкли знать отказа! Всё для вас! Всё! Хоть звезды с неба!

– Маша, я тебя не понимаю… – растерявшись, Инга попыталась остановить разошедшуюся подругу, но это было сродни попытке остановить лавину.

– Да все ты понимаешь! Ты далеко не глупа, чтобы не понимать. Хорошую лазейку ты нашла, чтобы подобраться к Чернову! Через его дочку! А о том, что будет потом, ты подумала?! Что будет после того, как ты уедешь? Ведь для вас, курортников, такие романчики – отдых, развлечение, способ снять стресс, на который вы так любите жаловаться! Уезжаете довольные, а мы тут остаемся. Со своими смешными – по-вашему – проблемами, со своими стрессами! Да вам-то что! Вы уехали, как песок с себя стряхнули!

– Мария, ты все неправильно понимаешь!

– Неправильно? Да все правильно! Ты – столичная хищница, приехала развлекаться. Алексей Чернов – замечательный трофей! Галочка в твоей яркой биографии. А его дочка – это так, ступенька, трамплинчик, чтобы получить желаемое.

– Хватит! Я не собираюсь слушать это! – Инга хлопнула ладонью по столу и резко встала. – Ты просто… бред какой-то несешь.

– Это не бред! Ты же ведь хотела поговорить о Чернове? Вот мы о нем и говорим!

– Мы не говорим! Ты на меня нападаешь! А я почему-то тебя все еще слушаю!

– И замечательно, что слушаешь! – Мария тоже вскочила и уперла руки в бока. Сейчас, в раздражении, она не казалась привлекательной, а напоминала бабу с рынка, ругающуюся с соседкой по прилавку из-за пучка петрушки. – Просто замечательно! Вот что, милая, раз уж ты слушаешь, оставь Чернова и его дочку в покое!

– Это угроза? – усмехнулась Инга.

Мария отчеканила:

– Нет, это пока предупреждение. Помимо тебя, дорогая, найдутся и другие желающие завладеть расположением Чернова.

– Например, ты? – понимающе хмыкнула Инга.

– Меня на этот раз оставим в покое. В общем, считай, что я тебя предупредила, – припечатала Мария и гордо развернулась, чтобы уйти, но на пороге оглянулась: – И вообще… Не лезь, куда тебя не просят. Если не хочешь, чтобы тебе прищемили нос. Лучше уезжай. Возвращайся в свою Москву.

На этом сюрпризы дня не закончились. Почти сразу после ухода Марии к Инге пожаловали Таисия с Анной. Увидев их, Инга первым делом подумала, что они тоже явились «обрабатывать» ее, и внутренне приготовилась к сражению. Однако подруги зашли, чтобы позвать ее на пляж.

– Ты совсем пропала, мы тебя уже и не видим, – с застенчивой улыбкой попеняла ей Анна, а Тая пояснила:

– И у меня, и у Ани сегодня свободный день, мы вместе сходили на рынок и подумали, что неплохо было бы взять моих ребятишек и отправиться на пляж. Решили и тебя позвать. Пока мои сыновья будут плескаться в море и собирать камешки, мы поболтаем. Идешь?

В другое время предложение выглядело бы заманчивым, но сейчас Инге больше хотелось уединения, чем общения. Она бы с удовольствием повалялась на пляже, но только не в компании приятельниц.

– М-м-м, не знаю… Я к Лизе собиралась идти.

– Как твои успехи с Лизаветой? – живо поинтересовалась Анечка.

Инга не стала вдаваться в подробности, отделалась уклончивым «нормально».

– А как там Алексей? – спросила Таисия.

Инга ощутила внутри неприятный укол: после сцены, которую устроила Машка, любой вопрос о Чернове казался с подвохом. И тут же одернула себя: Анна и Таисия вроде как не должны быть в курсе ее «не совсем деловых» отношений с Алексеем. Разве что додумали про них с подачи Марии. Или вчера подглядели, как она с ним целовалась. При воспоминании о поцелуе в груди поднялась жаркая волна, и щеки уже готовы были предательским образом зарумяниться.

– Чернов?.. – Инга безразлично – слишком безразлично – пожала плечами. – Нормально, наверно… Я ведь практически его не вижу.

Анна неожиданно метнула на нее насмешливый и недоверчивый взгляд, словно сильно усомнилась в том, что Инга не видится с Черновым. И Инга уже почти всерьез забеспокоилась: такое ощущение, что скоро полгорода окажется в курсе ее отношений с Алексеем. Впрочем, Чернов – слишком известная и яркая фигура в этих краях, а городок – маленький, так что вряд ли полгорода. Эта новость в мгновение ока станет известна всем.

– В общем, бери Лизавету и топай к нам, – уверенно завершила разговор Таисия. – Мы будем на песчаном пляже, это который чуть дальше лодочной станции.

– Ладно, – неуверенно согласилась Инга. – Но не обещаю. Лиза приболела, так что, возможно, она и этот день проведет дома, не на пляже.

– Ну, как знаешь, – развела руками Таисия.

А Анна, уходя, оглянулась и бросила через плечо:

– Увидишь Чернова, передавай ему привет!

После ухода приятельниц Инга первым делом отправилась в местный универмаг, чтобы купить атрибуты для ритуалов: еще слишком остры были воспоминания о вчерашней растерянности и бессилии перед отчаянной просьбой брата о помощи. Оставаться «безоружной» и дальше Инга не желала.

К ее радости, в этот маленький городок цивилизация в виде новомодных бутиков и салонов еще не докатилась и не истребила старые добрые «совковые» универмаги с вызывающим ностальгию отделом «Галантерея». В Москве можно купить практически все, да только таких мелочей, как булавки, пуговицы и шпильки днем с огнем не сыщешь. И словосочетание «галантерейный магазин» уже, наверное, скоро совершенно исчезнет из столичного лексикона, проиграв «бутикам», «маркетам» и «шопам».

Инга купила лишь малую часть того, что ей могло бы понадобиться: нитки, набор иголок, булавки и несколько белых свечей. В посудном отделе она приобрела пару мисок. Возвращаясь домой, Инга сделала крюк и в церковной лавке возле входа на кладбище прикупила пакетик ладана, церковные свечи и икону Пресвятой Богородицы.

Дома Инга прочитала молитвы и заговор на оберег младенца и роженицы. Если бы она находилась в Москве, то смогла бы провести обряд и сделать хорошую защиту и Ларе, и ее сыну, но здесь – на расстоянии – она могла рассчитывать лишь на силу слова.

Даже монотонное расслабляющее нашептывание прибоя не могло успокоить мысли Инги. Словно в броуновском движении, они сталкивались, разлетались, снова сталкивались и никак не хотели выстраиваться в одну упорядоченную линию. С одной стороны, Инга была рада тому, что Лиза, пристроившаяся с ней рядом на огромном пляжном полотенце, занята книжкой и не докучает желанием пообщаться, но с другой – сосредоточенное Лизкино молчание потворствовало мысленной суматохе.

Инга перевернулась со спины на живот и уткнулась подбородком в сложенные перед собой руки. Лиза никак не отреагировала на ее движение, только с увлечением перевернула страницу в книге. Инга, бросив короткий взгляд на девочку, пожалела о том, что не взяла с собой какой-нибудь легкий детективчик. Может, увлекшись чтением, она бы на время избавилась от хаоса в голове.

Каждая мысль была подобна отдельной единице бескультурной толпы: расталкивая остальные мысли в стремлении пролезть вперед и выделиться, она назойливо требовала к себе внимания, но тут же оказывалась смещенной другой такой же настырной мыслью-единицей. «Куда Лизка периодически пропадает?.. Спросить или нет?..» «Кристину-то за что? И кто, кто?..» «Алексей признался, что ему часто мерещится присутствие жены». «Зеркальце Кристины. Откуда оно взялось? И приснившийся кошмар с Кристиной…» «Мой дядя в зеркале… Померещилось?» «Бабушка о чем-то ведь хотела меня предупредить!» «Вадику позвонить вечером, спросить про Лару и малыша». «Алексей… Черт возьми, да я ведь в него… Нет, нет…»

Думая об Алексее, она непроизвольно улыбнулась. Мысли о вчерашнем вечере, о поцелуе вызывали сладкое томление под ложечкой. Сердце на мгновение замирало, чтобы потом, спохватившись, застучать сильнее, ритмичнее, с напором прогоняя по сосудам горячую кровь.

«Машка-то что за номер выкинула? Неужели имеет виды на Чернова, а я, того не зная, перешла ей дорогу? Я и подумать об этом не могла. Но она права, я не задумываюсь о том, что будет после того, как я вернусь в Москву…»

Инга бросила виноватый взгляд на Лизу и обнаружила, что та не читает, а, заложив пальчиком страницы в книге, внимательно наблюдает за ней.

– Что, Лиза? – Инга невинно подняла брови, стараясь скрыть свое смущение тем, что весь спектр ее чувств наверняка красноречиво отразился на ее лице. Лиза-то, может, и не поняла ничего (и в силу возраста, и в силу того, что не умеет читать мысли), но девушка под ее цепким взглядом все равно ощутила себя обнаженной.

Девочка покачала головой и, усмехнувшись совсем по-взрослому, с невинным видом опять погрузилась в чтение. «А ты не так уж и проста. И взросла не по годам», – Инга мысленно восхитилась проницательностью девочки. И, украдкой улыбнувшись, уткнулась лицом в сложенные руки. Еще она подумала о том, что могла бы попытаться избавить Лизу от немоты с помощью обрядов. От чего отказываются врачи, можно вылечить с помощью заговоров. Только вот без разрешения Алексея она действовать не может. Но как ему сказать об этом?.. Ладно, она подумает над этим немного позже.

Ближе к вечеру она отвела Елизавету домой, поддавшись на уговоры Нины Павловны, выпила вместе с девочкой чаю и затем, не дождавшись возвращения Алексея, ушла. Сбежала – от себя и своих всколыхнувшихся чувств к угловатому и порой грубому «медведю», который очень не любит, когда ему указывают, что следует делать. И чей поцелуй – соленый, пахнущий морем и вольными ветрами – нарушил затянувшийся штиль ее чувств. Чувств к мужчине. Желанному мужчине.

Почему не утонченный красавец Макс? Почему именно этот неуклюжий, грубый, огромный человек, внешностью напоминающий анекдотичного «братка»? Может, потому, что в Максе все было предсказуемо, а его красота казалась ей слишком порочной, глянцевой, искусственной.

Инга до глубокой ночи одна бродила по набережной. Ей не было страшно гулять без сопровождения. Вчерашний поцелуй и мысли об Алексее хранили ее лучше всякого оберега и талисмана. Может, зря она сбежала, не дождавшись его? До вчерашнего вечера ей просто не приходило в голову, что Алексей может подумать, что она… специально дожидается его. Сегодня же мысль эта прочно засела в ее голове. Страхи школьницы, впервые влюбленной. Инга улыбнулась своим мыслям и зашла в попавшееся на пути кафе. Ей не хотелось сейчас возвращаться домой. Возле дома ее, наверное, ждет настойчивый в своих ухаживаниях Макс, с которым не хочется ни видеться, ни объясняться.

Она неторопливо поужинала, неторопливо выкурила несколько сигарет, слушая певицу, выступающую на маленькой площадке. Здесь, на юге, в каждом уважающем себя кафе обязательно есть концертная площадка, на которой каждый вечер выступает местная музыкальная группа. Вокальные данные исполнителей в расчет не берутся, главное, чтобы репертуар был – «свежачок-с», не слишком запылившийся на полках отечественной эстрады.

Певичка исполняла песенки из своего репертуара (в основном хиты «звезднофабричного» производства) вполне сносно и даже вполне могла бы претендовать на одно из мест в очередной «Звездной фабрике».

Инге повезло: во время ужина к ней никто не пристал с назойливым желанием завязать знакомство, как это обычно водится на курортах. Она спокойно поужинала, размышляя под незатейливую музыку о том, так ли уж ей надо браться за разгадывание тайны, связанной со смертью Кристины. Никто ведь ее об этом не просит. Для Алексея и Лизы, и тем более для всех остальных, Кристина умерла от скоротечной болезни. Врачи так постановили, близкие с этим смирились. «Не вороши это, не вороши!» – разум настоятельно требовал оставить смерть Кристины в покое. Инга, припомнив бабушкину просьбу из сна не соваться куда не просят, решила уступить разуму.

Ушла она из кафе около полуночи.

Приблизившись к двери своего флигелька, Инга неожиданно почувствовала предостерегающий укол «шестого чувства». Она резко опустила руку с уже поднесенным, было, к замку ключом и отступила назад. Хмурясь и задумчиво покусывая губы, украдкой огляделась, словно ожидала, что в темноте может прятаться недоброжелатель. Затем присела.