Читать книгу "Аю-Даг"

– Караимы? – Я невольно опустила взгляд на его оголившуюся загорелую грудь. – Кто такие караимы?

– Это такая немногочисленная тюркская народность. – Василий снял рубашку. – Они жили на территории Крыма, Западной Украины и Литвы.

Знать бы еще, что это за тюркская народность!

– Что ты делаешь?

– Знаешь, что это? – Василий указал на голубую воду. – Это называется «Фонтан любви». Видишь, наверху камень напоминает формой сердце и раздваивает поток воды? Я хочу в нем искупаться.

– Вода же ледяная! – Я невольно вздрогнула, хотя здесь, в достаточном удалении от водопада, уже ощущалась духота.

– Люди приезжают сюда из других городов, чтобы коснуться этого места, а я здесь живу и, думаешь, не воспользуюсь таким шансом? – Василий снял ремень с джинсов.

– Ты с ума сошел, – заключила я, хотя меня так и подмывало залезть с ним в воду. Мне становилось жарко, солнце было в самом зените, раскаливая дневной воздух. И даже в лесной тени господствовали горячие порывы ветра.

– Может быть, – усмехнулся Василий и неожиданно прыгнул в воду.

Здесь было достаточно глубоко, хотя можно было разглядеть каждый камушек на дне – такой прозрачной была вода. Василий подплыл к большой каменной глыбе, с которой ниспадали косы водопада.

– Марусь, хочешь ко мне? – крикнул он мне.

– Я еще не совсем потеряла голову… – Я стояла на камне и завистливым взглядом следила за тем, как Василий подставляет руки под потоки воды.

Мне становилось нестерпимо жарко, щеки пылали: от желания, волнения, сомнения и страха. Вода так и манила, но разум останавливал.

– Ну как хочешь. – Василий подплыл к берегу и, встав на выступающий из воды камень, подтянулся ко мне. – Дай мне рубашку, пожалуйста, – попросил он.

Я повернулась за его рубашкой, и в тот же момент на меня полетели холодные брызги. Я вскрикнула и, отскочив, метнула на Василия напускной осуждающий взгляд.

– Что ты делаешь! – Я запустила в Василия ответную порцию брызг.

Освежающие капли стекали по моим рукам, полосуя запястья и падая на колени.

Вдруг Василий подхватил меня, и в то же мгновение мою грудь обдало огнем. Я оказалась в воде.

Она не была такой холодной, как в горной речке, но и теплом не отличалась. Я нащупала на дне скользкий камень и встала на него, держась за Васины плечи.

– Вася!! – Я была в восторге от того, что я все-таки оказалась в воде. – Что ты делаешь! Я заболею!

– Не заболеешь! – Василий поддерживал меня за талию. – На улице сорок градусов – ты пока из воды будешь вылезать, уже высохнешь.

– Да ну тебя! – Я оттолкнула его и поднялась на берег.

Мокрые волосы облепили мой лоб и плечи, легкое светлое платье прилипло к телу. Василий вышел следом. Его черные волосы на голове топорщились ежиком, по телу стекали серебристые капли.

Я села на камень и скрутила волосы – на меня полилась тонкая теплая струйка.

– Заледенела? – спросил Василий, улыбаясь, и опустился рядом со мной. Я не ответила ему, а только отвернулась от него. Какая самоуверенность! Как хорошо, что он проявил самоуверенность. Но я обиженно надула губы, изо всех сил стараясь сдержать улыбку. – Хорошо освежает, правда?

– Нет, не правда, – я резко обернулась к нему.

– Да не говори глупостей! Я же вижу, что тебе понравилось.

Я рывком встала. Нужно было держать себя обиженно и достойно. Я направилась вниз по тропинке. Василий пошел следом, накинув мне на плечи свою рубашку. От легких потоков воздуха по моему телу побежали мурашки. Скоро холод ушел, уступив место разгоняющему горячую кровь учащенному сердцебиению. На мокрые ноги налипала прозрачная пыль. В тот момент мне хотелось одного – отомстить Васе. Я едва сдерживала подступающий смех. Я скинула его рубашку, развернулась, бросила ее ему в грудь и, крикнув, чтобы он убирался со своей самонадеянностью восвояси, побежала по мокрым камням вниз. Справа от меня шумела речка, слева каменные валуны круто поднимались вверх. А я бежала, босыми ногами соскальзывая с камня на камень и с трудом удерживая в правой руке скользкие босоножки. Я вновь ощущала себя дикаркой: волосы крупными завитками развевались, играя на моих плечах и спине, подол платья раздувал ветер, а ноги ступали по влажным камням. Я бежала по лесу, по берегу ручья, я бежала вперед, имея своей целью золотистый просвет впереди, там, где потоки воды скрывались среди камней и кустарников и убегали куда-то вниз. Солнце здесь косыми лучами проникало сквозь густую листву, а впереди я видела единственное яркое окно в этом сумеречном мире.

Я стояла на теплой сухой земле. Острые ветки щекотали мои ноги. Ветер бил в лицо. Я держалась за тонкий ствол дерева, у меня кружилась голова. Яркое солнце било в глаза, ослепляющее, горячее. Тихое «о Господи!» вырвалось у меня. Кого еще мое подсознание могло вспомнить в то мгновение, настолько же ослепительное, как и яркий свет, озаривший его? Совершенство, абсолютное, как истина, сила, вечная, неумолимая, жизнь, дарованная Создателем…

Я стояла на краю обрыва. Далеко внизу, покрытые влажной дымкой и прозрачным светом, зеленым лесом и бархатной травой, ровным каньоном расступились склоны гор. Они были слишком далеко и слишком близко – казалось, я могу дотронуться до них рукой. Это было похоже на живописную картину художника, увидевшего во сне долину врат Рая. Одинокая птица летела между склонами, лавируя, то опускаясь, то поднимаясь. Мне казалось, я лечу вместе с ней.

Я впервые почувствовала, что я дышу. Казалось, мои легкие наполняются золотым воздухом, животворящим, наполненным мелкими каплями сладкой росы. Свежесть, совсем не свойственная этому времени дня, летела мне навстречу, проникая в каждую клетку моего тела. В объятиях ветра я чувствовала себя совершенной, я ощущала себя частью общего потока. Я была неотъемлемой крупицей этого незыблемого мира. Я была птицей, видевшей перед собой лишь голубое небо, золотой диск солнца и ветер – сильный, живительный ветер!

Василий был рядом. Он стоял за моей спиной. Он чувствовал мой восторг и знал, что дар моего красноречия не поможет мне выразить то, что я переживала в тот момент. Казалось, он знал меня лучше, чем знала себя я сама.

Молчание тогда было красноречивее слов. Даже в таком языке, как русский, не могло найтись тех эпитетов и метафор, которыми возможно было бы описать всю красоту раскинувшейся передо мной долины и восторг, переживаемый моим сердцем. Оно вырывалось из груди, изнутри била незнакомая, таинственная сила: казалось, душа обрела крылья и рвалась из грудной клетки на волю, желая познать истинный полет и найти наслаждение вдохновением.

Слова забылись, мысли потеряли свою силу, и только чувства были накалены до предела. Ощущения, передаваемые мозгу каждой клеткой тела, были неповторимы. Чувства считаются человеческой слабостью, но не они ли делают человека по-настоящему сильным? Что может разум, сухое мышление без живительного сока впечатлений? Чувства, как смазка, действуют на сознание, вдыхая в него жизнь, толкая на размышления. Разум – почва, нуждающаяся в питании чувствами.

Как долго мы пробыли в этом месте, я не могла сказать. Время здесь теряет общепринятое значение. Часы измеряются закатами и рассветами, а секунды – вдохами и ударами сердца.

– Это прекрасно, – улыбнулась я, садясь на согретую землю склона. – Я готова часами сидеть вот так. – Я глубоко вздохнула: – Знаешь, я так скучала по родным лицам…

– Это мило.

– Это дорого сердцу.

– Мило то, что дорого сердцу, – просто улыбнулся мне Василий.

– Логично, – я засмеялась.

– Сухая логика душит эмоции. – Василий сел рядом со мной. – Не думай сейчас ни о чем.

– Давно у тебя машина? – спросила я после продолжительного молчания.

– Два года. Знаешь, тебя слишком долго не было… рядом.

– Да… – Я посмотрела на Василия, освещенного лучами уже клонящегося к закату солнца, и, поддавшись порыву, сказала: – Мне так не хватало всего этого. Мне не хватало легкости. Здесь я чувствую себя здоровой и счастливой. Здесь есть все, что мне нужно: свет, тепло, тень, воздух и… ты. Ты замечательный. Спасибо!

– За что? – Василий улыбнулся мне своей широкой улыбкой. – Я показал тебе только предисловие к повествованию, даже не начав читать его, а ты уже говоришь «спасибо». – Он улыбнулся еще шире – ему понравились мои слова.

– Расскажи мне еще что-нибудь, – выдержав короткую паузу, попросила я.

– Из меня рассказчик не очень. – Василий искоса посмотрел на меня и улыбнулся: – Временами. Я больше люблю внимать прекрасным девушкам.

– Ну и ладно, – фыркнула я и добавила, особенно выделив второе слово: – Внимай прекрасным девушкам.

– Знаешь таких?

– Честно? Я – нет.

– Да, жаль, жаль… – театрально вздохнув, пожал плечами Василий.

– Почему? А ты знаешь?

– Найдется пара-тройка…

– А я их знаю? Может, просто не замечала.

– Одну знаешь точно.

– Может, просветишь? – Я села вполоборота к Василию.

– Ее? – Василий хитро сощурил глаза.

– Меня! – Я легонько толкнула его в плечо.

– Ну нет. Могу только ее, прости, – покачал головой Василий.

– Ну, тогда иди и скажи ей, что она прекрасна! – Я наигранно отвернулась. – Пусть ведает, какая она.

– Ты прекрасна, – после недолгой паузы проговорил Василий. – Теперь вот и ведай, какая ты.

– Значит, я не знакома с той, которую знаешь ты… – ответила я тихо.

– Логика есть, – неожиданно серьезно согласился Василий, склонив голову.

Мы сидели так, пока солнце не стало опускаться к предгорьям. Мы разговаривали на самые простые темы, обсуждая то, что видели наши глаза: цвет деревьев, форму облаков, неизвестную птицу, обитателей леса, легенды Крыма. Разговор увлек меня, я была совершенно счастлива в те минуты. Василий смеялся, глаза его блестели в желтом южном свете, загар казался черным в наступающих сумерках. В какой-то момент я посмотрела на него и подумала: как мог он остаться один? Почему мы не вчетвером сидим теперь перед этим прекрасным видом? Почему все пришло к такому заключению?

Мысленно я перенеслась в нашу бухту. Красно-оранжевый солнечный диск касался кромки воды. Мне было двенадцать. Мы сидели на валунах, Митя расположился рядом на гальке и складывал камни один на другой.

– Вот бы всегда так сидеть, – сказала я. – Всегда-всегда. Вот бы остановить время, и чтобы мы остались такими, какие мы есть. Мы бы сидели вот так, смотрели на море, вчетвером, а время бы шло, и все бы обходило нас стороной. Мы бы жили-жили и были бы счастливы.

– Какое это счастье – вечно сидеть на валунах? – спросил Митя.

– Мы бы никогда не старели. – Я повернулась к Мите.

– Нам было бы неимоверно скучно, – сказал Коля. – Хорошо бездействовать, когда ты устал. А так, вечно сидеть и смотреть на горизонт… Он тебе надоест на третий день.

– К тому же камни слишком жесткие, – добавил Митя, усмехнувшись.

– Тебе еще рано бояться старости, – улыбнулся Вася, кинув в меня маленький камушек.

– Когда-нибудь мы вырастем и разойдемся.

– Кто тебе такое сказал? – возмущенно спросил Коля.

– Я часто об этом думаю.

– Какие странные у тебя мысли… – Вася запустил в меня еще один камушек.

– Марусь, не забивай себе голову ерундой. – Каменная башня Мити с шумом развалилась. – Когда мы станем взрослыми, мы так же будем дружить. Все останется по-прежнему.

– Я хочу, чтоб было так! – с жаром воскликнула я. – Мы ведь друзья? Самые настоящие!

– И мы всегда будем вместе! – сказал Коля, театрально вздернув кулак.

Эта сцена детских грез ясно предстала перед моим мысленным взором. «Мы всегда будем вместе». Зачем человек придумал слово «навсегда»? На земле нет вечного двигателя, бесконечной дороги. Даже у такого бескрайне голубого неба есть конец. Если мы говорим «навсегда», значит, мы заранее врем? Не лучше ли всегда помнить, что всему приходит конец, тогда не будет так больно по его наступлении?

Или, может быть, «навсегда» означает человеческую жизнь? Очевидно, узкие рамки нашего восприятия вмещают в такое емкое слово лишь ограниченное значение? Я уже знала, я чувствовала, что то, что мы называли дружбой, развалилось от первого дуновения морского ветра, столь слабого и незначительного в сравнении с той силой, которую несет в себе сама дружба: ветра, название которому – время.

Мы все выросли, детские мечты исчезли, и отношения наши уже не были такими близкими и самозабвенными, какими они были прежде, словно чьим-то дыханием унесло пыль наших мечтаний. Или, быть может, мечты были только моими? Я отдавалась дружбе со всей страстностью, на которую только было способно мое детское сердце, я полюбила этих мальчишек, я привыкла к той жизни, которая растворилась в морской пене, оставив на берегу лишь слабый след прошедшего детства в образе Васи. Но и Вася уже не был прежним. Он не был мальчиком, он стал мужчиной.

Мне хотелось радостей, я все еще горела желанием броситься вприпрыжку по сосновому лесу, прячась от вымышленных чудовищ и дикарей. А меня сопровождало отдаленное эхо моих желаний. Вася был слишком далек от всех этих шалостей, и я впервые почувствовала разницу в возрасте. Что мне от его понимания, тихой задумчивости и решительности, если я не могу, как раньше, вскочить ему на плечи, повалить на песок, засыпать камнями? Весь вид его был воплощением мужественности, руки его были далеки от мальчишеской тонкости, а плечи – слишком широки. Я не могла больше позволить себе вольного поведения по отношению к нему. Почему? Что произошло за эти два года? Неужели я так отвыкла от него? Все проведенные вместе годы закончились скованностью и растерянностью. Я почувствовала, что я стесняюсь его, что боюсь сделать неверное движение, сказать что-то, что выдало бы мою застенчивость.

Василий был необычайно родным и чужим одновременно, и все же…

– Давай никогда не терять связи друг с другом, что бы ни случилось? – вдруг выпалила я невпопад.

Василий удивленно поднял на меня свой проницательный взгляд. У меня внезапно возникла острая потребность в этом его обещании.

– Давай.

– Ты обещаешь мне? – Я помедлила. – Все так странно… Все сильно изменилось. У меня чувство, будто что-то оборвалось. Я не хочу потерять тебя.

– Маша, о чем ты говоришь? – Василий нахмурился.

– Я имею в виду Диму, Колю – то, что с нами происходит. Мы стали другими…

– Я с тобой, мой друг. – Василий обнял меня за плечи. – Я всегда буду с тобой.

Сумерки начали опускаться на склоны гор. Нужно было вернуться к машине до наступления темноты. Лес стал еще более таинственным, чем днем. Он полнился тенями, сухие ветки хрустели под нашими ногами. Мое воображение было перенасыщено. День был наполнен впечатлениями, и мое утомленное сознание уже не воспринимало всей многообразности того воображаемого мира, которым был исполнен вечерний горный лес.

Когда мы уже были в машине, стало совсем темно. Василий включил фары. Мы двинулись по хрустящей дороге в обратный путь. Мы ехали в молчании. Мне вдруг стало неловко за свой порыв. Что заставило меня сказать все это? Мне представлялось, что я произнесла как будто двусмысленные слова. Я посмотрела на Василия. Неясный свет редких фонарей вырывал из темноты его профиль. Было сложно понять, чем заняты его мысли. В отличие от его проницательности, моя находилась в зародышевом состоянии.

Я прислонила лицо к стеклу. В приоткрытое окно задувал свежий ночной воздух. Мне стало холодно. Удивительный контраст: знойный день и холодная, душная ночь. Противоречиво и гармонично было устроено это место. Мои мысли были подернуты дымкой усталости, туманной казалась дорога. Или это стекло запотело от моего дыхания?..

Я плыла на большом белом теплоходе. Вокруг было прозрачно-голубое море. Небо было чистое, сверкало яркое солнце. Теплоход приближался к берегу. Крутой, скалистый берег. Волны ударялись о вертикальную, выжженную солнцем коричневую каменную стену. Когда теплоход подплыл ближе к берегу, я поняла, что стена эта принадлежит большой старой башне, вокруг которой кружат чайки. Я и несколько матросов спустились в лодку и поплыли к этой стене. Приблизившись к ней, я поняла, что это место мне знакомо. Разве могла я раньше бывать в этом диком, заброшенном месте? Основание башни уходило в море, стена была покрыта налетом, походившем на ржавчину. На берегу повсюду лежали отколовшиеся от горы каменные валуны. Однако, несмотря на опустелость места, я хотела сойти на берег.

Вот я стояла на берегу, а передо мной зиял темный вход. Я уже была здесь. Определенно была! Внезапно из черноты входа вышел мальчик. Спотыкаясь о камни, он пошел навстречу мне. Я двинулась к нему, ускоряя шаг. Что делает ребенок в этом заброшенном месте? Я подняла голову. На самой вершине башни, на развалинах, что остались от нее, сидели три чайки. И вдруг меня осенило, что башня – это старый маяк.

Мальчик приближался ко мне, и внезапно я поняла, что это Вася. Только ему не двадцать, как должно быть, а лет восемь.

Вот мальчик остановился и обернулся к морю. Проследив за его взглядом, я заметила слева от себя шарообразный выступ горы. Я находилась в нашей бухте. Но маяк… Откуда здесь маяк?

Яркий свет. Яркий солнечный свет бил в глаза. Я сощурилась. Машина стояла перед домом деда, и свет фонаря освещал подъездную площадку. Я с трудом открыла глаза.

– Мы приехали, – улыбнулся Василий. Он сидел на водительском сиденье вполоборота ко мне. Его лицо скрывала темнота.

– Спасибо за день, – сказала я. – Мне очень понравилось.

Я посмотрела на него в ожидании ответа, но наступила пауза.

Я открыла дверь и вышла из машины.

– Может, зайдешь? – предложила я.

– Уже поздно. Не хочу беспокоить. – Василий положил руки на руль.

– До завтра, – сказала я и захлопнула дверцу.

Машина дала задний ход. Я стояла у калитки и смотрела вслед удаляющимся фарам. Василий уезжал. Два огонька, как маленькие маяки, сверкали в непроглядной ночной тьме. Сравнение это, неожиданно пришедшее в голову, напомнило мне о маяке из сна.

Во всех окнах дедушкиного дома горел свет. Было около девяти часов вечера. Повсюду стрекотали цикады.

Я поднялась на крыльцо. Снимая босоножки, я услышала доносившиеся из кухни приглушенные голоса. Мама и дедушка сидели за столом, мерно потягивая смородиновый чай. Даже здесь я чувствовала его тонкий аромат. Дверные занавески в сенях чуть надувались от легкого сквозняка, но дома все равно было душно.

Попив ароматного чаю, послушав вечерние разговоры, какие обычно происходили у нас после жаркого летнего дня, замученная зевотой и утомленная впечатлениями, я отправилась спать.

Как только моя голова коснулась подушки, я сразу же погрузилась в глубокий сон.

Глава 9

Василий приехал ровно в два часа дня. Я села на заднее сиденье его черного «дефендера», и мы медленно покатили по улице. Мама и бабушка замерли у калитки со смородиновыми листами в руках. Я помахала им в окно, и они направились к дому.

Как только мы свернули на выездную дорогу, которая, петляя, поднималась к шоссе, Василий нажал на педаль газа. Машина взревела и, напрягая, казалось, все свои силы, рванула в гору. Я откинулась на спинку сиденья от внезапного толчка. Василий, улыбнувшись на мое «ой», только еще сильнее надавил на газ. Обернувшись, я увидела, что за нами едет серебристая «шкода», едва заметно моргая раскосыми фарами, а за ней гудит синий старенький «БМВ». Я весело помахала им рукой. За ними, внизу, я разглядела ультрамариновый кусочек моря, а через некоторое время мне открылся вид на весь поселок, который все быстрей удалялся, погружаясь в прозрачный туман.

В зеркале над лобовым стеклом отражались темные глаза Василия, напряженно следившие за дорогой. Его лицо было спокойным, пальцы крепко сжимали руль. Ветер из открытого окна раздувал его рубашку на рукаве. Вдруг он посмотрел на меня, его глаза сощурились в улыбке, а я неожиданно смутилась.

Вскоре мы выехали на шоссе. Машин было мало, и Василий дал волю своему «дефендеру». Сначала слева и справа нас окружала горная стена. Деревья сплошной зеленой массой мелькали за окнами. Солнце редкими лучами проникало сюда сквозь пышную растительность. Но вот мы выехали на извилистую, ярко освещенную ослепляющим желтым светом часть трассы. Слева был обрыв, справа – отвесные скалы, сменяющиеся виноградными плантациями и холмистыми полями. Дорога здесь недавно была отремонтирована, машина неслась по ровному асфальту, а сердце мое замирало, когда на едва ощутимых неровностях «дефендер» взлетал, а я на долю секунды оказывалась в невесомости. Иногда внизу, среди деревьев, мелькали крыши домов, а на фоне темно-синего моря вырисовывались высотки. Но они так же быстро исчезали, как и появлялись, сменяясь необитаемыми скалами и зелеными зарослями.

Я открыла оба окна на заднем сиденье. Ветер со свистом задувал в них, вороша мои волосы и заглушая смех. Я смеялась, глядя на Василия, безуспешно поправляя свои непослушные волосы, – смеялась оттого, что мне было необычайно хорошо.

На поворотах я цеплялась обеими руками за спинки передних сидений, стараясь сохранить равновесие. Дорога лентой убегала вверх по серпантину. Когда мы выехали на открытую площадку, отгороженную от обрыва черно-белыми бетонными блоками, моим глазам предстала бесконечная синева, которую я видела в день своего приезда. Море штормило внизу, волны бились о скалы: я видела белую пену, огибающую береговую линию.

Время от времени я то поворачивалась назад, глядя в заднее окно автомобиля, то высовывалась из окна, энергично отвечая на гудение «БМВ» и «шкоды». Ветер рвал мои волосы и бил в лицо, вынуждая щуриться и задерживать дыхание.

В те минуты я была счастлива. Счастлива так, как иной человек может быть счастлив только раз в жизни. Счастье, восторг и какая-то детская беспричинная радость слились воедино, заставляя мое сердце выпрыгивать из груди. Я неслась вперед, чувствуя, как мотор напрягает все силы и машина с ревом летит навстречу южному ветру.

Как сложно и в то же время удивительно просто устроена человеческая душа! На какую-то долю секунды мне вдруг стало совершенно понятно, о чем два дня назад говорила бабушка и рассуждал дед. Мог ли злой человек испытать тот восторг, что я испытывала в те минуты? И вообще, были ли на земле злые люди? В тот момент мысль эта казалась мне нелепой. Можно ли чувствовать злобу, ненависть, зависть, вдыхая этот чистый, прозрачный воздух, глядя на ослепляющее счастьем золотое солнце, окунаясь в пурпурную дымку, отражающую соленый плеск моря?

Я ощущала, как внутри меня разливается тепло. Проникая в каждую трепещущую клетку моего тела, оно будто заполняло бывшие незаметными до сих пор, но вдруг ставшие явными пустоты. Этот чудодейственный эликсир состоял из смеси внезапного чувства благодарности и глубокого чувства прощения. Я вдруг поняла, что люблю. Люблю, бесконечно люблю жизнь, людей, саму эту волшебную, несовершенную, но призывающую к совершенству землю! На моих глазах вдруг появилась искажающая изображение пелена, и я часто заморгала. Это от ветра, подумала я. На самом же деле это были тихие слезы безмолвной исповеди души.

Позже я задумалась над тем, как на самом деле мало человеку нужно для того, чтобы испытать истинное наслаждение жизнью. Оно не может длиться годами – это невозможно. Оно мимолетно. Одно мгновение, стрелой вырвавшееся из вечности, вобравшее в себя стихийный дух жизни, потоком врывается в открытое окно и бьет туда, где прячется маленький гулкий моторчик. Это мгновение словно приоткрытая дверь в мир без пространства и времени.

Василий включил радио. Из приемника в такт подпрыгивающему сердцу полился джаз. Время пролетело незаметно. Скоро в окно стали влетать уже не горячие, пыльные воздушные потоки, а предвечерняя прохлада.

Вот мы завернули на ухабистую грунтовую дорогу и, проехав по ней чуть больше пяти минут, остановились у каменистого обрыва. Я вышла из машины.

Казалось, что там, за обрывом, ничего нет, кроме голубой небесной пустоты. Но когда я подошла ближе, передо мной раскрыло свою широкую ладонь лазурное море.

Вода в окруженной отвесными скалами бухте имела не привычный темный цвет, а была удивительно прозрачной и голубой. Словно бесконечное шелковое полотно, гладь моря колебалась под легкими набегающими порывами ветра.

Я скорее почувствовала, чем услышала, как ко мне подошла Виктория, произнося слова восхищения. Ветер, дувший с моря, уносил эти ее слова на берег. У меня же было чувство, что я лечу вперед.

Скалистый обрыв под нами круто сбегал вниз и врезался в море, которое ласково гладило неровную береговую линию. Далеко внизу просматривалась пустующая полоса пляжа, а справа, на вершине выступающей в море отвесной скалы, виднелись стены разрушенной старой башни.

Ни души. Казалось, в этом огромном и круглом мире были только мы.

На высоком голубом небе не было ни облачка. Линия горизонта тонула в водах моря. Ветер доносил гулкий крик чаек. На небе я рассмотрела несколько черных точек – чайки быстро удалялись от берега и вскоре растворились в синеве.

– Никита-таки струсил, – громко сообщил Коля, крутя в пальцах ключи от автомобиля.

– Пусть себе дома сидит, – сказал Вадим, прислонившись к капоту «шкоды», и широко улыбнулся: – Ну как, нравится?

– Ты еще спрашиваешь? – воскликнула Виктория.

– Мари, – Вадим в упор посмотрел на меня, – что скажешь?

– Трудно описать словами то, что по-настоящему прекрасно, – улыбнулась я, придерживая рукой волосы, которые раздувал ветер.

– Маша была немногословна, – рассмеялся Дима, – но, черт возьми, как верно сказано!

– Мы были чуть левее, – Вадим рукой указал в сторону. – Но здесь роза ветров такая, что там нас просто сносило. А тут ветер тихий, несмотря на то что площадка открыта. Так что даже ночью не будет холодно.

– Палатки прямо здесь поставим? – спросил Рома, скрестив на груди крепкие руки.

– Нет, – сказал Василий. – Я думаю, надо чуть в стороне. Вон за той скалой есть небольшая роща, а за ней – поляна. Там не будет ветра. К тому же там есть земля, – сидеть на камнях ночью не так уж удобно.

– Разумно, – согласился Вадим.

Мешки с палатками были перенесены за каменный выступ, за которым скрывался небольшой участок земли, с трех сторон окруженный низкорослыми, согнутыми по направлению к солнцу деревьями. Вид, открывавшийся оттуда, был не менее живописным. В просветах между деревьями мелькал широкий горный луг, усыпанный яркими желтыми и красными цветами.

– Здесь прекрасно, верно? – спросила Виктория, когда она, Лена и я расположились в глубоких раскладных креслах в тени широких пляжных зонтов. Мы сидели, обдуваемые нежным бризом, и смотрели в голубую бесконечность.

– Говорят, когда живешь возле моря, привыкаешь к нему и перестаешь обращать на него внимание, – проговорила тихим голосом Лена. – Я не согласна с этим. Я не смогла бы жить без моря. Мне кажется, в нем моя душа.

Виктория, покосившись на меня, подняла глаза к небу. Я отчего-то почувствовала неловкость.

– Моя душа навсегда принадлежит этим местам, – сказала я, чтобы поддержать Лену, прерывая тем самым наступившее молчание. – Я выросла здесь, и самые счастливые воспоминания связаны именно с Крымом.

– Несмотря на то, что ты живешь в таком городе, как Петербург? – вскинула брови Виктория.

– Знаешь, говорят, что дом человека там, где его любят. Здесь я чувствую себя нужной.

– Понимаю, – закивала Виктория.

– У тебя там нет друзей? – спросила Лена.

– Нет людей, которых я могла бы назвать друзьями. Слишком громкое слово для них. Все мои друзья здесь. В школе у меня когда-то была подружка, но она оказалась сплетницей.

– Значит, у тебя не было подружки, – заключила Виктория.

– Значит, не было.

– Как я тебя понимаю! – снова воскликнула Виктория. – Очень сложно найти подходящего человека. А если нашел, то нужно держать крепко и не отпускать.

– Твой человек не уйдет от тебя, – сказала Лена.

– Бредовее мысли я не слышала, – возразила Виктория. – Люди уходят, и, поверь мне, любые отношения, будь то дружба или любовь, нуждаются в том, чтобы их питали. Не будешь стимулировать отношения – потеряешь человека.

– Но есть отношения, которые выдерживают разлуку и время и не гаснут. Это те редкие случаи, когда один человек находит свое отражение в другом.

– Это те редкие случаи, которые находят свое отражение в нередких любовных романах. Это сладкая иллюзия идеальных отношений. В жизни такого нет. Здесь все проще: есть человек – есть отношения, нет человека – нет отношений. А проносить сквозь время… Ты просто забудешь, вот и все. Или встретишь другого человека.

– А представь, что твой любимый человек уезжает, предположим, на год. Но он вернется, и ты это знаешь. Ты забудешь его?

– Начнем с того, что в монахини я не записывалась.

– При чем здесь это? Ведь если ты действительно любишь человека, то время – это ничто. Люди уходили на войну и возвращались через пять, через десять лет. Они ждали друг друга. Они любили, они верили.

– Это разные ситуации.

– Нет. Это были такие же люди, с совершенно такими же мыслями и чувствами, что и у нас. Только сознание у них было другое.

– Что ты хочешь этим сказать? – Виктория приподнялась в кресле и в упор посмотрела на Лену.

– Только то, что сказала. – Лена пожала плечами.

Виктория покачала головой.

– У человека должен быть выбор. Без права выбора человек перестает быть человеком. А если его связать обязательствами, на которые он не подписывался, то узы просто-напросто превратятся в узлы.

– Но у человека еще есть долг, – сказала я.

– А я кому-то что-то должна?

– Ты должна хотя бы самой себе, – тихо сказала Лена.

– С собой у меня проблем не возникает. К тому же мы не знаем, что было сто лет назад. Вера, преданность – да, я это не отрицаю. Но время… Хранить верность вымышленному духу? Я не знаю, что будет со мной через мгновение, а ты говоришь о том, что будет через год. Возможно, дружба еще может пережить разлуку, и то вряд ли, потому что люди имеют свойство меняться. Но отношения между мужчиной и женщиной – никогда.

– Много соблазнов, правда? – Лена сузила глаза, а на губах мелькнула усмешка.

– В каком-то смысле, – утвердительно кивнула Виктория и вдруг улыбнулась: – Девочки, мы ведь женщины. А у женщины всегда должен быть выбор.

– А ты не думала о том человеке, которого ты предаешь?

– Разве речь идет о предательстве?

– Я думаю, да. – Лена внимательно посмотрела на Викторию.

– Я не давала обещаний, а значит, не было предательства.

– Некоторые обещания очевидны и не требуют оглашения.

– В конце концов, я же не буду прыгать из одной постели в другую!

– Но ведь ты изменишь в мыслях…

– Это все идеализированные рассуждения, – отмахнулась Виктория. – Иногда жизнь ставит такие условия, что поступить так, как рассуждаешь ты, просто невозможно. Это жизнь, детка, и нужно ее прожить так, чтобы в старости не остаться у разбитого корыта из собственных иллюзий. Нельзя жить тем, чего нет. Человек тянется к теплу, а от мнимой преданности бестелесному духу веет холодом.