Читать книгу "Рождественское чудо"

Покончив с волосами, Пелагея натянула высокие сапоги со шпорами, ухватила кнут у порога и бросилась в конюшню.

– Барыня, – пискнуло позади, – Пелагея Митревна! Куда же вы, бегом-то? А как же…

Варька. Только ее не хватало под ногами. Пелагея, не останавливаясь, рыкнула: «Поди вон», – да кнутом щелкнула, надеясь, что достаточно грозно получилось.

Ворвалась в конюшню. Коршун оседлан. Отлично.

Взлететь в седло, пришпорить коня изо всех сил, пустить в галоп. А он и рад только, застоялся, красавец вороной! Евсей с избытком ее бережет. Если верхом – то степенным шагом, не доведи Господь хотя бы на рысь сорваться; если писать пейзажи – то в пределах поместья их, не дай Бог в лес уйти, где природа живее и ярче.

Нет уж. Не сегодня!

Ветер в лицо, земля летит из-под копыт, удивленные крестьяне глядят вслед ошалевшей барыне, озеро промелькнуло синевой, а за ним уже и лес. Ветви деревьев хлещут по щекам, влажные после ночи, в ушах свистит, ручей – перепрыгнуть, овражек – тоже, грибы на пути – туда им и дорога, под копыта!

Сколько она так носилась, Пелагея не знала. В какую-то минуту на полном скаку задрала голову, поглядела вверх: где солнце? Высоко уже. Подумала, было, что пора бы и коня развернуть, да в этот миг ударила в голову широкая ветка, поперек тропинки торчащая.

И померкло солнце.

В себя пришла, когда уже вечерело.

Голова болела, на правую ногу не наступить. Кое-как похромала по тропинке, плохо понимая, куда идти. Коршун, тот бы сам вывез к дому, да ускакал он, похоже. Смутно припоминала Пелагея, как тыкался верный конь в нее, беспамятную, мокрым носом, фыркал растерянно, но, не дождавшись ответа, ушел.

Спустя где-то час все же приковыляла она к озеру. Правда, с другой его стороны – не там, где на коне промчалась, а там, где Евсей иногда любил с пригорка в воду прыгать. Ее уже искали. Кучер, как увидел, что вороной один прискакал, поднял крестьян, отправил лес прочесывать. Но нашла ее Варька. Точно у озера и встретила. Так, держась за крепостную девчушку, до дому и добрела.

В доме та же Варька уложила ее в постель, послала за лекарем. Спасаясь от боли, скользила Пелагея взглядом по стене, ее же картинами увешанной. Пыталась мысленно унестись туда, где не больно. Туда, где нет этой второй, жгучей правды. И взгляд ее остановился не на детях, как раньше бывало, а на портрете Евсея, что пять лет назад написан. Перед самой свадьбой. В подарок супругу.

И словно впервые его увидела. Какой же молодой здесь Евсей. В офицерском коротком мундире, белых штанах, с пшеничными усами и донельзя серьезным взглядом голубых глаз. Какой молодой…

Конец марта, 1806 год. Евсей

Отставной майор Евсей Александрович Стрельницкий открыл глаза и снова зажмурился. Весеннее солнце светило в лицо, за окном стучала капель. Он потянулся на мягкой перине, заворочался на пуховых подушках.

Три месяца, как домой вернулся, а все еще не привык, что можно спать, сколько угодно, и спать в теплой постели под родной крышей, а не в промозглой палатке военного лагеря. Что вокруг – веселый смех и вечные чаепития, а не стрельба, крики, умирающих стоны да ветра вой.

Он сел на кровати, разминая суставы. Рука все еще болела, хотя и зажила уже. И головокружения прошли. Матушка рада. Бал готовит. Весенний. Через месяц, как совсем потеплеет, сады расцветут – вот тогда-то и соберет гостей. И там-то и объявят о них с княжной Дарьей Альбинской.

Дарья…

Когда под Новый, тысяча восемьсот шестой год он вернулся домой, еще с не исцеленной до конца раной, она примчалась в их поместье, не мешкая. Однако как бинт в крови увидела, едва сознание не потеряла и отправилась соли нюхать. Чего, правда, он и не заметил. Если бы матушка не заволновалась: «Юная она, натура впечатлительная, ты не серчай», – он бы и внимания не обратил. У него перед взором все еще мелькала бойня под Аустерлицем, витали в воздухе приказы «Вперед!», а затем отчаянное: «Отступаем». Стояло перед глазами окровавленное лицо Алешки, друга его и соратника, навсегда оставшегося под Аустерлицем. И снова, и снова обжигало болью плечо, расплывалось красное пятно на мундире, летела в лицо земля, хрустели ломающиеся кости, и где-то на краю сознания звучало: «Держись».

Он продержался. Затем подал в отставку и вернулся домой. И повоевать толком не успел – едва с австрийцами соединились, как сразу и поражение, и мирный договор, – а война опротиветь успела. Что красивого в смерти? Что доблестного в убийствах?

Но и дома легче не стало.

Ждал возвращения – не было сил, как ждал. Матушку хотел увидеть, сестер, отца. И княжну Дарью, конечно. Но – вернулся, а здесь все по-другому. Ничто не радует. Друзья об охоте говорят, хвалятся, как фазана подстрелили, а перед ним словно живой встает французик – молоденький, с большими губами и глазами навыкате, – застреленный едва не в упор. Мать снова соседей в гости позвала – жеманных, разряженных Сотникова с женой и сестрицей – на чай с пирожными, а в памяти у него солдатские обеды у костра, с кашею да водкой, от которой не хмелеешь. Княжна Дарья новым нарядом хвастается, а у него перед глазами сестрица милосердия изможденная, в платье, кровью перепачканном, третьи сутки без сна.

В дверь постучали, и тут же возникла на пороге матушка, защебетала радостно.

– Проснулся, соня? Вставай же скорее! К тебе гостья. Княжна Дарьюшка, птичка наша. В зимнем саду ожидает. Я велела вам туда кофей подать с печеньицем. Ты уж будь с нею полюбезнее, а то хмурый ходишь какой-то. Невесту пугаешь.

Евсей, потянувшийся было за полосатым халатом, вздохнул и взялся за белые панталоны с рубахой и сине-коричневый жилет. Оделся, вышел из спальни, спустился по мраморной лестнице с перилами, миновал светлую гостиную и по широкому коридору перешел в другое крыло поместья, где и зеленела матушкина гордость – сад ее зимний. В огромном зале торчали из кадок всяческие растения – экзотические и обычные, в коих Евсей не понимал ничего, вопили дурными голосами канарейки, булькали фонтанчики. Посередине стояли широкие качели, на коих и восседала ее светлость княжна Дарья. Увидев его, на пол соскочила, подошла к столику, где уже стоял кофей с печеньем. Улыбнулась. Присела в легком реверансе. Сверкнули серые глаза.

– С добрым утром, мой суженый!

Евсей улыбнулся в ответ. Мимоходом залюбовался гостьей. Черные как смоль волосы уложены в аккуратную прическу, красное бархатное платье с глубоким вырезом и рукавами-фонариками княжне очень к лицу, как и сережки, и колье с рубинами. Золотистая шаль игриво наброшена на руку. Идеальная невеста ведь! Что же так в груди-то давит?

Он налил кофей из кофейника.

Дарья почуяла что-то, надула губки. Уселась за столик к нему вполоборота, картинно расправив юбку. Принялась задумчиво разглядывать лимонного цвета канарейку, порхавшую по ветке мандарина, кажется.

– Ты стал другой совсем. Когда вернулся. Я все думала: ну вот раны заживут, ну вот время пройдет. И станешь ты прежним. Но не становишься. То-то я тебя отпускать не хотела.

Не хотела она, как же. Евсей взял печенье, откусил. Всем подружкам радостно поведала, какой у нее жених – герой. На службу записался, хотя давно уже дворяне служить не обязаны. Ах и ох, от зависти позеленели подружки. Только в последний день, когда прощались уже, вдруг прорвало княжну гордую.

– Это ж я тебя сколько не увижу? Это ж зачем ты такое удумал? Уже б могли и свадьбу сыграть, а так – еще ждать годы? А вдруг не вернешься? А вдруг не увижу больше? А вдруг сама замуж за это время выйду?! – крикнула напоследок да ножкой топнула.

И убежала.

Матушка поглядела ей вслед да сказала застывшему в недоумении Евсею:

– Молодая она, глупая. Завтра остынет и пожалеет о словах своих. А ты ей пиши, не забывай. И не дуйся. Эх, дети вы еще…

Евсей насупился. Мундир поправил. Он-то в свои восемнадцать – взрослый мужчина. Разве ребенок принял бы такое решение: дворянскую честь сберечь да на службу Отечеству поступить? А Дарья, да – как пить дать, дитя неразумное. Впрочем, ей-то еще и пятнадцати не исполнилось. Чего от нее ждать?

– Она-то пожалеет, только меня завтра уже здесь не будет, – пробурчал он.

– А я ей твои слова любви передам, – заулыбалась матушка. – И никуда она от тебя не денется. С детства же друг другу обещаны.

Евсей снова кивнул. Хотя, признаться, и грыз его червячок сомнения: а как и правда не дождется?

Лучше бы не дождалась.

Взглянул он в глаза Дарьины, серые, словно льдинки две, и увидел, что вот-вот заплачет она. И стало вдруг стыдно отставному офицеру Евсею Стрельницкому.

Не виновата ведь княжна, что в душе его навсегда война поселилась. Не виновата, что видит он все по-другому теперь. Не менялась невеста его, княжна Дарья, не менялся их дом отчий, матушка не менялась с подружками ее.

Он изменился.

– Прости меня, – тихо сказал он Дарье. – Знаю, слишком мало внимания уделял тебе, но я исправлюсь.

– Именно так. Не уделял! – Дарья вдруг вскочила. – Даже не сказал ничего о моем новом платье, – она закружилась, взмахнув шалью. – Это непростительно! А я для тебя его шила. И брат мой сколько зовет тебя на охоту – не дозовется.

Евсей подавил вздох и растянул губы в улыбке.

– Платье восхитительно. Как и вы, сударыня, – сказал он. – И на охоту поедем. Хоть завтра.

Начало апреля, 1806 год. Пелагея

В их доме, как обычно, толклась куча народу, и Пелагея была рада отлучиться.

Приходили к батюшке покупатели картин – выбирали пейзажи и натюрморты на подарки или для себя; приходили господа, желающие портрет – свой или чада своего. Батюшка соглашался работать не со всеми. Бывало, придет барыня и изрекает надменно: «Вы меня изобразите, только как вроде я стройнее фунтов на двадцать, да ростом повыше, да морщин поменьше. А я вам еще и приплачу за это».

Отказывал таким батюшка.

– Искусство не терпит лжи, – говорил.

Хоть и терял при этом в деньгах, но от убеждений своих не отступал ни на шаг. Да и без того зарабатывал он неплохо. Вот и сейчас поступил заказ хороший. Их благородия господа Стрельницкие, что под Петербургом угодья богатые держат, вроде как бал весенний затеяли. И заказали картин у батюшки сразу три! С цветами, с голубями и один портрет. Благородная девица, с которой писали, во внешности ничего поправлять не просила. Потому как и без того красавица на загляденье – волосы черные, кожа белая, взгляд стальной, талия тонкая, осанка гордая. Портрет жениху в подарок заказан. Говорят, с войны жених вернулся.

Батюшка даже раньше срока управился.

И вот сейчас поскакала Пелагея на отцовском коне в поместье Стрельницких – заказанные картины повезла. Принял ее светлоусый барин с барыней – худощавой и бледной. Работой они остались довольны и заплатили сполна. Хотя и на костюм ее – мужской редингот с короткими штанами и высокими сапогами – посмотрели неодобрительно.

А на обратном пути решила прогуляться неспешно Пелагея. Больно уж места вокруг были красивые. А у нее – и дорожный мольберт с красками всегда с собою в котомке. В отличие от батюшки, который писал картины, как бы это сказать… ну, те, которые обычно людям нравятся, с пышными лесами и садами, с яркими цветами и голубым небом… В общем, в отличие от родителя, любила Пелагея изображать иные мгновения. Вот, к примеру, рощица, деревья еще почти совсем голые, под ними, на тропинке – лужа недосохшая, дождик ночью был, а в луже – рыжий беличий хвост. Разве не прекрасно?

Пелагея огляделась.

Она уже отъехала от особняка Стрельницких на доброе расстояние, его и не видно. И вообще – ничего и никого вокруг не видно.

Пелагея спешилась, привязала коня, развязала котомку, достала мольберт с красками, уселась на землю мокрую, и время пропало для нее, как и всегда, когда за кисть бралась. Очнулась часа через два, да и то – лишь потому, что шум услышала да крики. Она быстро собрала кисти, вытерла, принялась упаковывать все в котомку, прислушалась. Взглянула на незаконченный холст. Ничего, остальное можно и дома дописать. По памяти. А сейчас лучше убраться…

На тропу из-за деревьев троица всадников вылетела с ружьями за спинами, рядом бежали гончие. Деловито обнюхали псы застывшую Пелагею да к хозяевам вернулись. На седлах у тех висели заячьи туши.

– Смотрите, что я нашел! – загоготал молодчик, чернявый и самодовольный, подвесивший себе больше всего туш. – Никак – еще одна добыча!

– Оставьте девушку в покое, князь Альбинский, – огрызнулся на него другой, с пшеничными усами и каким-то слишком уж скучающим для охотника видом.

– А я и не знал, Евсей, что у вас здесь такие красотки водятся, – не унимался чернявый.

– Я привезла картины для их благородий! – отрезала Пелагея, сверля чернявого князя гневным взглядом. – И теперь возвращаюсь домой.

Она вдруг представила, как выглядит в глазах этих лощеных дворянских сынков. Растрепанные волосы, руки перепачканы в краске, лицо, наверное, тоже. А главное – штаны! Вместо приличествующей девушке юбки или платья. А что, в штанах удобней – и верхом ездить, и рисовать в лесу.

– Да, родители заказывали какие-то пейзажи к балу, – нахмурил лоб тот, кого назвали Евсеем. – У лучшего художника в городе, между прочим, – добавил он в ответ на насмешливый «фырк» чернявого. – Так что, оставьте, князь, свои шуточки.

– И правда, Игнат, ваше благородие, поехали, – вступил в разговор третий и покосился на заячьи туши. Похоже, уже видел их на столе обеденном.

Но чернявый уже спешился.

– И что тут у нас за картина? – потянулся он к холсту.

– Это другая. Еще не закончена, – Пелагея отстранилась. – Нельзя смотреть!

Евсей тоже спешился. Подошел к Пелагее, отстранил дружка.

– Прошу прощения за моего друга, милая барышня. Он немного пьян от охоты. Вид крови туманит ему голову, вот и позволяет себе лишнее, – он сверкнул глазами на грубияна-князя, и Игнат даже сник. – А вы, насколько я понимаю, – подмастерье художника Дмитрия Степановича Калинова.

– Я его дочь!

– Тем более. Не стоит бродить здесь одной.

– А разве в ваших угодьях опасно? – неожиданно для себя улыбнулась Пелагея, изогнув бровь.

– Насколько мне ведомо, дом ваш – весьма не близко отсюда, в центре Петербурга. Далековато для праздных прогулок. Да и свернули вы уже с нужной дороги. Откровенно говоря, совсем в другую сторону направились. Знаете что? – обернулся он к друзьям. – Возьмите зайцев и извольте отвезти моей матушке. К вечеру будет отличное жаркое. А я покажу дорогу нашей гостье, пока она окончательно не заплутала в лесах наших. Прошу, полезайте в седло, барышня.

Он проводил ее до дома, и она на прощанье показала картину, начатую в его роще. Обещала подарить, когда закончит. И через несколько дней подарила. Он же в ответ разрешил приходить ей в угодья Стрельницких – писать другие шедевры. Заявил, что в дар больше ничего не примет – за цену достойную приобретет.

Поначалу он ей лишь тем и был интересен. Хорошо ведь и самой начать зарабатывать картинами, а не только отцу подсоблять. Тем более что единственная она наследница отцовского таланта – брат старший живописью не интересовался, женился недавно, привел и без того в тесный дом супругу молодую и думает теперь лишь о скором рождении сына. Одним словом, порадуется батюшка, если у Пелагеи дело на лад пойдет.

Господа Стрельницкие тоже не возражали против того, что сын художницу в имение водит. Вроде даже довольны были ее визитами – радовались, что сын хоть чем-то заинтересовался впервые после возвращения с войны. Пейзажи родные, вот, увековечить хочет…

Несколько раз подкрадывался к ней князь Игнат Альбинский, намеки непристойные делал. Звал и к себе в гости, хихикая при этом, словно полоумный, но всякий раз встречал лишь холодное равнодушие в ответ.

И все бы хорошо, но чем дальше, тем тяжелее становилось на душе у Пелагеи. Сильно уж начал западать в душу молодой Евсей Стрельницкий. А ведь знала она, что помолвка у него скоро.

И, дописав пейзаж со старым засохшим дубом, на котором вдруг прорезалась новая веточка, собралась сказать она Евсею, что не приедет больше. До бала – три дня всего лишь, после бала несвободен станет Евсей. Нехорошо это…

Но Евсей ее опередил. Едва завидел, не дав даже рта раскрыть, выпалил:

– Вчера вечером сказал матушке, что не желаю я жениться на княжне Дарье Альбинской.

Холст с картиной выпал из рук Пелагеи.

– Как… А… И что же матушка? – выдавила она из себя.

– Что-что… – Евсей запустил ладонь в пшеничные волосы. – В крик и слезы ударилась. «Ах, как же можно? Княжна Дарьюшка, птичка наша, из древнего ведь рода, у нее такая родословная! Жениться на ней – честь! Она тебя с войны дождалась! Семья ее не простит…»

– И что, правда, не простит?

Евсей покрутил ус.

– Игната, брата ее, ты имела счастье видеть. У него-то как раз только охота да любовные приключения на уме. Родители Дарьины… Они хоть и старого княжеского роду, да весьма обнищавшего. Вот и хотели породниться с простыми, но богатыми дворянами. А я… Не могу я на ней жениться, не люблю я ее, не интересна она мне. Даже говорить с нею трудно. И с Игнатом – тоже трудно. На охоту с ними ездил, только чтобы Дарью порадовать. Когда мы расставались, детьми же были оба. Хотя я и считал себя мужем взрослым и солидным… – он хмыкнул. – Но, когда вернулся, увидел – не то, совсем не то…

Пелагея молчала. Он посмотрел на нее долгим взглядом.

– А потом – тебя встретил, – добавил он.

– Я не хочу, чтобы ты из-за меня против семьи шел, – проговорила Пелагея, отводя взгляд.

Правду сказала. Одну. Но о другой изо всех сил молчала. О той, что толкала вцепиться в Евсея и умчаться с ним далеко-далеко, где никто не найдет.

– Не из-за тебя, – он сжал ее ладони. – Не только из-за тебя. Ты всего лишь словно занавесу сдернула – показала ясно, чего я хочу и чего не хочу. Но чувствовал я это давно.

– И… – она посмотрела ему в глаза. – Что теперь будет?

– Матушка с батюшкой поостынут. Я им тебя представлю как свою избранницу.

– А если не дадут благословения?

– Дадут. Будут недовольны, но дадут. Но, если бы и не дали, я все равно от тебя не откажусь. Клянусь тебе.

Хотела улыбнуться в ответ Пелагея, да вдруг грудь сжало так, что дышать невозможно. Воздух как будто закончился. И мелькнуло перед глазами страшное и непонятное…

Евсей встряхнул ее.

– Что с тобой такое? Мы будем вместе. Ты разве не рада? Или я тебе не люб?

– Как же не люб… Люб. Очень люб. И рада я. Просто… Померещилось на миг такое… Темно, огонь в печи и возле тебя другая…

Евсей вздохнул облегченно.

– Не бойся. Не женюсь я на княжне Дарье. Пусть хоть земля перевернется.

– Не Дарья, другая… Впрочем, ерунда. Померещилось от жары. И от волнения. Никак не ждала я таких новостей, – она, наконец, рассмеялась.

Евсей ее обнял.

Ноябрь, 1812 год. Евсей

Жарко пылала печь, и все же вокруг было темно. И Евсея знобило, хотя и лежал у самого огня. Он дрожал всем телом, проваливался в забытье, иногда выныривал, чтобы хлебнуть бульона или с трудом, опираясь на плечо – то на крепкое, то на хрупкое – добрести до отхожего ведра. Недавно стал добредать…

Лба его коснулись нежные руки, мелодичный голос что-то сказал. Но он уже не слышал…

Он уже снова был в Москве, оставленной царскими войсками.

Он снова лежал на холодной койке госпиталя, рана на лбу почти затянулась, но он спал крепким сном выздоравливающего, когда кутузовская армия покидала Москву.

Он снова и снова надевал мундир и, шатаясь, выходил на мостовую, навстречу обнаглевшим французам. Он хотел смерти. Но получил не ее…

Он снова брел в колонне пленных, гонимых отступающими французами.

Он снова слышал отголоски битвы французов с войсками Кутузова, что столкнулись под Малоярославцем, не имея возможности прорваться к своим. Одно радовало – прогнали наши французов. Отступали французы дальше…

Он снова и снова хватал с земли мерзлую кору и сухие колосья и заталкивал в рот, надеясь хоть так утолить грызущий нутро голод.

Он снова и снова мерз ночами в загонах для скота, куда их сгоняли на ночлег, снова прижимался всем телом к товарищам и молился, чтобы до утра товарищ выжил, как и он сам.

Он снова и снова думал о побеге, но сил хватало лишь на то, чтобы кое-как переставлять ноги и не падать. Упавших добивали. Да и не упавших – тоже…

Он снова видел на дороге под Гжатском казненных русских солдат, таких же пленных, шедших в колонне перед ними.

Он снова и снова смотрел, как замерзали насмерть товарищи – и ночью, и днем. Их просто бросали там, где лежали.

И он снова и снова решался на отчаянный шаг… Терять нечего. Ночью замерзло еще двое. Вповалку, друг на друге. Он и сам почти окоченел. Почти…

Он снова и снова содрогался всем телом, под двумя трупами прячась, надеясь, что поутру его примут за третий. А если заподозрят обман и пристрелят – тем лучше. Хоть умрет, не бездействуя.

Когда ушла колонна и как нашел его старый Федот, он уже не помнил…

– Приди в себя, любимый мой, поешь, – услышал он девичий голос.

– Снова обморок? Эх, как бы не окочурился к лешему, – уже другой голос, грубый, мужской.

– Не говорите такое, батюшка. Зеркало не врет. Я знаю, он выживет. Я не позволю ему умереть!

Евсей хрипло вздохнул.

Он снова лежал на койке московского госпиталя. Над ним склонялась почему-то Варька…

Сентябрь, 1806 год. Пелагея

Прав оказался Евсей и неправ одновременно.

Батюшка с матушкой его, стиснув зубы, благословение на брак с «бесстыжею художницей» дали, да и то после того, как пригрозил сын на службу военную вернуться и там погибнуть. Но видеть подле себя нелюбую невестку не пожелали.

Сослали молодых в мелкое семейное поместье под Тверью, коим никто толком долгие годы не занимался – заодно и порядок там наведете, сказали. Крепостных крестьян в деревеньке душ двадцать, управляющий поместьем, кучер с двумя лошадьми да дерзкая сенная девка в подарок – вот, что им досталось.

Но Пелагея только рада была.

Даже усадьба в два этажа и пять комнат была для нее огромным дворцом, даже жалкие неухоженные поля, заросшие луга да озеро мелкое казались бескрайними просторами. Сама себе хозяйка, вокруг – природа живописная, воздух чистый, любимый супруг рядом. Никто не указывает, что им делать и как жить. Чего еще желать?

Первое время только и гуляли по окрестностям, верхом катались, дурачились в озере, бегали наперегонки по полям. Пелагея картины писала одну за другой.

Единственное, что покоя не давало: она – дочь городского художника – непривычна была к владению крепостными душами. И если горсткой крестьян занимался муж да управляющий, и дела у них шли вполне даже успешно, то на ней оказалась девка сенная Варвара, одиннадцати лет от роду.

Была она своенравна и непослушна, приказы выполняла с третьего раза, да еще и дерзила в ответ. Без толку твердили Пелагее: высеки ее на конюшне раз-другой, глядишь, послушней станет. Пелагея вроде бы и соглашалась, а как до дела доходила, не умела поднять руку. И вообще, не понимала, как это: живого человека – и плетью? Грозилась только:

– Ох и высеку тебя, девка! Неделю сидеть не сможешь! Ох, получишь…

А девка зубоскалилась в ответ. Они, девки эти, как лошади – чуют слабую руку.

Вскоре понесла Пелагея, и Варвара даже присмирела как-то. Пелагея в награду принялась учить ее письму да чтению. А через девять месяцев у них с Евсеем родился сын, Матвейка. А у кобылы их – жеребенок, вороной красавец, Коршун. Решили, что станет он подарком Пелагее – давно она о собственном коне мечтала.

Родители Евсеевы прислали кормилицу Марфу. Сами не приехали. Батюшка же Пелагеи, напротив, часто приезжал в гости, подарки привозил внуку. А до рождения внучки, что перед Рождеством на свет появилась, не дожил полгода – подхватил лихорадку, да не выкарабкался. Оставил ей картины свои, а дом – старшему брату.

Дочь назвали Анною – в честь старшей из сестер Евсея, юной, стройной и светловолосой. И душою доброй. Бедняжку, после разрыва Евсея с княжной Дарьей Альбинской срочно выдали замуж за брата ее, князя Игната, дабы оскорбленное древнее семейство задобрить.

Князь Игнат приданое получил, жену-красавицу заимел, да и вернулся к охоте, пьянкам и гульбе. Анна иногда писала брату, между строк на жизнь жалуясь.

А Пелагее от того стыдно становилось. Словно виновата она в своем счастье…

Август, 1810 год. Евсей

Узнав, что Евсей с детьми приезжает в родительское поместье, прибыла и сестра его любимая, княжна Анна, с двумя дочерьми. И тем самым скрасила немного его пребывание в отчем доме.

Хотя, как увидел он ее, в первый миг сердце екнуло. Стала полнее сестра, в глазах – вместо задорных искорок тоска стоит, под глазами – тени. А дочери – обе на нее похожи, почти ровесницы Матвея с Аннушкой.

– Прости меня, – сказал он, когда вышли после обеда в саду прогуляться. – Если бы знал я, что из-за меня тебя ничтожеству этому отдадут…

– И что бы ты сделал? – прервала его сестра. – От любви бы своей отказался? Или под пули бы кинулся, как обещал?

Евсей встряхнул головой. Он и сам не знал, что бы сделал. Может, Игната бы пристрелил…

– Ты-то хоть счастлив? – спросила сестра.

– Да, – кивнул он. – Очень. Пелагея – она такая… Ни на кого не похожа. За меня с детьми умрет. И я за них – тоже.

– Вот и славно, – Анна улыбнулась, став на миг юной и светлой, какой он ее помнил. – Значит, не зря все было. А меня бы и так, и так продали по расчету. Может, еще и кому похуже. Хоть ты вырвался.

А на следующий день, когда батюшка с матушкой натискали вдоволь детей, накудахтались над ними, уложили спать и сидели с сыном в гостиной, завел Евсей разговор, ради которого приехал.

– Ежели, – говорит, – хотите и дальше любезных вам внуков видеть, в судьбе и воспитании их участвовать, будьте добры с уважением относиться к матери их, моей супруге. Можете не любить ее, как дочь, но принимайте достойно, как мать своих внуков.

Батюшка, услыхав слова эти, молча запыхтел в усы, хотя по глазам было видно, что и готов бы согласиться, но…

– Значит, матери условия ставить будешь? – вскинулась Елизавета Семеновна, вскочила из кресла, зашагала по комнате, лихорадочно оглаживая темно-зеленое платье. – Значит, испачканная красками грязнуля тебе матери дороже?

– Она. Моя. Жена! – отчеканил Евсей. – Мать ваших внуков! И она ничего вам плохого не сделала. Решение, так вас рассердившее, я принял сам.

– Значит, ты готов внуков нашей любви и заботы лишить ради этой девки поганой? – Лицо матушкино раскраснелось, глаза молнии метали, дышать стала часто-часто, словно задыхаясь.

Александр Николаевич тоже поднялся, оправил желто-зеленый жилет, подергал шейный платок лимонного цвета. Осторожно взял супругу под локоток.

– Душа моя, пойдем в опочивальню. Поздно уже. Завтра утром продолжим разговор этот.

Заодно и поостынут все.

Но продолжить разговор не получилось.

С утра матушка решала дела разные по хозяйству, отец работал с бумагами, сам же Евсей с сестрою Анной в город съездили – купили детям подарки.

А после обеда письмо пришло. Из дома. Писала, как ни странно, Варька:

«Барыня не вилела вас тривожить, но давечя с нею бяда приключилася…»

В тот же миг велел Евсей собирать детей и закладывать карету.

– Мать родную бросаешь! Бежишь к ней по первому слову, – метала молнии Елизавета Семеновна, задыхаясь от гнева. – Да с нею же ничего не случилось, никуда она не падала, вот увидишь! Я же знаю повадки ей подобных. Нарочно от семьи тебя отрывает, змея! Мало ей уже наделанных бед.

И никаких объяснений с уговорами слушать она не желала.

А потому наспех собрался Евсей и молча уехал. Пелагею выхаживать.

О случившемся скандале решил умолчать, но любовь его ненаглядная прижала к стенке няньку Марфу, и та с перепугу все выложила. Да еще и припечатала напоследок: мол, научили на свою голову, крепостную девицу письму.

А потом, поправившись, отхлестала Пелагея по щекам девку Варвару. Впервые в жизни.

Ноябрь, 1812 год. Пелагея

– И да, ежели будешь людям дерзить, высеку на конюшне! – Ранним утром Пелагея собиралась в дорогу и давала последние наставления Варваре.

– Вы только пужаете, барыня, – девка показала белые зубы. – А люди енти только и делают, что едят, едят и едят!

– У них дома сгорели, им идти некуда, нешто не разумеешь?

– Я-то все разумею, – Варька накручивала на палец рыжую прядь, выбившуюся из косы, – да и людям бы совесть иметь надобно. Бонапартия уже метлою поганою назад погнали, пора бы и им возвращаться, свои дома отстраивать. А ежели уж остаются, могли бы и пол за собой подмести, а то все я да я…

– Не капризничай. Нам Бог воздаст.

– Пока не очень-то воздает, – буркнула Варька и шмыгнула носом, – вы уже извелись, барыня, в город ездить к упырю ентому…

Пелагея опустилась в кресло. Вздохнула.

– Да не о себе я думаю, когда говорю, что воздастся. Я представляю, как Евсей мой вот так же бредет где-то, как эти люди. И кто-то открывает ему, измученному, двери, – она улыбнулась. – И зовет к столу. К слову, в городе можно что-то и о нем выяснить, расспросить, какие есть новости…

– Да вы уже расспрашивали, – еле слышно ответила Варька.

И, поймав гневный взгляд Пелагеи, прикусила язык.

В экипаже она, кутаясь в серый заячий полушубок, в который раз перечитывала письма Евсея. Одно за другим. Здесь он пишет о сражении под Смоленском, страшная была бойня, а затем – отступление. Здесь сообщает, что новый главнокомандующий у армии – генерал Кутузов. Здесь говорит, что повысили его в звании – с майора до подполковника – и орден Георгия второй степени пожаловали. Здесь – о битве на Бородинском поле поведал. Здесь – о том, что стали лагерем под Москвой, а его и других раненых в Москву отправили, в госпиталь. И добавил: не волнуйся, мол, рана несерьезная – одной строкой обмолвился о ранении. Так близко был, все бы бросила и примчалась, и Наполеон не стал бы ей помехой… Да только письмо пришло, когда уже горела Москва. Она ринулась было в дорогу – еле удержали ее Варька с Марфою да кучером. Куда, говорят? Там огонь лютует, французы лютуют, двоих детей на кого оставите, барыня?

Насилу дождалась, пока ушли из Москвы пожары, а затем и враги. Вестей от Евсея не было, и Пелагея поехала за новостями сама.

Сначала ей сказали, что госпиталь с ранеными сгорел при пожаре.

Потом говорили, тех пленных, что идти могли, угнали с собой французы.

Спустя дни пришли известия о двух тысячах русских пленных, убитых под Гжатском.

Был ли среди них Евсей? Оставалось лишь надеяться и молиться. И не плакать при детях. Хорошо хоть по дороге в Москву и обратно можно дать волю слезам. И то ненадолго. Не заявляться же в ссудную лавку опухшей от слез?

Московский процентщик должен тебя видеть бодрой и полной сил. Иначе доброй цены за вещи свои вовек не добьешься. Как же быстро закончились запасы… Многие люди бежали от войны, кто-то находил убежище и в ее имении, никому не отказывала Пелагея. Но, когда горела Москва, потоки обездоленных хлынули с новой силой. И снова не закрыла Пелагея дверей – располагали бедолаг в крестьянских домах и в их с Евсеем особняке, под свою крышу брала тех в первую очередь, кто в лечении и уходе нуждался. И всех надо было накормить, одеть, подлечить. И зря возмущалась Варвара – люди помогали по хозяйству, как могли. Носили воду, кололи дрова, варили супы на всех. Да и разъезжались потихоньку, немного в себя придя.